Орев снова со мной. Его возвращение каким-то загадочным образом помогло сесть, растереть ступни и продолжить писать – писать, пока не кончатся жалкие остатки чистой бумаги. С рассказа, где я сейчас и как у меня дела, начинать не стану. Где я и как у меня дела, мне неизвестно.

Хлопанье их крыльев я почуял сразу, едва село солнце. Пишу «почуял», поскольку услышать их невозможно: летают они едва ли не бесшумнее сов. Подняв взгляд, я разглядел их в небе, двоих, так высоко, что лучи Короткого Солнца, уже не достигавшие нашего островка, озаряли их – ярче некуда.

– Др-рянь твар-ри! Сквер-рные! – сурово объявил Орев. – Твар-ри… летать.

– Что ж, ты прав, – отвечал я, – создания они вправду злые, однако несут нам добрые вести. Хари Мау обрушился на врага всеми силами.

Очевидно, ингуми отправились искать меня, как только ханьцы обратились в бегство.

– Плохо… очень плохо, – пробормотала Вечерня, покачав головой.

Должно быть, испугалась она изрядно… да нет, наверняка испугалась, однако на ее бесстрастном лице не отразилось ни малейшего страха.

– Это просто прекрасно, – возразил я. – Теперь ты сможешь вернуться домой, в Хань, к родителям.

– Нет! Ни за что!

– Пойми же, – как можно мягче заговорил я, – Крапиву я взял в жены задолго до твоего рождения, а до того, как Набольший подарил мне тебя, обзавелся еще полудюжиной жен. Ты мне совершенно ничем не обязана. Наоборот, это я перед тобой в долгу, причем в огромном долгу.

С этими словами я принялся стаскивать с пальцев перстни.

– Других жен у тебя нет! Я – единственная! – объявила Вечерня, погрозив мне крохотным кулачком.

– Ты же прекрасно знаешь, что есть.

– Тогда где остальные, раджан? Покажи! А-а, не можешь?

Я ссыпал перстни ей на колени и наотрез отказался принять обратно, как она ни старалась вернуть их. После долгой шумной перебранки Вечерня спрятала драгоценности в кармашек на рукаве платья, заметив:

– Пригодятся еще, если путь в Новый Вирон окажется долгим.

С этим я согласился, но про себя подумал, что дорога из Нового Вирона в Хань, к ее родным, окажется куда длиннее. Решив вернуться (а ждать этого, по-моему, оставалось недолго), она, пожалуй, столкнется с необходимостью нанимать не одну – целую дюжину лодок одну за другой…

– Прекрасно. Спасибо, что приняла подарок. Возьми-ка еще вот это, – сказал я вслух, вручив ей Чуру с коротким мечом. – Возможно, еще до утра нам предстоит схватка. Ты управишься с тем и другим куда лучше, чем я, а мне хватит азота.

Быть может, мне и удалось указать на украшенную самоцветами рукоять уверенно – по крайней мере, Иносущему ведомо, как я старался, хотя чувствовал себя в тот миг на редкость ослабшим, немощным.

– Видела я этот меч. У него же клинка нет.

Я объяснил, что клинок его она, возможно, увидит еще до ростени, однако увиденное наверняка не придется ей по сердцу.

– Др-рянь др-рака. Сквер-рная, – прокаркал Орев.

Это я понимал без него: подождав, пока их не накопится так много, что ни один не усомнится в победе, ингуми набросятся на нас, когда мы менее всего будем ждать нападения. Вдобавок, поскольку нужна им не кровь, а моя смерть, у некоторых вполне могут оказаться иглострелы и другое оружие.

– Тебе же известен их главный секрет, – зашептала Вечерня, едва мы, обнявшись, устроились у костра. – Ты можешь их уничтожить.

– Да, верно. Правда, перебить их сию минуту, не сходя с места, если ты об этом, мне не по силам, однако я знаю, как вновь обратить их в обычных паразитов – в безмозглых, омерзительных кровососущих тварей, ищущих поживы в джунглях Зеленого.

