На следующее утро Николай проснулся от звонка мобильного. Увидев номер Исаева, долго думал, отвечать или нет. В конце концов махнул рукой и нажал на зеленую кнопку.

– Николай! – послышался раздраженный голос шефа. – Ты меня слышишь?

– Да, Виктор. Я тебя слышу.

– Ты что, еще спишь?

– Лег поздно. Долго возился с материалами.

– Ты понимаешь, что все сроки прошли? Мне вчера звонили инвесторы. Они просят, чтобы фильм был готов к концу августа и вышел в сентябре. У Волкова в сентябре юбилей – восемьдесят лет.

– Я помню.

– Ты успеешь?

Николай молча растирал свободной рукой шею.

– Николай! Ты слышишь меня? Успеешь?

– Постараюсь.

– Постарайся. Постарайся. Иначе… ты меня знаешь…

Исаев отключился. Краснов все растирал шею и смотрел в одну точку. Он никак не мог прийти в себя. Был заторможенным. То ли звонок Исаева на него подействовал, то ли сон… Точнее, обрывки сна… Он силился вспомнить, но ничего не получалось. Он понимал только, что снилось что-то чрезвычайно важное. Что именно – не поддавалось восстановлению. Какие-то люди. Старинный город. Толпа. Площадь. Женщина посередине площади. Жара…

Кот спрыгнул с кресла, подбежал к Николаю и буквально впился глазами в хозяина.

Женщина… Блудница. Толпа. Иисус сказал: «Кто сам без греха, пусть первый бросит в нее камень». И вот из толпы вышел человек и бросил камень. И второй бросил. И четвертый, и пятый. Каждый из толпы бросал в блудницу камни. Она упала. Ее добивали почти неподвижную. Вся площадь была залита кровью. Люди стали швырять камни друг в друга. Кому-то попали в голову, кому-то в грудь, кому-то выбили глаз, разбили рот. Все было красным. Нежно-золотистая площадь с картины Верещагина становилась алой. Иисус с грустью посмотрел на толпу и медленно побрел прочь… Камни пролетали сквозь него…

Николай поднял голову и посмотрел в окно. Солнце уже взошло высоко над крышами домов. Нужно было вставать и ехать на Ждановскую набережную.

Он что-то уловил вчера, что-то едва различимое. После разговора с Василисой стала складываться, хотя и довольно смутно, далекая картина жизни Вениамина Волкова. Он был вроде бы баловнем судьбы, но, с другой стороны, глубоко несчастным человеком. Никто не знал о его трагедии. Никто не догадывался о том, что творилось у него в душе. Николай начинал понимать всю силу его боли, всю глубину его одиночества.

Андрей отправился в колонию, перенес множество тягот и лишений, но Вениамин пострадал не меньше. Он мучился оттого, что на его плечи кто-то обрушил груз не его вины. Кто-то заставил всех думать, что именно он написал донос на лучшего друга. Скорее всего, Вениамин догадывался, кем был этот человек, и, более того, понимал, что именно он и написал этот донос. Видимо, этот человек был очень близок Вениамину, и он не хотел разоблачать его, не хотел подвергать всеобщему осуждению. Все считали Вениамина предателем, и он принял это, взял на себя чужую вину. По всей видимости, он действительно считал себя в какой-то степени виновным в загубленной судьбе Андрея и принял это наказание без возражений и без попыток самооправдания.

Он понимал, что тоже был виноват в том, что не постарался защитить Андрея, не попытался бить во все колокола, в том, что женился на Саше, что не Андрей Огнев, а он, Вениамин Волков, стал отцом Василисы. Он словно прожил жизнь вместо Андрея. Словно стал его двойником, его более удачной версией…

И каждая книга, которую Вениамин посвятил самоубийцам, наркоманам, маньякам и другим людям с исковерканной судьбой, была о нем, о его почерневшей душе, о его преступлении, о его страдании. Возможно, следующей должна была стать книга о нем самом. Но он так и не успел написать ее…

Все эти материалы, документы, письма, стопки книг, альбомы с репродукциями, фотографии – были материалы для его книги о себе самом, вся квартира на Ждановской была книгой о нем… Одна за другой, словно страницы, комнаты, стены комнат, полки книжных шкафов, поверхность письменных столов рассказывали Николаю ту историю, которую не успел написать Волков. Николай понимал это… Теперь он все четко представлял себе. Но только лишь представлял, чувствовал, собирал по крупицам. Никаких доказательств этому не было. Не было ничего, кроме роящихся в голове сумбурных догадок и ассоциаций.

* * *

После завтрака Николаю пришло сообщение от Анатолия Веселова, того самого отчисленного аспиранта и ассистента, на которого Константин Волков написал докладную в ректорат. Он хотел связаться с Николаем по скайпу. Краснов выяснил, что жил Веселов в Новосибирске, лететь туда было долго, да и бессмысленно, проще было связаться через интернет. Примерно неделю назад он отправил Веселову письмо, тот наконец ответил, хотя по тону письма можно было сделать вывод, что писал бывший аспирант с крайней неохотой.

