Зверски уставший ко вчерашнему вечеру, я искренне верил, что нынче вернусь в уютную спаленку того же крестьянского дома и усядусь за крохотный стол из сосновых досок писать, пока Сфидо похрапывает на тюфяке. В действительности я (что следовало бы предвидеть заранее) снова среди бесплодных, укрытых снегом холмов, охочусь на остатки орды дюко – разбитой, сломленной, и – кто б сомневался! – после решающего сражения с нами расшибшейся в мелкие брызги, словно волна, о невеликий, но твердый утес Новелла-Читты. Впрочем, об этом – после, в свое время.

Мору и Эко мы еще не нашли, однако я питаю большие надежды на завтрашний день. Вполне возможно, оба уже с Инклито. Молю богов, чтоб так оно и случилось.

Ну а сейчас я хотел бы начать повествование о сражении, причем интересного, захватывающего, героического тут хватит на все до единого перья из крыльев Орева, но прежде должен, обязан упомянуть (и абсолютно правдиво, хотя держаться правды здесь нелегко) о том, что случилось вчера, перед тем как я отправился спать.

Пообещав тебе вразумительный рассказ о сражении, я поднялся, закупорил скляницу с чернилами и принялся вытирать перо, но тут в дверь постучалась старуха-хозяйка, каждый вечер, проведенный мною в сем доме, предупреждавшая, что вот-вот ляжет, и спрашивавшая напоследок, не нужно ли нам чего-нибудь.

Я ответил, что мы ни в чем не нуждаемся и вообще устроены куда лучше тех, кто столь благородно бился с врагом, однако не поместился под ее гостеприимным кровом. Хозяйка поблагодарила меня за похвалу и двинулась в обход комнаты, по обыкновению всех женщин без исключения поправляя всевозможные мелочи, бормоча что-то себе под нос, кашляя, совсем как я сам, однако в каждом ее движении (хотя меня это в то время нисколько не удивило) чувствовалось изящество, грация, навевавшая смутные воспоминания о тебе, Крапива, а после еще более смутные воспоминания о Вечерне, и Пижме, и Взморник, и Гиацинт, а может, попросту обо всех женщинах, особенно женщинах юных, которых мне доводилось знавать в разное время и в разных краях, и тогда я, стаскивая сапоги и снимая ризы, искренне, от всего сердца пожалел, что у нас нет дочери… хотя нам с тобой зачастую едва удавалось прокормить имевшихся детей – мальчишек, однако ж мальчишки у нас росли замечательные, как на подбор, по крайней мере до тех пор, пока не подрос Жила…

Ну а мы с тобой сделали для них все что могли. Все что могли, и даже более.

После этого я задумался о Жиле, о Крайте и о тех временах (упоминаю о них не без колебаний, сознавая, какую причиню тебе боль), когда дом наш еще только строился, и ингум, прокравшийся к нам в шатер, высосал столько крови из нашего первенца. Впрочем, тут нужно бы написать «ингума», хотя поначалу мы с тобой считали, что то был самец.

– Ох, я же раздеться тебе не даю, – спохватилась старуха, как только я вымыл и насухо вытер ноги.

Стоило мне, улегшись под простыни, смежить веки, перед глазами вновь засверкали вспышки вражеских выстрелов.

– Ничуть. Я всякий раз ложусь спать в рубашке и брюках, – зевая, ответил я, – а ризами укрываюсь сверху, чтоб было теплее.

(Все постельные принадлежности, кроме единственного старого пледа, пришлось пожертвовать другим, вынужденным ночевать под открытым небом либо в сараях без печек, а значит, нуждавшимся в них куда больше, чем я.)

Старуха, пробормотав что-то в ответ, пожелала мне спокойной ночи и задула лампу, а я машинально, без задней мысли, поблагодарил ее:

– Спасибо, Джали.

Разумеется, странно с моей стороны – как минимум, странно, однако я до сих пор не вполне уверен, что обознался.

Два часа, каждый из которых показался мне целым годом, новый авангард орды Сольдо разъезжал вдоль широкой дуги наших стен и рвов, время от времени паля из ружей, примериваясь, приглядываясь, а затем вперед выехал один из сольдовских офицеров под белым флагом, и Инклито выслал на переговоры меня.

Офицер, улыбнувшись, подал мне руку.

– Полковник Терцо, – представился он.

Я, обменявшись с ним рукопожатиями, также представился и объяснил, что официально в орде Бланко не числюсь, а попросту в меру сил помогаю ее командующему на правах друга.

– Но все же воюешь, а? В боях участвуешь?

– Пока что не доводилось, да и пулевого ружья у меня нет, но, говоря откровенно, приказания тем, кто бьется с вами, отдаю.

Все это было сущей правдой, однако об азоте за брючным поясом я в ту минуту отнюдь не забыл.

Полковник Терцо, помрачнев, как туча, задумчиво покачал головой.

– Скверно же тебе придется, если в плен попадешь.

Я заверил его, что в плен постараюсь не попадать.

– Понимаешь, Инканто, случается… уж я-то войн повидал немало и знаю, о чем говорю… случается, плена не избежать.

Я ответил, что прекрасно сие понимаю, и сообщил, что некогда, еще в Круговороте, как-то раз угодил в плен к тривиганткам.

– О, так ты их сам видел? И бился с ними?

Я кивнул.

– У нас, в Грандечитте, их считали легендой. Сказками. Бабы в штурмовиках? Да баб, как у нас говорилось, сам Пас на войну не рискнул бы отправить!

– Однако бились они превосходно, – возразил я. – В то время я многого не понимал, но теперь-то мне ясно, что они бились гораздо лучше меня. Перед тем мы с Крапивой и многими другими сражались против нашей городской стражи, а бойцами стражники были действительно великолепными, и после, столкнувшись с тривигантками, осознали лишь то, что новый противник несколько не дотягивает до прежнего.

– Настанет время, и мы поговорим обо всем этом – как-нибудь вечерком, за бутылкой вина, – без тени улыбки пообещал он. – Есть у меня землица в Бакероццоло, и виноград там растет замечательный. Южные склоны холмов, а? Однако сейчас на меня возложена не слишком приятная обязанность: властью дюко потребовать от тебя капитуляции.

Я заметил, что здесь не Сольдо, и сам я в обывателях Сольдо не числюсь, а посему дюко не имеет надо мной никакой власти.

