Вновь ездил на охоту. Несколько участников ловли диких коров пригласили меня с собой, и я, охваченный любопытством, выделил для этого время. На сей раз охота оказалась совсем не похожей на ловлю коров – напротив, столь кровавая бойня привела бы в восторг любое число авгуров.

Охотились мы на барахтуров, самую желанную, ценную дичь в этих краях, поскольку добыть барахтура весьма нелегко. Затишь из восьми, а может, десятка голов заметили всего в лиге с небольшим от поселения, однако нам пришлось сделать немалый крюк, причем по бездорожью, чтобы приблизиться к ним с наветренной стороны. Все говорят, что барахтуры никогда не остаются там, где на них охотились, и, уходя от опасного места, могут одолеть без остановки более сорока лиг.

При мне, как и у остальных, имелось пулевое ружье, и я, хотя, выезжая, вовсе не собирался пускать его в ход, вскоре сообразил, что стрелять, едва подвернется случай, придется, иначе Килхари, Хари Мау и прочие охотники примут мое бездействие за предательство.

Килхари выстроил нас широким полукругом в изрядном отдалении от затиши (так называется стадо барахтуров) и объяснил, что, увидев приближающихся к ней загонщиков, можно немного, самую малость продвинуться вперед. Я, сославшись на то, что ружье чужое, что сам я наполовину слеп, а кроме того, давно разучился стрелять и так далее, попросил определить меня на худшее место. Килхари поставил меня последним, на одной из оконечностей полумесяца, сказав, что места по краям и есть худшие. На самом деле они, напротив, лучшие – это я заподозрил сразу же, и к вечеру мои подозрения вполне подтвердились.

Отстояв на посту около часа, я наконец заметил приманное чучело – двух человек в сплетенном из лозы и обтянутом шкурами подобии молодого барахтура. Через болотистое редколесье они шли не спеша, с осторожностью, нередко сворачивая прочь от рощицы, в которой охотники ожидали обнаружить затишь, чтобы вернее укрыть от барахтуров прячущихся за чучелом загонщиков. Их роль в охоте опаснее всех прочих, хотя и куда менее почетна, поскольку настоящие барахтуры нередко бросаются на их фальшивку, а пулевых ружей на такой случай у находящихся в чучеле нет. Жизнь и здоровье их целиком зависят от идущих следом загонщиков.

По-моему, их постепенное движение вперед заняло еще почти час. Подхлестываемый неуемным желанием поскорее взглянуть на огромных зверей, о которых так много слышал в пути, я тоже двинулся вперед, осторожно раздвигая стебли высокой, жесткой травы, однако от чучела с загонщиками держался поодаль, а время от времени поднимался на цыпочки, чтоб лучше видеть, что там, за ними. Мало-помалу напряжение сделалось невыносимым, и тут…

Внезапно оба загонщика поднялись и выстрелили поверх спины плетеного чучела. Разглядеть барахтуров я до сего момента не мог, но как только над топью грохнули пулевые ружья, кусты и юные деревца впереди словно бы взорвались, разлетелись в клочья под натиском двадцати, если не более, огромных зверей темно-серой масти с высоченными, мощными рогами.

Опрометью бросившись врассыпную, животные тут же исчезли. Пожалуй, ничего удивительнее этих громадных – вдвое крупнее и вшестеро тяжелее обычной лошади – зверей, мчащихся во все стороны, я еще не видал. Миг – и их уже нет. В некотором отдалении от меня загремели выстрелы других охотников, но мне стрелять было не во что.

Заметил ли я, как из травы-косовицы поднимается молодой барахтур? Не помню, однако, должно быть, заметил, так как поспешно вскинул к плечу пулевое ружье, нажал на спуск и, не почувствовав ни страха ни боли, взлетел в воздух, а после один из охотников (зовется он, кстати, Тур, отчего его, боюсь, нетрудно принять за выходца из моего родного Вирона) помог мне подняться на ноги. Теперь, по прошествии времени, все это очень напоминает мою охоту в Стране Костров, но, разумеется, до нынешней ночи я ни о чем подобном не помышлял.