Глядя в мерцание углей костра (как важно поддерживать огонь, прекрасно понимали мы оба), я вспомнил тот день, когда Крайт украдкой, пока все прочие пассажиры спали, покинул нос шлюпки, и как мы, обнявшись, расплакались, причем бледно-зеленая слизь его слез изрядно закапала мне рубашку.

– Отец?.. Бивень?..

Изо рта его веяло запахом свежей крови – крови Туза, как выяснилось пару минут спустя.

Я сел. В замешательстве мне почудилось, будто Жила вдруг превратился в Крайта… или Крайт – в Жилу.

– Они спят, а я тебя предупредить хочу…

– Крайт? Это ты?

– Ваши караульные… я укусил одного…

В голосе Крайта явственно слышалась неуверенность.

– Понимаю. Если он вправду стоял в карауле, то заслужил куда более строгое наказание. Но, Крайт…

– Наши тоже… тоже все спят. Не справимся мы, отец. Дисциплины у нас не хватает.

– Отчего тебе стыдно. И это правильно. Но у нас, очевидно, дела нисколько не лучше.

– Он-Держать-Огонь, Он-Взять-Лук и Он-Петь-Заклинание стерегут нас, потому что мы приказали. Но когда все тихо, все остальные спят…

Один из моих товарищей встрепенулся, заворочался во сне, и мы с Крайтом на время умолкли, не смея издать ни звука.

– Если вы сможете ворваться туда внезапно…

– Попробуем, но… но, Крайт, что, если этот совет погубит тебя самого? Что, если мне не удастся уговорить их отпустить тебя снова?

По-моему, он только пожал плечами: Короткое Солнце впереди почти угасло, и разглядеть что-либо в полном мраке Грузового Отсека Номер Один было нелегко.

– Иглострелов у них только два, и то я в одном несколько игл погнул…

– Рассказывай! – потребовала Вечерня, встряхнув меня за плечо.

– Нет, клятвы я не нарушу. В этот секрет меня посвятил сын, лежа при смерти, и если я сейчас обману его, придется мне тоже расстаться с жизнью, поскольку ужиться с самим собой после этого я не смогу.

– Тогда расскажи все что можно.

Об этом она не просила еще никогда.

– О нем? Он был ингумом. Звали мы его Крайтом, а Взморник и я назвались его…

– Взморник… это та, что поет?

– Да, только сейчас молчит, – ответил я, собираясь с мыслями. – Понимаешь, Вечерня, вначале это была просто ложь. Выдумка, предназначенная для жителей Уичотэ и Пахароку, на случай, если начнут спрашивать, отчего Крайт с нами. Ложь эта оставалась ложью до тех пор, пока единственной угрозой для Крайта не сделался я, а для меня не осталось иных опасностей, кроме Крайта. Как только посадочная шлюпка оторвалась от земли, все изменилось, и мы с Крайтом обнаружили, что только полагали, будто лжем.

– Обними меня.

Я и без того обнимал ее, а посему просто прижал к себе крепче прежнего.

– Разместили нас в отделениях для грузов. Для пассажиров они не предназначались сроду, но воздух внутри удерживали – видимо, на случай, если Экипажу потребуется перевозить сквозь бездну домашний скот, а ингуми мы, разумеется, были нужны живьем, иначе какой с нас толк? В переднюю часть шлюпки не допускался никто, кроме их пособников, троих рабов из Пахароку, якобы управлявших полетом. У этих рабов имелись пулевые ружья, а у ингумов – у некоторых, не у всех – иглострелы.

Тут я умолк, ожидая расспросов о Пахароку, однако Вечерня не проронила ни слова.

– Крайт было попробовал сменить курс, направив шлюпку к Круговороту, но не сумел – поздно было. Тогда он пообещал мне, что нас с Жилой не станут выдаивать досуха… там, на Зеленом, у ингуми в рабстве тысячи человек, и кровь из них, пока раб способен трудиться и воевать, сосут лишь изредка.

Вечерня вздрогнула в моих объятиях.