– Да нет, речь не об одном тебе, – уныло покачав головой, уточнил Терцо. – Не об одном тебе, Инканто, но и о вон тех жалких дедах да злосчастных женщинах. И о мальчишках, конечно. У тебя ведь тут и мальчишки есть? Мы их на марше разогнали с десяток, наверное.

Я честно признался, что эти мальчишки составляют большую часть наших резервов.

Неприятно пораженный нашей слабостью, однако не в силах ничем помочь, Терцо только развел руками:

– То есть резервов у вас нет. Начнется схватка всерьез, и бабы разбегутся с визгом, а я ни разу еще не видел женщины, зарубленной саблей, и впредь видеть такого совсем не хочу. Резней все это кончится жуткой, к гадалке не ходи. Послушай, Инканто…

С этими словами он приобнял меня за плечо, но я стряхнул его руку.

– По сердцу ты мне, Инканто, и я постараюсь помочь тебе, чем сумею. Лошадь у тебя есть?

Я признался, что лошадью не располагаю.

– Вроде за вашими позициями маячили несколько конных из деревенских оболтусов… сколько их? Шестеро? Семеро?

– Да, с кавалерией у нас небогато, – согласился я.

– Не суть. Забери у кого-нибудь из них коня, сдавайся и скачи прочь, как только мы начнем разоружать бедолаг, согнанных сюда этим прохвостом, генералом Инклито, из собственных кухонь. Я пригляжу, чтоб тебе удалось уйти.

Я поблагодарил его за благие намерения, но повторил, что сдаваться мы не собираемся.

– Инканто, ты просто с приемами ведения войн незнаком.

– Да, однако у меня есть два друга, и оба – а один из них опытный офицер – помогают мне советами.

– Не два, а три. Третий твой друг – я, и ты нуждаешься во всех нас куда сильнее, чем думаешь. Одно из правил военного дела гласит: упорствовать в обороне позиции, непригодной для обороны, нельзя. Нельзя, понимаешь? Допустим… да что далеко ходить, я сам только сегодня видел, как какой-то седобородый болван с троицей ребятишек попробовал удержаться против наступающей армии в лачуге из глинобитного кирпича. Наглядный пример позиции, непригодной для обороны, поскольку удержать такую позицию против сотни обычных штурмовиков не под силу даже четверым величайшим героям в истории человечества, понимаешь, Инканто?

– Вполне, – подтвердил я.

– Однако они заупрямились, э? Героями могут быть даже болваны, и величайшие из героев тоже могут болванами быть. Мы предложили им сдаться, они отказались, и мы взяли этот коровник штурмом. Вскоре мне передали с рук на руки двух малышей, мальчишек лет двенадцати или тринадцати – то есть моему сыну ровесников, в слезах и в крови. Ты бы перевязал их раны, э? Помахал бы над ними руками, заклинания исцеляющие пропел?

– Скорее, помолился бы об их здравии, – ответил я.

– Вот именно. Но я-то штурмовик, у меня выбора не имелось. Они старались удержать непригодную для обороны позицию, и… Понимаешь, к чему я веду, э? Пристрелить их обоих пришлось. Вот так-то.

Я, ошарашенный, не нашелся с ответом.

– А стрелять в тебя, Инканто, мне знаешь, как не хотелось бы! Наверное, попробовать бы попробовал, но, думаю, духа не хватит. Скорее, позову кого-нибудь из подначальных, приказ отдам, а сам отвернусь. Будь добр, избавь меня от этаких мук, а?

– Ну это ты, полковник, думаю, не всерьез, – покачав головой, рассудил я.

– Еще как всерьез! Какие уж тут шутки?

– Вот и я не шучу. С нашим полковником Сфидо ты, полагаю, знаком?

Лицо Терцо окаменело.

– Он и есть один из тех двух упомянутых мною друзей. А прежде, до тебя, командовал сольдовским авангардом, передовым отрядом из двух сотен наемных бойцов. Эти наемники приняли нашу сторону, о чем ты, несомненно, прекрасно знаешь, поскольку бился с ними в холмах. И Сфидо тоже знаешь наверняка. Если хочешь поговорить с ним, могу пригласить его выйти к нам.

Терцо отвел взгляд в сторону.

– Не нужно.

– Дюко Ригольо приговорил его к расстрелу за правдивое донесение, поскольку подобная правда пришлась дюко не по сердцу.

– Все это сон, – пробормотал себе под нос Терцо. – Скверный, кошмарный сон.

– Тогда он пришел к нам, а мы накормили его, отыскали для него кров, дали ему работу. А когда Сольдо падет, вернем ему отнятое имущество – пускай по-прежнему живет в собственном доме, с женой и детьми. Всем сердцем надеюсь, что с тобою подобного не произойдет. Да, видимо, и не произойдет, так как ваш дюко в скором времени лишится власти, но если я ошибаюсь, не бойся, ступай к нам без опасений. Ручаюсь, суд отнесется к тебе по справедливости.

Терцо, выпрямив спину, расправил плечи.

– Значит, капитулировать ты отказываешься? Могу ли я доложить, что вы намерены биться насмерть?

– Ну нет, зачем же, – возразил я. – Пожалуй, мы побежим, если бой обернется для нас поражением, однако бежать сейчас же, еще до его начала, вовсе не собираемся.

Я думал, что он отдаст приказ к наступлению, едва вернувшись в собственные ряды, но нет, спешить с атакой Терцо не стал. Какое-то время прошло в напряженном ожидании, и я велел раздать штурмовикам на стенах скудные остатки провизии.

– Гляди, Инканто… если у нас ничего не выйдет, дело плохо, – сказал Инклито, оглядывая бойцов, подкреплявшихся, прислонившись спиной к набитым землей мешкам либо присев на корточки в снег.

– Неужто в таком случае Пас нас из этого круговорота выгонит?

Инклито, повернувшись ко мне, в изумлении поднял брови.

– По-моему, его здесь вообще нет. Мы ж его там оставили, наверху, вместе с Длинным Солнцем.

– В каком-то смысле его не было и там. В другом же смысле он прямо сейчас, сию минуту с нами, поскольку здесь я.

Инклито на время умолк, но долго ли молчал, я сейчас не припомню, так как сам с головой погрузился в раздумья.

– А-а, ты о том, что молишься ему, – нарушив молчание, продолжил Инклито. – Молишься, а он слышит твои молитвы.

– Надеюсь, слышит, – кивнув, подтвердил я.

– Вот и я надеюсь, что слышит. Как думаешь, скоро они на приступ пойдут?