Всем сердцем жалея, что с нами нет Малыша, я предложил Туру выследить бросившегося на меня барахтура: ведь стрелял я едва ли не в упор и наверняка ранил его. Тур, рассмеявшись, указал в сторону, и пару секунд спустя вокруг убитого барахтура, рухнувшего, отбежав от силы на десяток шагов, столпилось около полудюжины человек. Поскольку, чтоб уложить такого зверя, обычно приходится расстрелять все заряды двоим, а то и троим охотникам, мой выстрел оказался экстраординарным. Что до меня самого, я отделался разорванными брюками да несколькими кровоподтеками изрядной величины, но в остальном цел и невредим.

Успехом подобная охота завершается разве что изредка, а посему даже единственный добытый зверь считается немалым свершением. Мы же добыли двух – одного подстрелили загонщики (как правило, самые опытные охотники и лучшие стрелки), а этого, второго, я – и в поселение вернулись героями. Дабы сохранить за собой невзначай свалившуюся на голову славу, в будущем от выездов на охоту следует воздержаться.

Как бы там ни было, нынче вечером мы затеяли шумное пиршество: долю мяса получил каждый из причастных. Я, извинившись, покинул пирующих, едва застолье пошло всерьез, отчего сейчас и имею возможность писать. Шкура, двухконечный вильчатый рог, кости, а особенно огромные, наподобие собачьих, клыки будут проданы, так что с добычи я получу изрядную прибыль, но, не нуждаясь в ней, рассчитываю употребить ее часть на благо неимущих.

Ну а другой частью, дорогая моя Крапива, я надеюсь воспользоваться, чтобы вернуться к тебе. Слежка за мной почти прекратилась, и я всеми силами стараюсь ни словом ни делом не пробуждать в местных жителях новых подозрений.

Несомненно, о нынешней охоте, каковая тебе не слишком-то интересна, я написал чересчур много, однако хотел бы рассказать о ней, пока события еще свежи в памяти. Впрочем, есть у меня на уме и другая цель. Какая? Это я разъясню уже завтра, если повезет со свободным временем.

* * *

Вообще-то я собирался поведать тебе, как Крайт нынче вечером обманул Взморник. Да, к этому я вот-вот приступлю, но прежде должен буду описать еще кое-что, хотя изобразить сие в точности весьма нелегко, и как бы мне не запутаться в изложении. Если уж совсем попросту, с тех пор я начал видеть море (а после и сушу) таким, как ныне. Поймешь ли ты, в чем дело, прочитав, что теперь я, кажется, вижу все это, и дома, а иногда и лица, как надлежит хорошему, умелому живописцу?

Наверное, нет, поскольку тут я сам не уверен, что понимаю все до конца. Когда-то ты рассказала мне о прекрасных картинах на втором этаже киновии, и я поместил их в нашу книгу, поскольку Мольпу художник писал с майтеры Мрамор. Опиши эту картину еще раз, для самой себя, и представь меня, видящего море таким, каким оно могло бы выглядеть на ней.

Что же до вас, всех остальных, кто может прочесть мою повесть, будь вы моими сыновьями или людьми чужими, знайте: случается, постижение, проникновение в суть мелочей придает мелочам особую, ни с чем не сравнимую четкость. Как только мы отвязали шлюп, я отметил сверхъестественное спокойствие крохотной бухты под пеленой укрывшего ее тумана, а стоило мне (следуя указаниям Крайта, командовавшего с гафеля грота) вывести наше суденышко в море, каждый из пенных бурунов, с плеском лизавших борт, сделался таким же отчетливым, как и образы любого из моих братьев.