– Крайт, умирая, объяснил, отчего у них так. Понимаешь, дать мне в руки власть над ними он вовсе не собирался. Уверен, в последние минуты жизни он ни о чем подобном даже не помышлял. Думал он только о том, что связало его со мной, а меня с ним… о соединивших нас кровных узах.

На это Вечерня, опять-таки, не ответила ничего.

– Я тоже долгое время не понимал, что он сделал. А понял бы, какие возможности открывает его секрет, пока мы с Жилой оставались на Зеленом, все могло бы обернуться иначе…

– Плакать – нет, – велел Орев, устроившийся у меня на колене.

– Прости. Не смог удержаться. Возможно… возможно, на самом деле я все осознал сразу же… но… Крайт только-только расстался с жизнью… и мне казалось, что я предаю… предаю его память. Потом-то понял, что да как, но поздно… и ощущение, будто я в каком-то смысле предаю Крайта, до сих пор не проходит, – вполголоса закончил я.

– Расскажи, – негромко промурлыкала Вечерня. – Расскажи все, муж мой, любимый, единственный. Сейчас же, сегодня же расскажи.

– Однажды я видел, как гаонцы охотились на барахтуров. Двое прятались в плетеном из лозы чучеле барахтура, а еще двое шли позади. Должно быть, пока Прежние не добрались до Зеленого, нечто подобное проделывали и ингуми… принимали облик зверей, на которых охотились, обмазывались испражнениями жертв, чтобы не распугать добычу собственным запахом, подражали их крикам, манере движения, а подобравшись как можно ближе, наносили удар…

Во время этого разговора ингуми подражали нашим, человеческим голосам, перекликаясь между собой в вышине. Пронзительные, протяжные, приглушенные далью, их крики внушали нешуточные опасения: что, если они тоже слышат меня?

– Если б мы только как следует заботились друг о друге… если бы все до единого искренне любили ближних, они вернулись бы в прежний вид. Да, мы все так же считали бы их жуткими, опасными тварями вроде крокодилов, обитающих в низовьях реки… но ничуть не страшнее.

– Это и есть тот самый секрет?

– Нет. Разумеется, нет.

Я знал: ингуми кружат над нами. Порой они снижались настолько, что в лицо веяло ветром, поднимаемым их крыльями. Решив, что они вполне могут подслушать все сказанное, я мысленно поклялся не забывать об этом, держать сию возможность в уме всякий раз, как соберусь раскрыть рот.

– Расскажи же о нем! – потребовала Вечерня.

– Нельзя. Вправду нельзя. Положение не позволяет. Они знают, что мне он известен, я это им доказал. Ты же – как им известно – в него не посвящена. Знаешь, где погребены остальные, но в чем состоит секрет, хранимый ими даже под страхом смерти, не знаешь. Таким образом, им нужна не твоя – моя смерть, хотя я и поклялся никому не раскрывать их секрета.

Вечерня начала возражать, но я заткнул ей рот поцелуем, а как только наши губы разъединились, добавил:

– Тебя им в сложившемся положении убивать незачем. Скорее наоборот: если они покончат с тобой вот так, без причины, я сочту себя вправе рассказать об их тайнах всем и каждому.

То была ложь, и, может статься, последняя… надеюсь, последняя моя ложь из многих, бессчетных тысяч.

Какое-то время мы пробовали уснуть, но мне никак не давали покоя ингуми, мелькавшие в небе, между нами и сияющим диском Зеленого, едва ли не каждый миг. Спустя час, а может, час с небольшим, я поднялся и окликнул их (обращаясь к Джали, Джугану и так далее), в надежде, что нам удастся прийти к некой договоренности и в результате нас пощадят. Увы, никто из них не откликнулся и не спустился к нашему костерку, как я ни приглашал их. Казалось, над нами их собралось уже около двух десятков.