Я ответил: не знаю, еще пару минут назад был уверен, что враг пойдет в атаку немедля, но сейчас в той же мере уверен, что сольдовцы подождут подхода основных сил.

– Полковник Терцо отзывался о нас с таким пренебрежением, что мне показалось, будто он сам себе верит и, получив отказ сдаться, ринется на штурм тут же, но, видимо, он решил не спешить.

Инклито в свою очередь кивнул головой.

– А ты бы на его месте ринулся?

– Нет. Но я, будучи правителем Сольдо, и на Бланко бы войной не пошел.

– Ну, полковник Терцо в Сольдо не заправляет, однако ответ все равно хорош. Знаешь, Инканто…

– Да?

– Обычно, стоит мне спросить, что ты думаешь насчет…

– Люди… идти! – заорал, поднимая тревогу, Орев над нашими головами. – Др-рянь люди! Сквер-рные! Быстр-ро идти!

Я поднял повыше посох, и он, спорхнув вниз, вцепился обеими лапами в подставленное навершие.

– Верхом?

– Идти… кони! Птичка – видеть!

– Вот этого он и ждал, – кивнув собственным мыслям, подытожил Инклито. – Кавалерии дожидался, и еще того, кто отдаст приказ. Перепугал ты его, Инканто, не меньше, чем пугаешь меня. Скажи, что ты на самом деле имел в виду, помянув Паса: не выгонит ли он, дескать, нас прочь?

– Всего-навсего, что никуда он нас не выгонит. Вернее, что сам я так не думаю. А затем задался вопросом, что случится, если нас разобьют.

Инклито невесело хмыкнул.

– Ну перво-наперво Мора моя, если жива еще, останется сиротой. Тебя, как положено, вежливо спросят, не завязать ли тебе глаза, а ты, как положено, ответишь «нет»… но, по-моему, что ты ответишь, уже не особенно важно.

Тут я невольно вспомнил о Свине и вообще обо всем, постигшем Вирон за время моего отсутствия.

– Затем Бланко просуществует под гнетом Сольдо поколение или два, – добавил я вслух, – после чего освободится от угнетателей, а это новые смерти. Затем случится еще что-нибудь – и снова смерти, снова гибель многих людей, а с наступлением ночи ингуми явятся пить нашу кровь, пируя на нашей ненависти, страхах и похотях. После чего, пусть по иным причинам, погибнут еще многие, однако никто – никто не станет ни на вот столько разумнее!

Умолкнув, я перевел дух.

– Инклито, наемники с нами почти полмесяца. Ты их – тех, кто уцелел, – отправил назад, в резерв?

Инклито кивнул.

– Сто тридцать семь человек. По крайней мере, насколько мне помнится. По последнему счету. Возможно, сейчас их чуть меньше.

– Я хотел бы им заплатить. Выдать жалованье за полмесяца до начала сражения. Не возражаешь?

– А деньги у тебя есть?

– Вчетверо больше, чем нужно. Так ты позволишь?..

– Ясное дело, валяй. Думаешь, с деньгами в карманах они будут лучше сражаться? Они и так прекрасно держались.

– После этого лучше сражаться буду я, поскольку сим хоть немного уменьшу отвращение к себе самому, проливающему чужую кровь, – пояснил я.

– Человек… Хор-роший! – заверил Инклито Орев.

– Стараюсь. Еще я хочу пообещать стремящимся заработать на покупку земли, что после войны мы постараемся подыскать для них фермы. По моим впечатлениям, земель у богатеев Сольдо в избытке.

– Ясное дело. Конечно, – согласился Инклито, задумчиво почесывая подбородок. – По моему разумению, таким манером они осядут там, в Сольдо, и если сольдовцы… ладно, валяй, Инканто, скажи им. Если мы победим, я сам обо всем позабочусь.

Что до меня, я в нашей победе не сомневался, однако вслух об этом объявлять не стал. Отыскав Сфидо, я с его помощью извлек из тайника сундук, надежно припрятанный по прибытии, и роздал наемникам – каждому – по тридцать серебряных долек (в Гаоне мы платили наемным бойцам по шестьдесят за четыре недели службы), а после рассказал об обещанных Инклито фермах.

Капитан Купус отвел меня в сторону.

– То есть по ферме каждому? И земли хватит, чтоб прокормить семью?

– Совершенно верно, – подтвердил я. – Похоже, земель вокруг Сольдо у главных приверженцев дюко в избытке. Разумеется, земли мы у них конфискуем, вот Инклито и решил раздать их – по крайней мере часть – твоим бойцам, столь доблестно бившимся на стороне Бланко и пролившим немало крови.

Тут нас прервал Аттено, явившийся доложить, что все его свиньи наконец связаны и размещены на позициях, но стоило ему удалиться, Купус спросил:

– А мне, значит, четыре? Четыре фермы?

Я отрицательно покачал головой:

– Нет, это ведь не жалованье, а награда сверх обещанной платы, однако я позабочусь, чтоб тебе предоставили право выбирать первым.

Вообще-то Купус не из улыбчивых, но тут улыбнулся от уха до уха.

– А я-то уж думал… но вот насчет права выбирать первым мне в голову не пришло. Они же, фермы-то, в точности одинаковыми быть не могут, правильно?

Пришлось признаться, что сам я не вижу, как сего можно достичь.

– Только сначала надо побить их. Что там этот малый насчет свиней говорил?

– Кабаны, парами. Матерый кабан – зверь страшный. Немногим уступит гусу.

Инклито согласно кивнул.

– Связанные по двое длинным канатом, они…

Тут я заметил вдали первых кавалеристов, крохотных человечков в пурпурно-красных мундирах, лавиной хлынувших вниз сквозь гряду угрюмых бурых холмов. Солнечный свет засверкал на металле, вначале принятом мною за серебро кокард, но впоследствии оказавшемся полированной сталью увенчанных плюмажами шлемов, клинков офицерских сабель да вороненых, лоснящихся от смазки стволов пулевых ружей.

– Ничего, – хмыкнул Купус, – не так они страшны, как кажется, если держать позицию да стрелять с умом. Твои женщины, как думаешь, выстоят? Справятся? – прибавил он, не дождавшись ответа.

Я, теребя бороду, с сожалением вспоминал подзорную трубу с моей лодки – пару линз, соединенных раздвижными трубками из бронзы и дерева. Прежде я, неохотно приняв ее в обмен на бумагу, так ни разу и не оценил приобретения по достоинству, но в эту минуту отдал бы за нее немалую часть денег из нашего сундука.