Голос Взморник я услышал задолго до того, как сумел ее разглядеть. Взморник пела – пела в точности так же, как поет и сейчас, в точности так же, как пела Матерь: нежный, чистый голос ее сливался в единое целое с туманом и волнами, и я сразу же понял, что без ее пения море не обретет завершенности, не станет объектом законченным, сотворенным во всей полноте. Туман заглушает звуки, а значит, мы подошли к ней совсем близко, и я, несмотря на все предостережения Крайта, подвел бы шлюп еще ближе, но Крайт, соскользнув вниз по форштагу, распустил стаксель, и шлюп развернуло носом к ветру, а грот заполоскал, захлопал, точно флаг. Поставив таким образом на своем, Крайт велел мне окликнуть Взморник, но я не смог. Не смог. Как жаль, что ты, Крапива, ее не слышала! Такого пения ты не услышишь в жизни…

По сему поводу мы с ингумом поссорились. Впоследствии мы ругались едва ли не каждый день, но эта ссора, первая, оказалась одной из самых яростных. Я здорово разозлился на него за распущенный стаксель, а он на меня – за то, что я направил шлюп слишком близко к скалам. Вследствие нашей ссоры шлюп, предоставленный сам себе, выбрал курс, уведший нас на добрую лигу в открытое море. К тому времени как мы помирились, Крайт (по собственным словам) уже не мог разглядеть ни острова, ни чего-либо еще.

– Придется взлететь, – сообщил он, – и, возможно, довольно высоко. Огляжусь, спущусь и тогда дам тебе примерное направление.

Я спросил, сумеет ли он отыскать шлюп в тумане, и предложил развести в ящике с песком костерок, чтоб он не заплутал, хотя мысленно рассчитывал поднять паруса и ускользнуть от него. Он, рассмеявшись, попросил меня отвернуться, и я послушался, а когда вновь повернулся к нему лицом, его и след простыл.

Малыш с облегчением фыркнул. Я, если честно, вполне разделял его чувства, и мало этого, чувствовал – понимал – и море, и серый морской туман, окутавший нас обоих. Да, я уже говорил, что видел все это, точно живописец – можно даже сказать, как картину, только картину, окружавшую, пронизывавшую меня насквозь, смешиваясь с моим духом. И вымочившее брызгами мою бороду море, и туман, который я вбирал в грудь с каждым вдохом, более не были отделены от меня самого. Если уж рисовать их, то рисовать и меня – картина ведь одна и та же. Мы с морем жили друг в друге, жили друг другом на колоссальном полотне без рамы.

Должно быть, что-то из случившегося изменило мое восприятие, и перемена не теряет силы до сего времени. Ах, если б показать тебе нашу охоту на диких коров такой же, какой ее видел я! Перепуганное стадо жмущихся друг к дружке, бешено вращая глазами, коров, и мы, всадники с искусно расшитыми флагами!.. Конечно, тебе хочется знать, что послужило всему этому причиной, но объяснения у меня нет, хотя в то время и еще долгое время после мне думалось, будто все дело в ингуме. Когда он вернулся на шлюп, мягко приземлившись за моей спиной и возвестив о прибытии мальчишечьим смехом, я обвинил его в этом, но он принялся отпираться, и мы снова поссорились, пусть даже без прежней ожесточенности. Истинную цену его запирательствам я к тому времени уже понял.

Впрочем, поскольку Крайта здесь нет и возразить мне он не в состоянии, попробую я возразить за него, причем постараюсь размышлять трезво, согласно логике, которой обоим нам, увы, так не хватало во время спора на шлюпе.

Во-первых, насколько я могу судить, он не оказывал такого же воздействия на других.

Во-вторых, сие не принесло ему никакой выгоды – наоборот, от этого он не выиграл, а проиграл.

В-третьих, эффект, как я уже говорил, сохраняет силу и в его отсутствие.

И, наконец, в-четвертых, идя рядом с Кетцалем по подземельям Вирона, я ничего подобного не испытывал.

Однако влиять на восприятие нами его самого он очень даже умел, поскольку Взморник и остальные видели в нем человеческое существо, мальчишку, которым он притворялся, тогда как я бы, скорее, назвал ребенком беднягу Малыша.

