Наконец-то наш поезд дополз до очень долго ожидаемой конечной станции «Вылезайка», хотя обычно ее именуют Суражевкой. Потому как основали ее в тысяча девятьсот первом году три «отца-основателя» со чады и домочадцы из Суражского уезда Черниговской губернии. Типа в память об исторической малой Родине. Хоть все первопроходцы были плодовитыми и многосемейными, да еще новые пилигримы прибывали, но несмотря на это, через два годика на двадцать пять дворов приходилось всего лишь около семидесяти человек, не считая крупного и мелкого рогатого скота.
Вот так и жили бы они тихо, дружно и счастливо, охотились, рыбачили, хлеб растили, но прилетела благая весть-сенсация о том, что железную дорогу тут строить будут, – и началось! На девятьсот одиннадцатый год в селе проживало уже под две с половиной тысячи человек, причем черниговские бесследно растворились в интернациональной массе русских, белорусов, татар, ну и, конечно, китайцев с корейцами, куда ж без них-то. В шестнадцатом году населения – уже за семь тысяч. Напрочь забывших, что такое крестьянский труд.
Вот паровая лесопилка, винный и пивной заводики, куча забегаловок, фотосалон, парикмахерская, постоялые дворы, гостиница для благородной публики и аж целых сорок восемь магазинов, среди которых, между прочим, «Кунст и Альберс» и «Чурин и Ко», испытывающих друг к другу ту самую незамутненную и всепоглощающую ненависть, которую могут испытывать только истинно русские купчины к германским буржуям, – это да, это – цивилизация, среди великолепия которой затерялись пара церквушек, больничка и полицейский околоток. А все остальное… Так, ерунда, пыль под ногами…
Всю вышеперечисленную информацию я получил перед отъездом от Павлова, который напряг свой аналитический отдел, и они составили для всего маршрута постанционные справки вплоть до фамилий разных начальствующих и просто значимых людишек. Но даже они не могли предугадать того, на что я сейчас смотрел, как баран на новые ворота, слыша за спиной еле сдерживаемый хохот Ильи и Гордея… Нет, мне просто интересно, это вот так вот выглядит тихо ползучая китайская экспансия? Или пока мы тащились по рельсам за нашим паровозом, нас обогнала реформа правописания?..
Над грязными дверями не менее грязной и зачуханной избы висит вывеска, криво написанная русскими буквами на незнакомом языке. «Дишовастолова Абеды и Ужын Чай». Охренеть! Данон и Кюба однозначно нервно курят в сторонке…
Мы разгрузились в тупичке, куда наши теплушки загнали, отцепив от состава. Потом, оставив «сторожей», отправился со своими замами поглядеть на местную цивилизацию. Семейство Яковлевых в полном составе двинуло сначала за нами, потом – по лавкам и магазинам.
Я все-таки успел связаться по телеграфу со следующей станцией, но, когда прибыли туда, местные только руками развели. Багаж отставших от поезда за время перегона каким-то непостижимым образом растворился в воздухе. И никто из соседей-попутчиков не углядел, как это произошло. Наверное, за долю малую. Больше всего этому опечалился Ванятка, ни разу в глаза не видевший этих узлов с рухлядью. Алена же вполне спокойно подвела итог фразой «Господь дал, Господь взял».
На всякий случай отправил вместе с ними пару наших ребят, одних отпускать не рискнул, тут нравы – Доусон нервно курит в сторонке. Есть деньги – можно все. Нет денег – можешь песочком заплатить, золотым, само собой. Не опасаясь ни полиции, ни чиновников, приставленных бдеть, чтобы все в казну капало. Но в кабаке тебя опоят, обсчитают и обыграют, у «веселых» девок по карманам пробегутся, пока в томной неге валяться будешь. А могут и просто по голове чем-нибудь тяжелым приласкать, благо, Зея рядом, до Амура всего-то верст сто восемьдесят по течению, а там и до Тихого океана недалече…
Не успеваю прокомментировать уровень грамотности местного населения и диагноз писавшего вывеску, как сзади раздаются торопливые шаги, на звук которых и оборачиваюсь… Ешкин-Матрешкин! Етишкин-Шишкин! Едрид-Ангидрид!.. Что-то там еще было, но – не помню, буквы кончились!..