– Ну что ж, – с усмешкой пробормотал Купус, – до сих пор не разбежались, и на том богине войны спасибо надо сказать.

Я кивнул, старательно гоня прочь мысли о том, что сейчас самое время взять лодку нашей дозорной да отправиться к морю вниз по реке.

– Благодарю. Без тебя я бы, пожалуй, не вспомнил, что под Длинным Солнцем богиней войны была Сфинга. Что же до твоего вопроса, пару дней тому назад генерал прислал мне письмо с приказанием разместить женщин и стариков на стенах Бланко, а за городские стены их ни в коем случае не выводить. Однако к тому времени я успел убедиться на опыте, что бойцы готовы драться с изрядным упорством, защищая занятые позиции, но неизменно колеблются, мешкают с атакой позиций врага. Посему мне сразу же пришло в голову: возможно, насчет женщин Инклито совершенно прав, но стены Бланко – отнюдь не единственные стены на весь круговорот. Что-что, а стену, буде возникнет нужда, можно выстроить почти где угодно.

– Др-раться – нет, – заволновался Орев.

– Тебя в бой никто и не гонит, – ответил я, – и более того, даже не упрекнет в трусости, если ты улетишь и укроешься где-нибудь.

– Поэтому ты выдвинулся сюда и велел сложить стены из мешков с землей.

– Да. Вначале я думал – жаль, тебя, капитан, тогда не было рядом, твой совет мне очень бы пригодился – построить нечто наподобие крепости, квадрата из временных стен, снаружи окопанных рвами, но Римандо заметил, что враг попросту обойдет ее и двинется прямо на поселение, и я тут же осознал, как прискорбно мог ошибиться.

Прикрыв глаза ладонью, я снова взглянул в сторону наступающих.

– По-моему, кони слегка оскальзываются на снегу.

– Как всегда. А если эти ребята зайдут нам во фланг, будут оскальзываться куда чаще.

– Уж это точно. Одним словом, Римандо заметил, что враг обойдет наше укрепление и по пути к Бланко разорит фермы, причем так и выразился: «обойдет с фланга». Все это напомнило мне, что на просторе, в полях вроде этих, нам следует приготовиться к обходам с флангов. Некогда в одной книге генералиссима Мята у меня говорила: в пустыне, дескать, врага всегда можно обойти стороной. Генералиссима Мята… женщина, однако ж особы храбрее нее я назвать не могу.

– Жаль, ее здесь, с нами, нет.

– Мне тоже жаль, однако все это – отступление, причем совершенно ненужное. Главное в том, что фермы, пшеничные поля в качестве поля боя для кавалерии немногим хуже пустынь. У тривигантцев – кажется, о них я уже упоминал – кавалерии имелось великое множество.

Купус, кивнув, указал в небо:

– Ну да – там, дома. И их генералиссима была кавалеристкой, однако я далеко не сразу сумел понять, что они целиком полагаются на кавалерию и кавалерийскую тактику, поскольку большая часть их владений – пустыни либо полупустыни, а кавалерия их столь хороша, так как женщины-штурмовики обычно легче мужчин.

Тут Римандо доложил, что наши канониры заняли позиции и готовы действовать, и попросил позволения открыть огонь по кавалерии, скапливающейся к северу от нас, на склонах холмов.

Я отрицательно покачал головой:

– Нет, так мы их всего лишь рассеем. Не стрелять! До моего приказа – ни единого выстрела!

– Стр-релять – нет! – поддержал меня Орев.

Купус звучно откашлялся.

– Виноват, мастер Инканто! Не хотелось бы напоминать, но эта их кавалерия для нас сейчас опаснее всего прочего.

– Нет, капитан, сейчас нам угрожает немало опасностей куда страшней нескольких сотен кавалеристов, и худшей из них могут стать наши собственные страхи. Вот ты о женщинах спрашивал, однако мужчины тоже поддаются панике.

– Постараюсь запомнить.

– Укрывшиеся за стенами, наши женщины не подведут, выстоят, а некоторые – честь им за то и хвала! – продолжат бой даже в чистом поле. А кое-кто… и вообще, как ты, капитан, недавно заметил, божество войны – Сфинга. Конечно, мы из вежливости именуем ее «богиней», однако Сфинга есть главное, основное божество войны. Понять бы только, отчего она так решила, отчего избрала для себя именно сей удел…

– Ага! Идут, идут! – вскричал Купус, указывая на север.

С тем же успехом он мог бы сказать «уходят», поскольку вначале всадники длинными узенькими багряными с бурым колоннами направились вовсе не к нам, а в сторону, на восток.

– Прошу прощения, мастер, – сказал Купус, вскинув руку к виску.

Я кивнул, и капитан наемников, размахивая руками, выкрикивая указания, рысцой припустил к своим бойцам, пополнившим наш резерв. Еще минуту спустя мальчишки, наш изначальный резерв, ободряемые и направляемые его наемниками вкупе с бойцами, отступавшими под командованием Инклито, выдвинулись на позиции встречать вражескую кавалерию.

– Люди… др-раться, – осуждающе пробормотал Орев.

– Да, – откликнулся я, – все идут в бой. Мужчины, женщины, мальчишки, и кони, и даже свиньи… по крайней мере, мы надеемся, что свиньи не подведут. Кстати, ты, Орев, тоже успел повоевать, причем изрядно помог нам.

– Птичка… др-раться?

Я без тени улыбки кивнул:

– Именно, но теперь помоги нам еще немножко. Лейтенант Аттено – тот человек из поселения, приютивший нас у себя дома, – главный над фейерверкерами.

С этим я указал свободной рукой в тыл справа, на редкую живую изгородь, за которой укрылся Аттено с запасами фейерверков и мальчишками, вызвавшимися их запускать:

– Будь любезен, напомни ему: ракет не пускать…

– Бух – нет.

– Верно, бух – нет, пока кавалерия не достигнет вон того длинного рва.

– Лошадь… идти, – задумчиво каркнул Орев. – Идти… дыр-ра.

– В точности! Ты все понял правильно, а теперь позаботься, пожалуйста, чтоб то же самое понял Аттено.

С этим напутствием я слегка подтолкнул его, приподняв кверху посох, и Орев, взлетев, почти сразу исчез из виду на фоне темного неба. Полдень миновал всего час или два назад, однако стемнело вокруг уже изрядно, как всегда в снежную погоду.