Взморник, нужно отметить, поплыла к шлюпу, как только поняла, что я на борту и по-прежнему хочу ее видеть. Ингум вытребовал от меня обещание позвать ее как можно громче в тот самый миг, когда я услышу ее голос, однако я не окликнул ее ни в то время, ни спустя минут десять после – только цыкал на него, стоило ему заговорить, а раз треснул его тростью Мозга.

Наконец Взморник прервала пение, и я, вспомнив о данном слове, принялся звать ее, однако к тому моменту она уже прыгнула в воду, поплыла к нам. Случилось это не один час спустя после того, как мы вышли в открытое море без рулевого у румпеля, поскольку вначале нас угораздило отыскать материк, ошибочно принятый Крайтом за нужный остров, а к острову мы вернулись лишь после, обнаружив ошибку, да еще, чтоб вновь приблизиться к Взморник, были вынуждены пройти некоторое расстояние вдоль берега, причем я, ослепленный туманом, страшно опасался подводных камней – их остроглазый ингум не мог разглядеть тоже.

Пока мы заново искали Взморник, время, скорее всего, перевалило далеко за полдень, и туман несколько поредел. Сквозь одну из прорех в серой завесе я и увидел ее, сидевшую на камне, торчавшем из воды кверху, словно бивень какого-то утопшего чудовища. Была она обнажена (обнажена в еще большей степени, чем при первом появлении на борту, так как золотых украшений на ней теперь не имелось), и ее ноги – как я, возможно, уже говорил, изрядно длинные – словно бы обвивали тело кольцом.

– Опять становится той, кем была прежде, – пояснил ингум, убедившись, что я его снова слушаю. – Рядом с тобой становилась одной из вас. Думаю, за этим Матерь и отдала ее тебе.

Как на борту появилась Взморник, я рассказал ему, пока мы выходили из бухты.

– Думаешь? – переспросил я.

– Именно. Я – думаю, а вот о тебе того же сказать не могу. По-твоему, вернувшись к тебе, она будет петь так же, как пела там?

Об этом я не задумывался, и, очевидно, на моем лице отразилось нешуточное разочарование.

– Вот-вот. Так и есть. Скорее всего, не споет больше ни нотки, как ты ее ни упрашивай.

Заметив бледную ладошку, легшую на планширь, я приложил палец к губам. Ингум улыбнулся.

Вдвоем мы помогли Взморник взобраться в лодку, и она в изумлении уставилась на ингума (его имени я до тех пор так и не выяснил, а потому мысленно называл его просто «ингумом»). Я объяснил (как мы с ним договорились заранее), что это – мальчишка, оставленный на острове командой какой-то лодки, и что именно он помог мне выбраться из той самой ямы. Лгать таким образом для меня оказалось довольно трудно, поскольку все это время я явственно видел, что он – никакой не мальчишка и к роду людскому не принадлежит вообще. Попробовал я глядеть не на него, а на Взморник… вроде должно было помочь, однако не помогло: напротив, чистота и наивность ее лица только усугубляла дело.

– Тебе не хочется меня видеть? – спросила она.

На это я ответил, что опасаюсь, глядя ей в глаза, безнадежно в нее влюбиться. Прости меня, Крапива!

Ингум протянул ей руку.

«Уж когти-то его Взморник почувствует непременно», – подумалось мне, однако когти ингума исчезли.

– Меня зовут Крайт, – представился он.

Так я впервые услышал его имя.

Однако Взморник отвернулась от него, даже не дослушав, и нежно погладила меня по щеке.

– Ты же был мертв.

Я отрицательно покачал головой.

– Был, был, и еще как. Я же видела тебя там, внизу, – с легкой дрожью в голосе возразила она. – Умершие – это пища.

– Порой, – поправил ее Крайт.

Но Взморник не удостоила его даже взгляда.

– Где моя одежда?

На шлюпе ее одежды не оказалось, а еще одной запасной рубашки у меня не было. Пришлось нам, как прежде, сооружать ей юбку из куска парусины, а Взморник все это время безучастно взирала сквозь клочья тумана на беспокойное море.

– Хочешь ее удержать, не отпускай от себя, – посоветовал Крайт. – Держи крепче, в буквальном смысле этого слова.