В конце концов мы, бросив костер на произвол судьбы, перебрались назад в лодку и улеглись на дно, под крышу из соломенных жгутов. Вечерня тут же уснула, а я принялся молиться – не на коленях, как следовало бы, для этого хижина оказалась слишком низка, но лежа рядом с ней на спине. Время от времени я, прихватив азот, выбирался наружу, оглядывал небеса, нащупывал демона и уползал обратно, под крышу. Как ни устал (надо заметить, устал я, проспавший после полудня не больше часа, изрядно), а все же старался, силился убедить себя самого, будто каким-то неясным образом оберегаю нас – ее – от беды…

Сам, впрочем, прекрасно понимая, что это не так. Не вернувшись в Гаон сразу же, как только обнаружил ее на борту, я увлек Вечерню навстречу смертельной опасности, а сама она отказывалась расстаться со мной наотрез.

Спустя довольно долгое, как мне показалось, время – пожалуй, часа три, а то и четыре, я было задремал, но вдруг услышал собственный голос, себя самого, зовущего Малыша.

Решив, что видел сон, забывшийся сразу же по пробуждении, а во сне заговорил, я протер глаза и поднялся на четвереньки. Ингуми исчезли. Не представляю себе, каким образом я это понял, но тем не менее понял и даже нисколько не усомнился в собственной правоте.

Выбравшись из хижины, я обнаружил, что наш костерок еле-еле мерцает – не зная, куда смотреть, пожалуй, и не разглядишь. Орев тоже куда-то пропал, и я, заметив его исчезновение, испугался, не убит ли он кем-нибудь из ингуми.

На берегу вновь кто-то позвал Малыша, и на сей раз я понял: зовущий имеет в виду меня. О том, что меня порой называют «Шелк» или «Бивень», мне в тот момент даже не вспомнилось. Казалось, зовущий где-то неподалеку, а звал он меня куда настойчивее, чем Взморник, однако, окинув взглядом полосу мрака под ближайшими деревьями, я никого не заметил.

Спал я не сняв брюк, с азотом Гиацинт за брючным поясом, а еще взял с собою рубашку и черные ризы авгура, откопанные для меня Оливин в чьем-то давно позабытом чулане. Чулки, сапоги, кушак и расшитый самоцветами жилет оставил на месте. Задумался ненадолго, не прихватить ли кинжал с мечом, хотя и по сию пору чересчур слаб, чтоб управиться с ними, однако зов из лесу ясно давал понять: скорее, не трать время на пустяки! Спрыгнув в воду, я выбрел на берег и рысцой побежал через лес. Пенал, на котором я пишу, сбивчивая повесть о моем поражении и еще кое-какие пожитки остались при мне лишь постольку, поскольку лежали в карманах риз.

Орев подгоняет, велит вставать и идти. Вскоре я так и сделаю. Возможно, мы заплутали. Не знаю. Все это время я старался держать курс на северо-запад – думаю, Новый Вирон как раз в той стороне, – и, полагаю, справлялся с этим неплохо.

* * *

Еще привал, на сей раз с ночлегом: уж очень удобна эта нора под корнями точно такого же (можешь не сомневаться) дерева, как на Зеленом… другими словами, из тех, что считаются среди нас очень большими. Писать буду, видимо, пока не стемнеет: бумаги осталось еще три (а, нет, четыре) листа. Однако темнеть начнет уже скоро, а разжечь костер мне нечем, да и готовить на нем, если б разжег, тоже нечего. Ел я в последний раз примерно в это же время два дня тому назад с Чотой, но голода отчего-то не чувствую – вот только лишиться сил опасаюсь всерьез.

Что ж, ладно. Если ингуми найдут меня здесь и прикончат на месте, значит, найдут и прикончат, и все дела.

Еще раз прощай, Крапива! Я любил и люблю тебя. Прощай, Жила, сынок! Да благословит тебя Иносущий, как благословляю я. В будущем, в предстоящие годы, помни отца, а нашу последнюю ссору забудь навсегда. Прощай, Копыто! Прощай, Шкура! Будьте хорошими мальчиками, слушайтесь мать, пока не вырастете, и почитайте, любите ее всегда.