«Ничего, – подумалось мне, – тем ярче покажутся вспыхнувшие фейерверки… если, конечно, не отсырели под снегом, после чего не вспыхнут вообще».

Тут мне впервые вспомнилось, что в отряд фейерверкеров взят и тот юноша, столь разительно напоминавший моих сыновей, и фейерверки для него опасны не менее, чем атакующие кавалеристы, которым удастся, развернув коней, ударить по их обидчикам. Ров живой изгороди не прикрывал, и времени выкопать его, пожелай я проделать это на глазах у врага, увы, уже не оставалось. Пришлось гневно напомнить себе, что в той же мере рискует собой еще дюжина мальчишек, нисколько не похожих на моих сыновей, и у меня нет никакого права беречь от опасности того, кто похож, оставив прочих там, где их может постичь гибель.

Рядом остановился подошедший Инклито.

– Ну, мы сделали все, что могли.

– Все ли?

Инклито, пожав плечами, утер нос рукавом плаща.

– Я вот все думаю…

– Что должен был, как приказано, не соваться за стены, держать поселение, а крестьяне – Иеракс им в помощь? Брось, Инканто: проиграем – тебя сотня умников задним числом честить на все корки начнет, так не прибавляй к этой сотне еще одного без нужды. Помнишь, я про двух братьев рассказывал? Как один другого прикончил?

– Помню, – ответил я.

Как часто я опасался, не вздумается ли Жиле погубить одного из братьев или родную мать! Или же покуситься на меня самого, после чего я либо погибну, либо вынужден буду, защищаясь, убить или изувечить его… Нет, ничего подобного не произошло.

– Так вот, меня за это бранили задним числом все до единого на два дня езды вокруг, однако ж никто из них ни словом не предостерег меня, не дал мне совета заранее! – сплюнув, буркнул Инклито. – Мора верхом ездит прекрасно. Просто прекрасно. Известно тебе об этом?

Я ответил, что слышал о ее мастерстве от Фавы.

– А кто, по-твоему, ее выучил? Мору выучил, то есть?

– Видимо, ты?

Инклито кивнул.

– А если б не выучил, взяла бы она без спросу коня, умчалась бы с твоим письмом?

– Да, – поразмыслив, рассудил я, – но если бы я не написал этих писем, для нее б и коня под рукой не нашлось.

– Врешь, врешь. Как по-твоему, сколько раз я с тех пор каялся: зачем-де учил ее держаться в седле?

– Думаю, около тысячи.

– Восемь. Ну, может, десять. Но, уж поверь, мне хватило с избытком. А известно тебе, что прежде я на войне всеми нашими силами никогда не командовал?

Я отрицательно покачал головой:

– Раньше я всегда подчинялся кому-нибудь, старался приказы полученные выполнять. Нынче – дело другое. Я думал, проще будет, а выходит, наоборот, хуже. Трудней, понимаешь?

– Естественно, и еще как.

– Я сам муштровал наших штурмовиков и снарядить их старался как можно лучше. И планы, как удержать холмы против Сольдо, двигаясь с места на место, сдерживая наступление, куда бы они ни пошли, составлял сам. Ну, и война – это… знаешь, как будто ты в поле и видишь вдалеке большую грозу. Случалось с тобой такое?

– Случалось, а как же, – подтвердил я, – только не в поле, а в море.

– Наверное, разницы никакой. Вот видишь ты ее, громадину невесть во сколько раз больше тебя самого, и знаешь: если вспахал не так, смоет она плодородную землю со всеми твоими посевами, а может, хоть и вспахал на совесть, все равно смоет к демонам, и надвигается быстро, и молнии в тучах сверкают, и понимаешь ты, что ветер вот-вот задует, и хотел бы сбежать со всех ног, да только мелюзга с бабами уже перепуганы до смерти… Точно так же я видел надвигавшуюся войну.

– Я тоже здорово перепугался, – признался я. – Сколько раз думал, твердил себе, что должен бросить вас с Морой, и, сложись обстоятельства хоть немного иначе, наверняка бросил бы.

– Так вот почему ты остался? Из-за нас с Морой?

Я кивнул.

– Расспросить бы тебя об этом при случае… ага, вот оно! – Подобравшись, Инклито указал на врага: – Снова пошли. Сейчас начнется.

– Но ведь в галоп коней не пустили, – возразил я.

– На рысях идут. Подойдут ближе, тогда и галопом погонят. А ты бы хотел, чтоб они от самых холмов скакали во весь опор?

– Да, хорошо бы, – кивнув, подтвердил я.

– Вот потому они и идут потихоньку, – пихнув меня в бок, дабы удостовериться, что я понял шутку, подытожил Инклито. – Ты разве никогда кавалерийской атаки не видел?

– Видел, но там враг был гораздо ближе.

– И на этих вблизи еще полюбуешься.

Я устремился к неровной цепи наемников и мальчишек с пулевыми ружьями под началом Купуса, но Инклито ухватил меня за локоть.

– Женщины и мелюзга уже перепуганы до смерти, помнишь? И взрослые мужики тоже, считая нас с тобой. Вот потому – спокойнее. Шагом.

Разумеется, он был абсолютно прав. К правому флангу я подошел не спеша, позволив себе даже слегка прихрамывать, поднялся на приступку и, оглядев покрытое припорошенной снегом зеленью озимых всходов поле, остановил взгляд на приближающейся к нему сквозь пелену метели багряно-буро-серебряной лавине кавалеристов, великолепных всадников на разгоряченных конях. Вне всяких сомнений, для нас было бы куда лучше, успей колышущиеся на ветру хлеба подняться повыше. Сейчас они не скрывали из виду ни свиней, пущенных в поле Аттено, ни даже длинных волн там, где пшеницу тревожили тянувшиеся за свиньями канаты в палец толщиной, связывавшие их попарно. Я опасался, как бы они, в большинстве своем крупные, матерые кабаны, связанные друг с дружкой, не передрались меж собой, но, очевидно, отсутствие поблизости маток вкупе с длиной канатов предотвратили или по крайней мере отсрочили сей нежеланный исход.