– А ты с парусами управляться умеешь?

– Нет. Но все же делай, что говорю, иначе еще полчаса, и она прыгнет за борт, – предупредил он и указал под фордек, туда, где мы обычно спали: – Ляг с ней. Поговори с ней, обними, постарайся уговорить, чтобы спела… Я смотреть не буду, слово даю.

Я обрасопил паруса, закрепил румпель, предостерег ингума: если, дескать, не желает пустить нас ко дну, пускай при любой перемене ветра либо погоды сразу зовет меня, а после уговорил Взморник отдохнуть со мной вместе хотя бы часок или около.

По-моему, согласилась она в основном для того, чтоб поговорить со мной без лишних ушей.

– Не нравится мне этот мальчишка, – пожаловалась она.

– Он помог мне выбраться из той ямы, после того как вы с Малышом меня бросили!

Стоило ей вновь оказаться рядом, целой и невредимой, я обнаружил, что изрядно на нее зол.

– Ты умер, – повторила она. – Я видела. Умершие люди – пища.

Страстно желая сменить предмет разговора, я вспомнил совет Крайта и попросил ее спеть.

– Тогда к нам явится этот мальчишка. Не хочу я, чтобы он тоже сюда залез.

– И я не хочу. Спой одному мне, негромко, только не так, как в то время, когда мы были одни. Спой, как пела там, на камне.

– Он все равно услышит, – передернувшись, возразила Взморник. – У него ноги кривые.

– Думаешь, он – вправду мальчишка?

(Меня это, честно сказать, здорово удивляло. Почти то же самое я чувствовал пару дней назад, обнаружив, что барахтуры действительно принимают плетеное из лозы чучело за одного из сородичей.)

Взморник захихикала.

– Ну в этом-то смысле – уже не мальчишка. Лет ему не так мало. Не удержишь ты его в стороне.

– То есть, если ты запоешь, он явится сюда, к тебе, непременно?

– О-о, да!

Единственная ладошка Взморник скользнула в мою ладонь.

– А что делать мне, Взморник? – охваченный неодолимым желанием, спросил я. – Я ведь уже здесь, рядом.

– Матушка велела мне оставаться с тобой.

Я кивнул. Между тем Малыш топотал взад-вперед по фордеку прямо над нашими головами, будто целый взвод штурмовиков, вне себя от тревоги пополам со сдерживаемой агрессией, и сейчас я невольно гадаю: кого же он видел в Крайте, ингума или мальчишку, сознавал ли разницу между тем и другим?

– Там, снаружи, ты подумала, что мне не хочется смотреть на тебя, – напомнил я. – На самом деле мне не хотелось смотреть на него.

– На мальчишку?

– На Крайта, – подтвердил я. – Боюсь, уставлюсь я на него, как… а это ведь неучтиво.

– На его ноги?

– Вот именно. Должно быть, из-за них он и ходит так скверно. Однако скажи: как он выглядит, на кого похож в остальном?

– Сам знаешь.

– Понимаешь, мужчины и женщины часто видят людей по-разному, – объяснил я, подумав, что нынче, в нашем с ней случае, это особенно верно. – Потому мне и интересно, как он выглядит в твоих глазах.

– Да ты ревнуешь! – в восторге рассмеявшись, воскликнула Взморник.

В то время я еще надеялся, что она разглядит, кто таков Крайт, без моих подсказок, и как можно серьезней сказал:

– Ты не принадлежишь мне, а я принадлежу Крапиве, моей жене. Нет, если тебе захочется отдаться другому, я могу этого не одобрить, и более того, решительно не одобрю, если подумаю, что он для тебя не годится… но этому мальчишке, Крайту, как он себя называет, отдаваться даже не думай.

– Вообще-то с виду он очень симпатичный.

С этими словами Взморник потянула мою ладонь к левой груди, но я отдернул руку.

– Не сомневаюсь.

– Ну, не злись на меня.

