Николай очнулся от того, что кто-то что есть силы тряс его за плечо. Он услышал голос Василисы, он долетал откуда-то издалека, вибрировал, расплывался.

– Николай, вы слышите меня? Николай… – шептала Василиса.

Краснов попытался открыть глаза. Яркий луч света ослепил его. Он инстинктивно зажмурился.

– Николай, что с вами? – Голос Василисы стал более отчетливым и громким.

Краснов зашевелился, тщетно попытался привстать. Все тело было каким-то неподъемным, тяжелым. Ноги и руки не слушались. Когда ему все же удалось открыть глаза, он действительно обнаружил перед собой Василису. Она стояла на четвереньках и смотрела ему прямо в лицо.

Он лежал посреди гостиной. Недалеко от него стояла старая бутылка с портвейном, валялось одеяло в клетку, ложка и опрокинутая чашка. Где-то под диваном он заметил краешек листа бумаги.

– Что случилось? – спросила Василиса и присела на пол. – Я еще вчера забеспокоилась. Звонила вам, звонила… Вы трубку не брали. Вот, решила приехать, а тут вы – на полу, без сознания. Я страшно перепугалась. Что произошло?

– Сам не понимаю… – прохрипел Краснов. – А почему я здесь?

Василиса удивленно приподняла бровь.

– Что значит «здесь»?

– Почему я здесь, а не в соседней комнате?

– В соседней? – переспросила Василиса. – Наверное, потому, что она закрыта.

– Но я ведь вошел в нее!

На лице Василисы проступило удивление, смешанное с крайним беспокойством.

– Вошли в нее? Вы ее взломали?

– Ничего подобного. Нажал на ручку, дверь и открылась. Оттуда все время кто-то кричал. Потом меня позвали. Я услышал свое имя… Понимаете?

Василиса улыбнулась, дотронулась до его руки.

– Вы просто устали, – тихо сказала она.

– Но я был там!

– Это невозможно.

Краснов попытался встать. Ноги расползались. Затылок болел так сильно, как будто накануне его ударили чем-то тяжелым по голове.

– Куда вы? – воскликнула Василиса.

– Я сейчас вам докажу.

– Подождите!

Ему удалось наконец подняться. Ноги не слушались, но он упорно продвигался к двери. В коридоре, опять как вчера, то и дело прислоняясь к стене, он дошел до соседней двери и нажал на ручку. Дверь была заперта. За ней не было ни звука.

– Ну что я вам сказала, – тихо отозвалась Василиса, которая, как оказалось, шла за ним следом. – Пойдемте, вам надо присесть на диван. У вас кровь на затылке запеклась, волосы слиплись… Я сейчас принесу что-нибудь холодное. Нужно сделать компресс.

Василиса пошла на кухню. Краснов смотрел ей вслед, не говоря ни слова, и ничего не понимал. Он поднял руку, дотронулся до затылка и нащупал шишку… Вспомнил, как, падая с подоконника, ударился о батарею. И еще отчетливо помнил голос мамы. Он увидел ее лицо, вспомнил, как она стояла там, в соседнем доме, в открытом окне, и звала его… Но этого не могло быть. Ей было уже почти семьдесят, а там, в окне, она была совсем молодой, как на фотографиях ее студенческой поры. Она жила сейчас в Нью-Йорке со своим вторым мужем и не могла быть здесь вчера вечером. Значит, это был сон. Жестокий, очень болезненный для него сон. И такой реальный, буквальный, гиперреалистичный…

Николаю вдруг стало так больно и так тошно. Он вспомнил о том недопонимании, которое постоянно присутствовало между ним и матерью. Вспомнил, как она оставила их с отцом в самый сложный момент, в середине 90-х, и ушла к другому мужчине. Вспомнил ссоры, крики по телефону. Вспомнил похороны отца, на которые она не приехала… Вспомнил, как прошлым летом, во время отдыха в Сан-Франциско, где у ее мужа был небольшой дом у моря, они крупно повздорили, а потом не созванивались полгода.