Отыскал я его в лесу, сидящим во мраке под деревьями. Разглядеть не сумел – в такой темноте поди разгляди хоть что-то, – но опустился на землю рядом, примостил голову к нему на колени, и все тревоги мои как рукой сняло.

* * *

Прошло, по-моему, дня четыре, а может, и пять. В лесу я набрел на лачугу (не знаю, как ее еще называть). Хозяевами ее оказались двое детишек, причем они жили там совершенно одни, друг дружку называли Братиком и Сестренкой, а других имен, если у них таковые имелись, не помнили либо не знали вовсе. Мать они какое-то время назад схоронили и показали мне где.

Охотно приняв нас, они поделились с нами имевшейся в запасе пищей, хотя запасы их оказались крайне скудны. Питались они собранными в лесу, на манер Взморник, ягодами да фруктами, а Братик охотился с копьеметалкой на мелкую дичь. Поначалу они хотели убить Орева, но после он стал для них замечательным развлечением.

Одолженным у них ножом из острого осколка кремня я срезал подходящую палку и смастерил острогу наподобие той, с которой промышлял сын Он-Загонять-Овцы. Братик отвел меня к ручью, где они брали воду, и я сумел добыть для них немного рыбы.

– Стоять нужно смирно, не шевелясь, – предупредил я. – Не шуметь, не моргать даже глазом, а как только рыба подплывет совсем близко, бей. Стремительно, точно молния.

Наверное, дни моей собственной молниеносной быстроты давным-давно миновали, если вообще хоть когда-нибудь начинались. С первой попытки я промахнулся, и Братик, расхохотавшись (чем рассмешил и меня), умчался прочь. Вместо него к ручью вышла Сестренка, и под ее изумленным взглядом я, нанеся удар, вручил ей добычу, признанную нами обоими крупной, хотя в действительности насаженная на острогу рыба не отличалась величиной. Чуть ниже по течению нашелся замечательный обширный омут, где мне удалось добыть еще одну рыбу. Затем я отдал острогу Сестренке, и благодаря ей улов наш пополнился еще парой рыб, причем одна оказалась самой крупной из всех четырех. Вскоре Братик принес подбитую птицу величиной почти с Орева, и мы устроили настоящее пиршество.

Так мы и жили целые дни напролет. Как-то я срезал с затылка Сестренки прядь длинных темных волос, свил из них тонкий шнур и поставил на звериной тропе, указанной Братиком, силок, вспомнив, как то же самое не один год назад продемонстрировал Крапиве Жила, изловив силком нашего кота.

Вчера я, наконец, двинулся дальше, и ребятишки последовали за мной, но нынче утром ушли восвояси. Надеюсь, они доберутся до дома благополучно: если уж начистоту, я весьма опасался приманить к ним ингуми, хотя с той жуткой ночи у берега Нади не замечал поблизости ни одного.

Бумаги осталось совсем мало – считаные страницы.

* * *

Минувшей ночью мне снилось, как мы со Свином и Выжлецем, спасаясь от ливня, вбежали в заброшенный дом. Дом тот казался знакомым, и я, отправившись осмотреть комнаты, увидел в одной из них часы – по-моему, те самые, огромные, стоявшие в углу моей гаонской спальни. Стрелки показывали ровно двенадцать – полдень, это я знал точно, хотя за окнами царила непроглядная тьма. Стоило мне отвернуться, дверца часов отворилась, и изнутри шагнула в комнату Оливин.

– Это же здесь ты жил с… Это же здесь ты жил с Гиацинт, – сообщила она.

Тут рядом со мной, озаренная ярким солнцем, появилась сама Гиацинт. Вместе с нею мы принялись вырубать крапиву, разросшуюся вокруг мальв. Всего четырнадцати-пятнадцати лет от роду, Гиацинт уже поражала воображение красотой, однако я откуда-то знал, что она ужасно больна и вскоре умрет. Едва она улыбнулась мне, я проснулся и еще долгое время не мог думать ни о чем ином, кроме того, что Гиацинт мертва.

