Всегда хочется начать рассказ с «жил-был». Почему-то так повелось. Но в нашем рассказе этого не будет. Просто потому, что ни к кому не относится это «жил-был». А просто – стояла во дворе скамейка. Обычная, садовая. Её поставили жители дома, они очень гордились ею: в других дворах либо надо было просить управленцев поставить скамейку, либо вообще их не было.

А тут и мамы с малышами посидеть могут, и люди преклонного возраста, которые уже не могут долго ходить, могут присесть, воздухом подышать.

Скамейку делали самые мастеровитые мужчины в доме: они собрались, обговорили, что и как надо, в складчину купили всё необходимое и сделали. И теперь эта скамейка была и гордостью двора, и необходимым атрибутом.

Скамья удалась на славу: широкая, с удобной гнутой спинкой, вся пропитанная специальной жидкостью от гниения досок. Загляденье просто!

И скамейка всё это чувствовала: уважение к ней, гордость за неё и за тех, кто её сделал. Сколько душевного тепла люди в неё вложили! И решила она служить этим людям вечно – из благодарности за данную ей жизнь.

Скамейка всегда приветливо изгибала спину, чтобы старикам было удобнее сидеть, немного присаживалась, чтобы малыш смог залезть и тоже посидеть на ней. И всё ей доставляло удовольствие. А сколько горячих признаний в любви она слышала летними вечерами! Иногда, правда, и ссоры были, но скамейка так многозначительно начинала поскрипывать, что ссоры как-то сами собой прекращались. А ей того и надо было: чтобы вокруг любовь, детский смех и гармония.

Детворе всегда было веселее играть вокруг неё, и взрослые обычно смеялись, рассказывая свои истории. Все любили эту скамейку, называя её «Наша». Она и была «нашей»: всегда за всех переживала, следила, чтобы никто не упал с неё.

И создавала ту особую дворовую атмосферу дружбы, которая и отличала этот двор от других.

Но время шло, скамейка, не замечая этого, старела. Вот уж и скрип стал громче, и ножки пошатываться стали.

Тогда управленцы дома, которые в нём и не жили, купили несколько больших чугунных лавок – таких, которые «на века». Поставили их. И прекратился детский смех – кое-кто упал с неудобной лавки, расквасив нос, – и влюблённые перестали там перешёптываться.

Хотели старую скамейку на свалку увезти – жильцы не дали. Починили, подвинтили, покрасили. Стала она опять как новая.

И осталась она стоять, гордая, на страже интересов «своих людей». И по-прежнему именно на ней звучали слова любви и детский смех.