Я сказал, что вовсе не злюсь, а попросту беспокоился о ней, но, если честно, дело обстояло не совсем так. Сверху, с фордека, доносился лязг клыков Малыша: уж он-то точно злился, и еще как, поскольку был вынужден сдерживать злобу.

– Я же вернулась, как только услышала твой голос… а надо было дождаться тебя там? Но тогда эта штука разбилась бы о камни. Помнишь, как ты в первый раз поцеловал меня?

* * *

С тех пор как я написал только что прочитанные тобою слова, миновала неделя – неделя жары, ужасных, необычайно яростных бурь и донесений о появлениях ингуми с множества отдаленных ферм. Неподалеку от поселения обнаружили женщину с двумя малышами без капельки крови в жилах, а отыскал их один из соседских детей.

Посему занят я изрядно, но не настолько, чтоб не продолжить начатой в прошлом году повести, над которой так долго трудился. Нет, вопрос вовсе не в том, рассказывать ли правду, – разумеется да, это я вполне сознаю. Вопрос: многое ли из нее рассказать?

(«Закрытым хлебалом мух не наловишь», – посоветовал бы Свин. Жаль, нет его здесь, со мной, и некому дать мне этакий добрый совет!)

Уверен, Шелк, совокупившись с другой женщиной, признался бы в том Гиацинт, но толку от этой подсказки не так уж много: ведь Гиацинт не придала бы сему никакого значения или, по крайней мере, не особенно бы расстроилась. Многое ли он рассказал бы ей? Вот это вопрос так вопрос, и удовлетворительного ответа на него я дать не в силах. Поведал бы лишь о свершившемся факте? Но, может, подобная сдержанность только представит происшедшее в гораздо худшем свете, чем оно заслуживает?

Начиная труд, я думал умолчать о подобных вещах, но теперь понимаю: умолчи я о них, и сказанному мною не будет никакой, ни малейшей веры. Вне всяких сомнений, всю эту писанину надлежит сжечь до последнего клочка.

* * *

А впрочем, я знаю: мне в любом случае не поверят. Хари Мау и прочие не поверят даже, что я – тот, кто я есть, а к общему недоверию я приготовился с тех пор, как написал о столкновении с кожешкуром. Посему с этого места и впредь я буду рассказывать обо всем откровенно, словно на исповеди, без утайки и без прикрас. Конечно, в том крайне маловероятном случае, если моя дорогая бедняжка Крапива – или вообще кто-либо – прочтет это, написанное мною причинит ей немалую боль, но, по крайней мере, она сможет утешиться тем, что знает всю, даже самую неприятную правду.

Итак, о том, что я просил Взморник спеть, выше уже говорилось. Если уж выкладывать все без утайки, вначале я умолял ее, а под конец перешел к угрозам, и она уступила. Пропела всего лишь ноту-другую, пару словечек на некоем языке, отроду не звучавшем из человеческих уст, и я набросился на нее, сорвал нелепую юбку из куска парусины, впился в нее зубами, ногтями, пустил в ход кулаки… одним словом, так обращаться с женщиной, кем она ни будь, нельзя.

Хотелось бы верить, что столь противоестественным порывам, кроме меня, не поддавался никто из людей.

Когда все это, наконец, завершилось, я, совершенно лишенный сил, уснул, а пробудившись, обнаружил, что мы довольно резво идем на северо-северо-восток, имея по левому борту холодный, густо поросший зеленью берег. В изумлении оглядев сушу, я бросил взгляд на корму и, увидев ингума, сидящего у румпеля, вытаращил глаза сильней прежнего.

Ингум довольно осклабился.

– Думал, не справлюсь?

Челюсть моя изрядно болела (болело вообще все, за редкими, по пальцам пересчитать, исключениями), но я кое-как ухитрился ответить:

– Ты сам сказал, что не умеешь.

– Правильно, не умею. Однако веревку-то натянуть могу, а маменька мне подсказала как и которую.

– Так здесь еще и твоя мать?

От перспектив впредь делить шлюп с двумя ингуми мне сделалось худо – физически худо. Усевшись на один из рундуков, я уронил голову на подставленные ладони.