Ему вдруг стало страшно. Он захотел увидеть или, по крайней мере, услышать ее. Прямо сейчас, в эту секунду. Он достал телефон и судорожно стал искать ее номер. Нажав на кнопку, долго слушал гудки. Никто не подходил. Видимо, она ушла из дома и оставила телефон на письменном столе. Она часто так делала. И его это всегда страшно злило. Звонок рассоединили. Он положил трубку в карман.

Вернулась Василиса с мокрым полотенцем. Она взяла его под руку и повела в гостиную. Там она усадила Николая на диван и приложила полотенце к его затылку.

– Держите. Сейчас полегчает.

И тут он заметил, уже во второй раз за несколько месяцев их общения, широкий шрам на ее правой руке, не с тыльной стороны, а с внешней. Чуть выше виднелся еще один, поменьше, но намного глубже, чем первый. Василиса заметила его взгляд и поспешила закрыть шрамы рукавом жакета. Краснов понял, что она все время скрывала от него этот шрам, не хотела показывать. Очевидно, это не были следы попытки самоубийства, это были зарубцевавшиеся раны от насилия. Кто-то очень давно, судя по состоянию шрама, нанес ей сильный удар, возможно даже ножом.

Василиса растерянно и как-то беспомощно смотрела на него. Она случайно выдала свою тайну. Ей было неприятно, что эта завеса приоткрылась и Николай стал свидетелем того, что не предназначалось для его глаз.

– Вот… Упала с велосипеда в детстве…

– Ничего не нужно объяснять, – тихо сказал Николай.

Василиса покраснела, опустила глаза.

– Скажите, Василиса, значит, первый муж вашей мамы попал в колонию?

Василиса вся вспыхнула. Казалось, она сильно испугалась этого вопроса. Но, по всей видимости, была рада, что Николай отвлекся от шрамов на ее руке и перешел к другой, хотя и не менее неприятной теме из прошлого.

– Да, – ответила она. – Он провел несколько лет в колонии.

– За что?

– На него написали анонимный донос. Обвинили в критике советского строя, даже в хранении валюты.

– Валюты?

– Да. Американских долларов, кажется…

– А известно, кто написал на него анонимку?

Краснов пристально посмотрел на нее. Она опустила глаза и молчала.

– Василиса…

– Конечно, известно! – сказала она с отчаянием в голосе. – Все считают, что отец написал! Зачем вы спрашиваете? Вы же и так это выяснили! Догадались обо всем!

– Простите…

– Да что уж там теперь…

– Зачем же он это сделал? Ведь, как я теперь понимаю, Андрей – это тот самый друг, на которого намекают его недоброжелатели. Тот самый, о котором писали в 90-е в газетах в связи с так называемым разоблачением вашего отца?

– Сделал? А что, вы действительно верите, что он мог это сделать?

– Так это не он?

Василиса смотрела на него с укором.

– Не знаю, – сказала она наконец. – Я ничего об этом не знаю, кроме того, что он попросту не мог этого сделать.

– Почему не мог?

– Почему? Да потому, что Андрей был его другом. Даже больше чем другом. Их что-то связывало. Сильнее родственных уз даже. Что именно? Я не знаю. Не спрашивайте меня об этом. Но он не мог. Я всегда это понимала.

– Они с вашим отцом учились вместе?

– Да. С пятого класса, кажется. Потом и на филологический факультет вместе поступили. А потом и маму встретили на какой-то вечеринке. С тех пор их дружбе настал конец. Мама выбрала Андрея. Отец не находил себе места. Ревновал. Даже непонятно, кого и к кому. То ли маму к Андрею, то ли наоборот. Это было помешательство, понимаете? Сумасшествие, которое пустило всю его жизнь под откос. Если бы он не стал писать свои романы и копаться в человеческой психологии, думаю, он попросту спился бы или завершил свои дни еще каким-нибудь не очень пристойным образом…

– А как узнали про донос? И откуда это пошло, что именно он его написал? – спросил Николай, все крепче прижимая прохладное полотенце к ссадине на голове.