Но вот эти мысли поблекли, наваждение, пусть не совсем, отпустило, и я снова пишу, пишу эти строки при первых лучах солнца, пробивающихся сквозь листву.

* * *

Перечел большую часть написанного. Не все, но большую часть. О многом следовало бы написать поменьше, а кое о чем, наоборот, поподробнее. Взять хоть улыбку Хари Мау… как она озаряет его лицо, как он весел и бодр, хотя дела плохи и с каждым часом становятся все хуже!

Ни слова о первых днях войны, вплоть до тех пор, как меня ранили. Если о них хоть что-то и сказано, то крайне мало.

Ни слова по поводу сна о гневной, исполненной жажды мщения Сцилле, разговаривавшей в манере Орева, по поводу сна, от которого я пробудился с отчаянным, до смерти перепугавшим Братика с Сестренкой воплем:

– Окно! Окно! Окно!!!

Ни слова о схватке на борту посадочной шлюпки, при всех ее ужасах. Ингуми – и Крайт, и прочие – забаррикадировались в носу. Драться нам пришлось с теми, кто им по-прежнему верил, а таковых набралось около полудюжины… хотя в действительности, скорее, человек восемь-девять (некоторые колебались, держась то одной стороны, то другой). Пытались мы их урезонить, но убедили в своей правоте лишь двоих. В конце концов пришлось навалиться на них всеми силами, дабы они не примкнули к ингуми, а возглавить атаку выпало мне. А ведь противником были такие же люди, как мы, – может статься, лучшие среди нас…

Как бы там ни было, в храбрости-то им точно не откажешь при всем желании. Бились они мужественно, решительно, не хуже любых других бойцов, которых мне доводилось видеть, и гибли с уверенностью, что держат путь обратно, к Круговороту, отчего я завидую им до сих пор.

Если бы только Жила остался со Взморник, как я велел, я бы предоставил грызню меж собой другим, а сам остался в сторонке. Однако Жила был рядом, и на его глазах мне поневоле пришлось, разыгрывая роль генералиссимы Мяты для одного зрителя, сорваться с места и, яростным воплем увлекая за собой и его, и других, броситься на противника с огромными ножами в обеих руках. Перепугался я так, что после не мог уснуть, а к тому времени, как мы взяли штурмом носовую часть шлюпки, исправлять положение было поздно: шлюпка неумолимо, неуклонно несла нас к Зеленому.

Наверное, рядом с Братиком и Сестренкой я должен был почувствовать себя моложе, как и с той девочкой, однако я, напротив, чувствовал себя старше… намного старше, чем есть! Оба рассказывали, что время от времени видят в лесу Прежний народ. Что порой Прежние даже помогают им. Отрадно знать…

Пробовал я расспросить их о Прежних богах. Они ответили, что в лесу есть один, и тогда я рассказал им о нем… о нем и еще о многих вещах, о которых следовало бы помалкивать. Взялся было учить их молиться, но обнаружил, что этому они уже обучены, хотя слово «молитва» им незнакомо.

Все. Этот листок – последний.

Стоя в ручье с острогой, разглядывал собственное отражение. Буйные седые космы, пустая глазница, тревога на изборожденном морщинами старческом лице… Нет, любить меня мои гаонские жены не могли, никак не могли, сколько б ни уверяли в обратном. К примеру, Чанди… кстати, слово это означает «серебро». Знаю, Чанди вовсю играла в политику, однако ж услышать от юной красавицы вроде Чанди «люблю тебя»… нет, это отнюдь не мелочь!

– Стар уже я, в путь пора мне, расставание грядет… Не горюй: тебя прекрасней не видал круговорот! А красоткам веры нету, горький опыт не соврет…

Надеюсь, та ханьская девочка благополучно добралась до дому и родные встретили ее с радостью.

А места на бумаге осталось – всего ничего. За многие из совершенных поступков мне до сих пор стыдно, однако прожитых жизней я не стыжусь ничуть. Мяч я перехватил и партию выиграл. Следовало бы, наверное, быть осторожнее, но что, если б и был? Ну был бы, и что с того?