Вдруг нечто – возможно, волнение среди женщин и стариков вдоль стен – заставило меня оглянуться, повернуться на север. С холмов, едва различимая сквозь метель, двинулась пехота сольдовцев. Глядя на темные ручейки марширующих, я почувствовал, что понимаю, каким образом Инклито вынудили оставить целый ряд прекрасных оборонительных позиций. Должно быть, в начале войны сольдовцы выставили по тысяче бойцов на каждую нашу сотню, а сейчас, оглядывая наступающих с приступки, я готов был поверить, что их превосходство достигло тысячи против каждого десятка.

– Мастер? – окликнула меня подошедшая Адатта.

Ее волосы и даже пышные ресницы вокруг изумительных глаз густо припорошил снег.

– Меня полковник прислал, Сфидо. Если нужно, он готов выделить часть бойцов на укрепление этого фланга.

Я указал в сторону холмов.

– Да, сударь, вижу. Уверена, он тоже все понимает.

– А я, Адатта, смотрю на них, смотрю и не устаю удивляться: как только вам, жителям Бланко, хватило смелости пойти наперекор им и их дюко.

Адатта молчала так долго, что я, отчаявшись дождаться ответа, вновь устремил взгляд в сторону наступавшей пехоты.

– Мы, сударь, сами себе пишем законы, – нарушив паузу, заговорила она. – В Корпо. И многие из нас еще помнят, каково в Грандечитте, при прежних порядках, жилось.

Я вновь повернулся к ней.

– И ты тоже, Адатта? С виду не скажешь…

– И я тоже, сударь.

– Не верю. Двадцать лет назад ты, надо думать, еще ходить-то не выучилась.

– Благодарю, сударь. А знаешь…

– Что?

– Генерал Инклито сейчас расхаживает вдоль стен, сударь, разговаривает со всеми. Может, и тебе бы не помешало?

– Кто попросил тебя об этой подсказке? Он сам или полковник Сфидо?

– Нет, сударь. Только что пришло в голову.

Я указал широким взмахом руки на длинную редкую цепь стариков и мальчишек в потрепанных, рваных плащах:

– У нас здесь нет стены, капитан.

– Нет, сударь. Только вот эта ограда да длинный ров.

– Вот именно, только ограда да ров. Полковник Сфидо предлагает прислать им подкрепление за счет собственных, и без того невеликих сил. И, надо думать, прислал бы не только мужчин, но и женщин. Пошла бы ты к нам, капитан, получив подобный приказ? Встала бы здесь, на краю длинного рва с пулевым ружьем, выстояла бы, дожидаясь, пока атакующая кавалерия не подойдет на выстрел?

(Стоило мне закончить – этого мига я, дорогая моя Крапива, не забуду до самой смерти, – сердце в груди так и замерло: по-моему, кавалерия Сольдо миновала первый из натянутых у самой земли канатов, а это, вне всяких сомнений, значило, что его заметили среди озимых и разрубили, пока я беседовал с Адаттой, и тем же манером могут порубить остальные.)

– Конечно, сударь.

Я нервно сглотнул, понимая, что позабыть о всадниках в багряных мундирах, готовящихся налететь и смять нас, не сумею при всем старании.

– Допустим, я прикажу тебе – одной тебе – встать туда прямо сейчас. Исполнишь ли ты приказ, капитан Адатта?

– Конечно, – повторила она. – Мой сын тоже там, сударь.

– Вот как… Нет, капитан, мне идти вдоль стен следом за генералом Инклито незачем. Обойди бойцов сама. Лучшего примера храбрости не придумаешь.

Издали донеслось серебристое, звонкое пение горна.

Адатта сняла с плеча пулевое ружье.

– Вот и они, мастер. Спускайся-ка лучше вниз.

Вражеская кавалерия перешла на галоп, и почти сразу же две дюжины лошадей рухнули наземь под ноги задним. Римандо лихорадочно замахал мне, но я, пусть даже вполне разделяя его чувства, отрицательно покачал головой.

– Стреляйте же! Почему они не стреляют? – выдохнула Адатта.

Тут первый канат действительно разрубили, а может, он просто лопнул, и вперед устремились новые всадники в пурпуре и багрянце. Некоторые на скаку рубили саблями озимую пшеницу, а один из них на моих глазах величаво, плавно перемахнул через упавшую вместе с всадником лошадь. Еще двое рухнули наземь почти одновременно, и над пшеничным полем столь же отчетливо, как сигнал горна, разнесся злобный, возмущенный визг свиней Аттено.

Мальчишки открыли огонь. За нестройным ружейным залпом последовал глухой лязг сотен передернутых затворов, выбросивших сотни стреляных гильз и вновь скользнувших вперед, досылая в сотни патронников сотни новых зарядов.

Адатта настойчиво дернула меня за штанину брюк, привлекая к себе внимание.

– Теперь пора? Можно, сударь?

Я кивнул, имея в виду, что ей самое время вернуться к стенам, однако она помчалась вдоль цепи мальчишек, подбадривая кого парой слов, кого хлопком по плечу, и задержать ее мне возможности не представилось.

Минуту, если не более, мне казалось, что вражеская кавалерия вовсе не доберется до нашего длинного рва. Преграда из натяжных канатов, как и было задумано, замедлила наступление, причем дюжины лошадей переломали ноги. Кроме того, лавину сольдовских кавалеристов вновь и вновь атаковали значительно уступавшие ей числом кабаны Аттено, и вскоре обе стороны разъярились настолько, что всадники один за другим принялись, осаживая коней, палить по кабанам, хотя рядом гибли под нашими пулями их товарищи.

Затем некий отважный штурмовик практически в одиночку вырвался из общей массы и галопом помчался к нашей цепи. Увы, его конь, перепрыгнув последние натяжные канаты, всего-навсего рухнул вперед головой в заваленный снегом ров.

В тот же миг живая изгородь словно бы взорвалась. Из кустов полетели звезды, среди коней заплясали алые и лазурные, оранжевые и желтые вихри огня, скуля, свистя, визжа, завывая, а после, отплясав, отскакав свое, рассыпаясь снопами летучих искр в облаках разноцветного дыма.

– Бух – делать, – важно объявил Орев, устраиваясь на моем посохе. – Лошадь… идти. Идти… дыр-ра.

Впрочем, он вполне мог выразиться несколько иначе: расслышать его сквозь треск фейерверков оказалось довольно-таки нелегко. Вдобавок, в то время мне было просто не до него и его речей. Мимоходом порадовавшись случаю согреть пальцы, я сунул азот Гиацинт за брючной пояс и тут увидел бегущего ко мне Римандо. Спустившись с приступки, я невозмутимо (надеюсь) двинулся ему навстречу, не забывая картинно взмахивать посохом и с каждым шагом вонзать его в снег так твердо, что устроившийся на нем Орев всякий раз вздрагивал, хлопал крыльями и, наконец, предпочел перебраться ко мне на плечо.