Передо мной стоит собственной персоной амурский казак! Весь такой празднично сияющий! Шаровары с желтыми лампасами заправлены в зеркально начищенные сапоги, гимнастерка со «старлейскими» погонами, фуражка с желтым же околышем сбита на затылок, выставляя на всеобщее обозрение шикарный чуб. Потертая казачья портупея, слева шашка с «клюквой» в видавших виды ножнах, справа кобура с трофейным «люгером», на груди над медалями серебристо блестят два Георгия. А еще ярче в улыбке от уха до уха из-под шикарно закрученных усов блестят никогда не знавшие стоматолога тридцать два зуба… Его благородие сотник Дмитрий Парфенков, он же для узкого круга посвященных – Митяй, он же – Рэмба!.. В десяти шагах сзади переминаются с ноги на ногу трое казаков такой же раскраски…
– Здравствуйте, господа! Не вы ли инженером Буртасовым будете? – игнорируя меня, Митяй, явно играя на публику, обращается к Илье, обрядившемуся по случаю и для конспирации в свой горный мундирчик и нахлобучившему на голову соответствующую фуражку.
– Да, это я, Буртасов Илья Алексеевич. – Мой зам с ходу принимает правила игры. – А вы кто будете?
– Кумарского станичного округа Уссурийского казачьего войска сотник Парфенков. Назначен в охранение и сопровождение вашей экспедиции.
– Очень приятно, господин сотник! – Илья протягивает руку, продолжая ритуал. – Вас по имени-отчеству как величать прикажете?
– Дмитрием Андреевичем. – Митяй отвечает на рукопожатие и поворачивается ко мне, продолжая спектакль.
– Рад знакомству, Дмитрий Андреевич! Позвольте представиться, Пупкин Порфирий Дормидонтович, заместитель начальника экспедиции. – Теперь моя очередь поручкаться.
– Очень приятно, Порфирий Дормидонтович!.. Пупкин… Пупкин… – Казачина весело скалится, в глазах озорные бесенята аж по три в ряд прыгают. – Где-то я слышал эту фамилию… Ах, да, когда германца воевали, точно!.. Только вот не припомню уже из-за чего именно. Наверное, по мелочи какой.
– Да-с, бывал на фронте, до штабс-капитана выслужился, ныне же в отставке. Кстати, встречал там похожего на вас казачонка. Митяем, кажется, его звали. Раззвиздяй был еще тот…
– Ну, что ж, господа, будем считать знакомство состоявшимся. – Буртасов, еле сдерживающий улыбку от уха до уха, на правах начальства прерывает упражнения в эзоповом красноречии.
– Павло, Андрей, кликните Антоху, пусть телеги подгоняет, да проследите за погрузкой. Михайла, дуй к нашим, передай сбираться, через часок-другой выступим. – Митяй быстро раздает указания своим казакам, затем снова оборачивается к нам: – Илья Алексеич, скажите вашим, чтобы грузились, потом пущай на постоялый двор подходят. Позавтракаем да в путь тронемся. А мы с вами прям сейчас туда и направимся, чайком малость побаловаться…
Дорога кажется узенькой ленточкой, случайно прокинутой среди вековой тайги. Мы не спеша проезжаем мимо высоких стен всех оттенков зеленого цвета. Изумрудные сосны, ярко-зеленые пихты, их здесь огромное количество, но они только создают светлый фон, на котором красиво оттеняются высоченные темно-малахитовые ели…
Митяй, после того, как в трактире заняли отдельный кабинет и поздоровались уже по-настоящему (пальцы до сих пор слегка ноют, надеюсь, что и у него тоже), ввел нас в курс дела, авторитетно разъяснив городским никудышникам, что хоть по прямой до станицы менее сотни верст, но тайга на то она и тайга, чтобы внушать всем посетителям чувство собственной никчемности. А посему намотаем мы на свои кирзовые «спидометры» как бы не в два раза больше. И хорошо еще, что полпути на телегах проедем. Никого особо это не расстроило, вон, полесские болота излазили в свое время, чем приамурская тайга хуже?