– В 1984 году пришло анонимное письмо, в котором кто-то обо всем написал маме, – сказала Василиса. – После этого, собственно, мы и переехали в квартиру ее матери, моей бабушки, на канал Грибоедова.

– А Андрей не давал о себе знать?

– Он написал отцу, рассказал о своей жизни. Вроде бы простил его. Он узнал, что отец написал на него. Кто-то и ему обо всем рассказал…

– Ваша мама?

– Нет. Думаю, тот же человек, который прислал письмо маме.

– Возможно… А маме Андрей писал? Пытался связаться с ней?

– Нет. Никогда.

– А отец признавался в том, что он написал донос?

– Нет. Хотя и не отрицал…

– Интересно…

– Да. Он не оправдывался. Не говорил ни слова в свою защиту. Он словно был рад тому, что все в его кругу считали его доносчиком на собственного друга. Что отвернулись от него в 1990-е… Доказательств не было, но все же находились те, кто пытался сделать эти слухи достоянием общественности. У него было много врагов.

– А вы сомневаетесь в его вине?

– Сомневаюсь. Всегда сомневалась. Ведь кроме того письма, которое пришло маме в середине восьмидесятых, ничего не было. И письмо это было голословным. Никаких конкретных доказательств. А отец молчал. Как будто не хотел выдавать кого-то. Мне кажется, он точно знал, кто это сделал. Он как будто чувствовал свою вину и считал эту молву о его предательстве достойным наказанием за страдания, которые он невольно причинил Андрею, а также за свое благополучие.

– И как вы думаете, кого он не хотел выдавать?

Василиса отрицательно покачала головой:

– Я не знаю…

Она молча смотрела на него. За окном слышались громкие крики чаек. На губах Василисы стала проступать едва заметная улыбка.

– Вам легче?

– Да. Немного. Нужно поехать на телевидение. А вы? Вы сейчас куда? Я вас подброшу.

– Да не нужно. Я в университет.

– Ничего. Это рядом. Отвезу вас и вернусь на Петроградку.

– Ну хорошо.

Когда они спустились вниз, было уже около двенадцати. День был пасмурный. Накрапывал дождь. Николай думал о коте, который ждал его дома. Он остался и без ужина, и без завтрака. Но делать было нечего. Необходимо было дать срочные задания помощникам, сделать важные звонки и запросы.

Все начинало проясняться. Завеса словно бы приоткрывалась. И то, что он видел теперь, было совсем не таким, как он ожидал в начале своего пути. Образ честного, смелого, бескомпромиссного писателя, этакого бунтаря конца 1980-х начинал вибрировать, искажаться. За маской искателя правды и разоблачителя человеческих пороков, возможно, стоял такой же грешник, как и те, которых он (вероятно, не без основания) обвинял в преступлениях перед человечеством. Он так же, как и те, кого он старался уколоть, предавал, оговаривал, подвергал опасности, возможно, причинял физическую боль. Или это было лишь чьей-то чудовищной инсинуацией? Клеветой? И он страдал за чужой грех?..

Краснов понял, что Волков был не тем, за кого его принимали (и его фанаты, и его враги). Ему предстояло найти настоящего Волкова. Познакомиться с ним и понять, что со всеми этими новыми знаниями делать дальше. Кроме того, самым кровоточащим, отталкивающим в этом расследовании было то, что при ближайшем рассмотрении фигуры Волкова (а помимо Волкова и всех тех, с кем он был связан) в сознании Краснова рефлекторно начинали всплывать давно вытесненные его памятью факты из его собственной биографии. Вспыхивали события конца 1980-х – начала 1990-х годов. И эти воспоминания причиняли нестерпимую боль. Эту боль было не унять. Она сопровождала процесс поиска. И чем дальше он продвигался, тем нестерпимее она становилась.