– Не пора ли и нам открыть огонь, сударь?! – еще издали крикнул Римандо.

Я подошел к нему ближе и лишь после этого негромко сказал:

– Лейтенантам еще позволительно бегать, капитан. Капитану же следует идти.

– Так точно, сударь! – Остановившись, он вытянулся в струнку и отсалютовал. – Не пора ли нам открывать огонь, сударь?

– Вы взяли на прицел поле позади движущейся к нам пехоты, как я велел?

– Так точно, сударь!

– В таком случае открывай огонь, как только бегущая вражеская кавалерия отхлынет туда.

– Они уже там, сударь! – доложил Римандо, махнув рукой в сторону севера.

– Значит, пора. Открывай огонь.

Римандо развернулся и, крича на бегу, бросился к спрятанной в стоге сена пушке, но как бы быстро он ни бежал, мне показалось, что грохот выстрела прозвучал лишь долгое-долгое время спустя. От первого выстрела сено немедля вспыхнуло, так что половине расчета пришлось гасить пожар, пока огонь не добрался до боеприпасов, оставив при орудии только наводчика да заряжающего.

Вскоре после этого заговорила и пушка, спрятанная в амбаре: похоже, ее наводчик, услышав выстрел первой, еще раз проверил направление и угол прицеливания, прежде чем дернуть спусковой шнур. Спустя еще миг громыхнула пушка, укрытая в лесу у реки, самая большая и установленная дальше всех, да столь басовито, что мне показалось, будто я чувствую дрожь земли под ногами.

После я перестал примечать, какая из пушек когда палит по врагу и которая наносит силам противника наибольший урон. Инклито послал на дерево перед домом офицера, чтоб тот подавал оттуда сигналы касательно сих вопросов при помощи черного с желтым флага на древке, но я, хотя мне загодя объяснили, что означают два взмаха над головой, что – четыре отмашки вниз, а что – все прочее, успел благополучно забыть большую часть условных сигналов. Что б ни сигналил дозорный, наши снаряды рвались среди врагов, вонзаясь в каменистую почву и поднимая ввысь фонтаны охряной пыли пополам со щебенкой, казавшиеся мне, поспешившему к цепи женщин и стариков вдоль стен из мешков с землей, совсем крохотными, но, несомненно, несшие гибель тысячам перепуганных сольдовских штурмовиков и сотням обезумевшим от ужаса лошадей.

– Бух… опять бух, – пробормотал Орев.

– С виду неплохо! Не так ли, мастер Инканто? – широко улыбнувшись, окликнула меня крепко сложенная, плечистая девушка.

– Хочешь не хочешь, а кавалерию нужно уничтожить, прежде чем они отважатся на вторую попытку, – кивнув, ответил я столь же серьезно, как отвечал бы Инклито.

– Ну да, теперь-то они, наверное, знают обо всех наших хитростях.

– Именно, а фейерверки у нас, надо думать, уже на исходе.

Разговаривая с ней, я прикидывал, сумею ли перебраться за ее стену, и вспомнил, как лез через баррикаду Маттака на Золотой, однако на той стороне меня поджидал вовсе не предупредительный душегуб в чине сержанта, готовый подать мне руку, а всего-навсего глубокий ров, полный снега.

– Мы победили! – воскликнула еще одна из женщин.

– Пока нет, – покачав головой, сурово сдвинув брови, возразил я, – но победим непременно.

Лежавшие у подножья стены трупы казались чем-то наподобие призраков. Убитые женщины, не мигая, взирали в небо; седые (вернее, белые) бороды стариков алели на фоне снега, окрашенные их собственной кровью. Некогда Чистик вывесил за окно камеры Хузгадо нижнюю рубаху, но та нижняя рубаха была так же красна, как бороды стариков, а на мне не имелось никакой – ни красной, ни белой, хотя в столь холодный ветреный день шерстяное исподнее мне очень бы пригодилось.

– Они же снова на нас пойдут, верно? – заметила еще одна женщина, со стянутыми белым лоскутом волосами, стоявшая возле дощатого ящика с патронами к пулевым ружьям.

Я велел ей отдать мне лоскут, привязал его к посоху и направился к краю стены, туда, где мы, по настоянию Сфидо, оставили узкий проход между стенами и рвами.

– Тебя же пристрелят! – крикнул кто-то (кажется, первая из женщин, с которыми я разговаривал) мне вслед.

– Бух – нет, – забеспокоился Орев.

Казалось, каждый новый шаг дается труднее прежнего. Дойдя до намеченной со стены на глаз середины, я понял, что просчитался, и боязливо, шаг за шажком, двинулся дальше, размахивая белым флагом в знак одного и только одного намерения. Взмах, еще взмах, еще… Не то ли же самое чувствовала майтера Мрамор, пока я, укрывшийся в относительно безопасном месте, глядел вслед ей, твердым шагом приближавшейся к вилле Крови?

– Да, у меня же в кармане новый глаз для нее лежит, – сообщил я Ореву. – Ну, для майтеры Мрамор. Надеюсь, майтеру Мрамор ты помнишь?

– Железная девочка.

– Именно. Именно. Если меня убьют, придется тебе новый глаз ей отнести. Вот этот, видишь?

Вынув глаз из кармана, я показал его Ореву.

– Человек… идти, – каркнул он. – Стр-релять – нет.

Действительно, навстречу нам шагал полковник Терцо, вместо белого флага державший в руке иглострел.

– Вы, не щадя, убиваете и наших людей, и коней, – сказал он.

– Мы с радостью прекратим, – виновато, словно оправдываясь, заверил его я, – как только вы предоставите к сему хоть какой-нибудь повод.

– Мне следовало бы пристрелить тебя на месте!

– Ну это мне не впервой…

Ответ этот поразил Терцо куда сильней, чем я думал: ствол иглострела в его руке задрожал, а лицо заметно (хотя нас еще разделяло изрядное расстояние) побледнело.

Остановился я лишь после того, как мы оказались лицом к лицу, будто пара приятелей, беседующих посреди улицы. Здесь грохот рвущихся снарядов сделался гораздо громче, а выстрелы тяжелых пушек, выпускавших их один за другим, наоборот, поутихли, обернулись чем-то наподобие далекого грома, но я, склонив голову на сторону, внимал пению Взморник, доносившемуся из-за моря сюда, в царство сухой стерни, дыма и смерти.