Что же касалось спектакля, устроенного возле «Дишовастолова», Митяй решил перестраховаться потому, как вокруг нас уже засуетились разные не очень заметные, но ужасно любопытные личности из «Собачьего ящика» – криминальной слободки на краю села. И теперь слушок расползется, что пришлые «гости» не сами по себе, за них, ежели что, станица Береинская впишется. Да так, что никто обделенным не уползет.
Народ, закончив погрузку, с превеликим удовольствием позавтракал уже не консервами или кулешом, сваренным на ходу, а очень даже аппетитными вкусностями, приготовленными профессиональной трактирной стряпухой, и после короткого перекура наш караван тронулся в путь. Причем личного состава увеличилось на три персоны. Тимоха вдруг попросился с нами и далее, мотивируя тем, что на переселенческом пункте теперь их законопатят неизвестно куда, а мы вроде как знакомые и даже местами – друзья. На мое предупреждение о том, что едем на самую границу и на месте сидеть не будем, они с Аленой и Ваняткой просто махнули руками, сказав чуть ли не хором: «Все в воле Господней»…
Как писалось в одной умной книжке, «дорога – комплекс инженерных сооружений либо полоса земли, предназначенная и используемая для движения в установленном порядке транспортных средств и пешеходов». То, что считалось дорогой здесь, соответствовало вышесказанному лишь одним признаком – направлением движения. Да и оно, направление это, соответствовало больше народной присказке «как бык поссал».
Из всех дорожных развлечений нам были доступны только три. Свежий воздух, настоянный на таежном аромате, и бездумно-ленивое наблюдение за неторопливыми облаками, проплывающими над головой. Первым мы дышали, вторым занимались из положения полулежа, удобно устроившись во второй телеге на мягких мешках. И слушали третье, нашего возницу, по совместительству старшего над обозниками. Именно того Антоху, которого упоминал Митяй. Только вот вместо стандартного русского детинушки мы увидели представителя одной из местных народностей, невысокого коренастого мужичка, которому можно было дать и тридцать пять, и пятьдесят годиков, а то и больше. Черные волосы, еще не помеченные сединой, узкие смешливые глаза, обрамленные сеткой мелких морщин, и почти незакрывающийся рот.
По-настоящему звали его Антанай, но на Антоху он тоже отзывался без какого-либо неудовольствия. И как только телега тронулась, началась беседа ни о чем. Возникло такое ощущение, что ему даже собеседники не нужны, разговор очень был похож на «что вижу, то и пою». Поначалу Илья, как более молодой и любознательный пытался поддерживать беседу, но через часик опустился до утвердительных или вопросительных междометий. Митяй потихоньку отстал и теперь ехал рядом с Гордеем и его парнями, причем разговор там был действительно интересный, судя по взрывам хохота. Им было что рассказать друг другу.
Ну, а я, вполуха слушая неумолкающего гида, впадаю в какое-то дремотно-блаженствующее состояние, будто бы сливаясь с шепотом ветерка в высоких вершинах, с запахом хвои и летнего ельника, с веселыми чвирками мелких жизнерадостных пташек, с тихим ритмичным скрипом тележных колес… И даже монотонная лекция по истории здешних краев от Антохи-Антаная воспринималась на уровне комариного писка…
– …Пришли годиков десять, да пять назад. Издалека, аж с самой Румындии. Оне в бога вашего верят-то, да не так. Вот и убежали от царя. А опосля он их миловал, оне сюда-то и пришли. Землянки порыли, потом дома себе строили, да смехом только. Жерди в землю вбивали и землицей обмазывали. Ну, а потом научили их как надо. И сельцо свое назвали, как тама – Климоуцами. Эт, значитца, «круча» на ихнем… Речка тама Талалями зовется, вот и выселок тако же прозвали. Туда казачки с-под Симоновского хутора отселились. А потом и другие людишки за землю присели-то… А сами мы-то гуранами будем. Эт от прозванья села так зовут. Ране тама стойбище бурятское было, потом две русские семьи прижились, потом ешо добавилось. Переженилися промеж собой, вот новый народец и появился. А так по-нашенски гуран – то козел по-русски…
А потом я перестал слышать и это. В голове поселилась звенящая пустота, и будто всплыло ниоткуда: «Здрав будь, человече. Доколе не нарушишь наших законов и обычаев, будь гостем». После чего неожиданно зачесалось то место, куда несколько лет назад нанес Велесову лапу дед Мартьян…