Николай вбил контакт в поисковик скайпа. Минут через пятнадцать они созвонились. Веселов выглядел совсем пожилым человеком. Жизнь его явно не ласкала. Худощавый, сутулый, в очках с толстыми стеклами, с коротко стриженными волосами, он напоминал тень – серую, едва различимую тень человека.

Его образ вызвал в Николае ассоциацию с далекими 1960-ми, которые остались где-то там, очень далеко, в другой, неведомой ему жизни. Именно не сам образ времени, а впечатление или представление о нем с позиции сегодняшнего дня. Ощущение фантома того времени – не с жизнерадостными, красивыми людьми из советских фильмов, а с их скелетами, с их искаженными спектрами. Мир с тех пор кардинально переменился. Советский и постсоветсткий иллюзион влился в общую феерию позднего капитализма. Тот волшебный мир идеалистических представлений о добром и честном человеке, покоряющем пространство и время, мир за закрытым занавесом остался где-то далеко позади. И вот одна из его искаженных теней возникла перед Николаем в ожидании вопросов.

– Так о чем вы хотели узнать от меня? – спросил Веселов, как только связь установилась.

– Анатолий Сергеевич, что вы можете сказать о Константине Семеновиче Волкове?

– Что я могу сказать? Я? – переспросил Веселов, немного повысив голос и придвинувшись ближе к камере, отчего один глаз Веселова, проступающий через толстые линзы очков, стал гипертрофированно огромным.

– Да. Вы, именно вы, – уточнил Краснов.

Веселов хмыкнул.

– Это человек, который пустил всю мою жизнь под откос. Да и не только мою…

– Поясните, пожалуйста.

– Что пояснить?

– Вы сказали «да и не только мою». Чью еще?

– Откуда я знаю? – Веселов развел руками. За ним по спинке дивана медленно прошел серый кот. Откуда-то издалека, видимо из открытого окна в квартире Веселова, слышался шум стройки.

– Какие-нибудь конкретные примеры у вас есть?

– Нет. Но все об этом только и говорили.

– А ваш бывший руководитель, Леонидов, не ссорился с Волковым?

– Насколько я знаю, они были в постоянной ссоре… Хотя, впрочем, и в постоянной имитации кафедрального товарищества. Думаю, попади вы на заседание кафедры тех лет, у вас создалось бы впечатление, что Волков и Леонидов – лучшие друзья…

– Даже так?

– Да. По сути, Леонидов ничем от Волкова не отличался. Такой же интриган и конформист.

– Вы недолюбливаете его? – удивился Николай.

– А за что мне его любить?

– Он же был вашим руководителем.

– И что? Кого дали в руководители, к тому и пошел. У меня не было выбора. А кафедральная грызня – это то, что прилагается в довесок.

– Мог ли Волков причинить зло намеренно, а не из мести? Как вы думаете?

– Нет. Не думаю, – ответил Веселов с особенной убежденностью. – Он просто делал свое дело. Он прежде всего литературовед, а не злодей из сказки. Не передергивайте вы! А доносы – это побочный эффект. Эмоции. Зависть, желание опередить кого-то или защититься от кого-то.

Николай поднял глаза на экран и вгляделся в лицо Веселова. Тот был по-прежнему мрачен и смотрел на Николая каким-то особенно болезненным взглядом. Кот за его спиной медленно прошел обратно. Он был таким же худым и серым, как и его хозяин.

– Значит, вот оно что…

– Да. Именно так, – подтвердил Веселов.

– Так почему же…

– Что? Почему он писал эти доносы?

– Да.

– Только из самообороны. Чтобы опередить других.

– Других… Кого именно?

– Нет. Этого вы от меня не услышите. Хватит с вас Леонидова. Если хотите, узнавайте о других от него или самого Волкова.

– Хорошо… Я понимаю… А что вы можете сказать о жене Вениамина Волкова?

– Александре?

– Да.

– Прекрасный специалист по итальянской литературе. Тонкий, несчастный человек, раздавленный обстоятельствами.

– Обстоятельствами? Не конкретными людьми?

– Конечно, нет.

– Какими обстоятельствами?

– Я прошу вас. Есть же какие-то грани, за которые нельзя переходить. На такие вопросы может ответить только она сама… Или ее дочь…

– Я вас понял.

Шум, доносившийся из квартиры Веселова, прекратился. Стало тихо. Только слышалось невнятное мяуканье кота.

– А как сложилась ваша судьба? – спросил Николай, не надеясь услышать ответ на этот неприятный вопрос.

Тем не менее после нескольких секунд молчания Веселов заговорил:

– Вернулся в Новосибирск. Всю жизнь работал в школе. После 1991 года было тяжело, еле сводил концы с концами. Сейчас более-менее. Я на пенсии, но продолжаю работать в школе. Я нужен моим ученикам. Они нужны мне. Жизнь продолжается. Несмотря ни на что.

Когда экран скайпа погас, Николай еще долго смотрел в черноту ноутбука. В голове звучал голос этого человека из прошлого, из документов, писем и фотографий. Он был живым, этот человек, у него тоже был кот, были ученики, он по-прежнему занимался своим делом и не держал ни на кого зла.