– Сюда меня выслал не дюко, – зло прорычал Терцо. – Не дюко и не генерал Морелло. Я пришел сам, из дружеских чувств к тебе.

Я кивнул в знак благодарности.

– Ты, в нарушение законов войны, вывел артиллерию за пределы поселения. Попадешь в плен – будешь расстрелян, и я счел долгом предупредить тебя об этом.

– Я и не знал о существовании подобных законов, – признался я. – Где же они записаны и в каких судах признаны?

– О них всем известно!

– То есть ты ищешь некий благовидный предлог для расстрела пленных, с которыми хочешь покончить. И, видимо, поступаешь так далеко не впервые.

– Инканто, в течение часа мы снова ударим по вам, и вы… – Оборвав фразу, он воззрился на меня в изумлении: – Ты вправду слышишь такое, чего не слышу я?

– Песня… петь, – подсказал Орев.

Так я и сделал – запел, повторяя интонации и произношение Взморник в меру весьма скромных способностей. Чего только ни слышалось в ее пении – плеск волн, зловещие крики морских птиц, печальные посвисты ветра…

– Это – на языке Соседей, тех, кого вы называете Прежним народом, – пояснил я, расплакавшись, а посему не в силах более петь.

– Я же… я же, – начал Терцо, но тут же запнулся. – Такое чувство, будто я тоже вот-вот услышу…

С этим он, пораженный, умолк.

Я опустил руку ему на плечо.

– Прислушайся и тоже услышишь ее. Кто воистину слушает, обычно слышит.

И вправду, мелодию он явно услышал, иначе не уставился бы на меня, вытаращив глаза.

– Это Взморник… а поет она за морем, далеко, в совершенно иных краях. Слушай же, слушай… и поневоле услышишь.

Вторя Взморник, я пропел еще несколько строк на языке тех, кого Мора некогда назвала «жителями того поселения»:

– В нашем домике милом, за блестящими окнами, ждал я волны, что останки твои принесет… Ляг же здесь – здесь, подле меня, в темноте… дай пробудить к жизни труп, который тобою зову…

Не совсем верно, конечно, однако точнее мне на Общем Языке не передать.

Терцо, не дослушав меня до конца, сорвался с места и со всех ног припустил к собственным позициям.

* * *

До нас добрался представитель Новелла-Читты! Принесенные им вести столь хороши, что я даже побаиваюсь доверять их бумаге. Зовут его Легаро, ростом он высок, с сединой в волосах, держится с немалым достоинством, а себя называет асессором – одним из асессоров, управляющих их поселением.

– Значит, ты и есть мастер Инканто, – заговорил он, после того как нас представили друг другу, едва ли не с опаской пожимая поданную мной руку. – Донна Мора и ее консорт многое о тебе рассказывали.

– То есть она у вас? – спросил я. – Знаю, она жива, но все ли с нею в порядке?

– Девочка… цела? Стр-релять – нет? – поддержал меня Орев.

– Цела, невредима, – заверил нас Легаро, – и за стенами одного из фортов Новелла-Читты ей ничто не грозит. Однако мне следует сообщить обо всем этом дюко, ее отцу. Здесь ли он?

– Уехал с одним из патрулей, но в течение часа должен вернуться, – ответил я и велел Ореву, отыскав Инклито, передать, что к нам прибыл некто с известиями о его дочери.

– А ты – его брат, дядюшка донны Моры?

– Ну, если она удостоила меня этакой чести, отказываться от сего попросту неучтиво. Какова она собой? Высока ростом, крепка, довольно смугла, вот здесь родинка? – уточнил я, коснувшись пальцем щеки.

– Да, – кивнул Легаро, – весьма величественная, решительная юная дама. Произвела немалое впечатление на всех и каждого. Однако… – Тут он, склонившись ко мне, перешел на доверительный шепот: – Правда ли, что дюко Инклито женится на девушке из Новелла-Читты?

– Намерен, определенно, однако церемония состоится лишь по завершении войны.

Еще кивок:

– Естественно. Понимаю.

– Зовут ее Тордой, но кроме того, что она наделена изрядной грацией и красотой, а еще состоит с ним в дальнем родстве – дочь вдовы брата матери, или что-то подобное, – мне о ней ничего не известно. Инклито уже многие годы вдов… но о сем ты, несомненно, слышал от донны Моры.

– О да. И должен сообщить: пусть даже я прибыл сюда один, не считая слуги, следом за мной, невдалеке, идет наша орда. Под ружьем у нас четыре с половиной сотни человек. Понимаю, по вашим меркам сила невелика, но, уверяю, прекрасно вооружена и обучена.

Я, поблагодарив его, сказал, что любые подкрепления, какие сумеет обеспечить Новелла-Читта, придутся нам очень кстати.

– Мы ожидали обнаружить Бланко в осаде и надеялись достичь чего-либо, ударив по осаждающим с тыла, – с улыбкой, потирая руки, пояснил он. – Представь же себе наши чувства теперь, когда вы победили! Будь добр, расскажи о вашей победе. Я, видишь ли, разговаривал со штурмовиками обеих сторон. Всякому встреченному отряду приходилось доказывать, что я не из Бланко и не из Сольдо, и в ходе бесед мне посчастливилось узнать немало нового. Насколько я понимаю, орду Бланко возглавили вы с братом?

Я, как сумел, объяснил, что командовал нами Инклито, а сам я попросту развернул на позициях свежие силы, приведенные мною из Бланко, и старался помогать ему по мере возможности.

– И пушки, пушки! Это ведь ты вывел орудия в поле?

– Мне объясняли, что это против военных обычаев, но…

– Это слишком опасно. То есть обыкновенно считается слишком опасным, однако с победой, разумеется, не поспоришь. Теперь же, будь добр, расскажи обо всем происшедшем. Во всех подробностях. Я ведь узнавал о сражении по крупицам и очень, очень хочу услышать полный, связный обзор событий! Вы ведь разбили драгунов, уничтожили лейб-гвардию дюко Ригольо?

И я описал ему всю нашу авантюру, в чем мне весьма помогла незавершенная хроника, изложенная выше. Закончу ее, когда снова возьмусь за перо, и, может статься, сумею найти подходящее место для пары слов о собственных приключениях на Зеленом, каковые, вообще-то, и взялся описывать изначально.