– Нет, думаю, ее уже нет в живых. Речь о твоей второй жене, папенька. Так, понимаешь ли, людям придется все объяснять. Она ведь чересчур молода, чтоб быть мне родной матерью. Даже младше меня самого.

Я полоснул его взглядом, и он, не прекращая скалить зубы в улыбке, совсем как я не столь уж давно, приложил к губам палец.

– Думаешь притвориться моим сыном? Не нравится мне эта идея, – буркнул я, – а уж идея притворяться сыном Взморник – тем более. Где она?

Отвратительно безгубый, рот Крайта сжался до толщины нити.

– В ее случае – не сыном, а пасынком, а где она, я тебе, дорогой папенька, сказать не могу, так как обещал ей молчать. И ты мне тоже кое-что обещал. Около полудюжины разных вещей. Смотри, не забудь ни одной.

Я поднялся, подошел к сиденью рулевого и сел на планширь, так близко к Крайту, что коснулся локтем его локтя.

– Услышать нас, если говорить негромко, она сейчас может?

– Твердо уверен, папенька: меня – нет, не может. В равной мере уверен, что ты придержать голос дольше минуты… ну ладно, двух, не сумеешь. Как всегда. Возможно, нам лучше всего прекратить разговоры вообще.

– Ты советовал лечь с ней и…

– И сделать то самое, что сделал ты, – закончил он за меня.

– И говорил все это, в то время как она стояла рядом, пока я оборачивал ее парусиной. И нисколько не волновался, что она тоже нас слышит.

– Я не волновался о том, что она услышит меня. Вдобавок, как бы там ни было, думала она в тот момент отнюдь не о нас с тобой. И даже не о своей юбке. Ты разве не заметил?

– Но все равно…

– Мысли ее – ты бы, наверное, сказал «дух» – витали далеко-далеко. И мы с тобой значили для нее куда меньше, чем для тебя – твой гус.

Вспомнив о Малыше, я огляделся и обнаружил его лежащим у моих ног.

– Вот видишь? А ведь он неспособен ходить бесшумно. «Топ-топ-топ, топ-топ-топ» за спиной… но ты даже не заметил, как он подошел.

– Взморник в воде, верно? Прыгнула за борт и сейчас там, за лодку держится?

Однако, оглядев ватерлинию вдоль, насколько уж удалось, не поднимаясь с места, я обнаружил за бортом лишь волны.

– Нет…

Выражение лица Крайта не сказало мне о его мыслях ровным счетом ничего, но я почувствовал, что он встревожен, и, как ни странно, тревога придала ему необычайное сходство с человеком.

– Знаешь, объясню-ка я все как есть, чтоб ты впредь понимал… а лучшей возможности для объяснений мне, видимо, не представится. Скажи, похож я на мальчишку?

Я отрицательно покачал головой.

Тогда Крайт обвел указующим жестом собственное лицо:

– Однако оно с виду выглядит совсем как мальчишечье, не так ли?

– Если тебе хочется услышать «да», пожалуйста. Мне не жалко.

– Нет. Мне хочется, чтоб ты сказал правду. Как заведено у нас.

(Уверен, он вовсе не собирался утверждать, будто ингуми всегда говорят правду: это само по себе оказалось бы чудовищной ложью.)

– Ладно. Сейчас ты похож на человека куда сильней, чем обычно. Намного сильнее, чем походил на людей во время нашего разговора в той яме. Однако на самом деле вблизи ты не похож ни на мальчишку, ни на одного из нас вообще.

Нос и подбородок Крайта на глазах исчезли, словно втянутые в лицо, надбровные дуги сгладились, и от его сходства с человеком не осталось даже следа.

– В тот день я, помимо прочего, дал слово не вводить тебя в заблуждение. Тот ненавидимый тобой человек…

– Патера Кетцаль?

Крайт кивнул.

– Ты говорил, что считал его стариком, и очень сердился, так как он обвел тебя вокруг пальца. И еще сказал, что его застрелил насмерть какой-то штурмовик.

Я подтвердил его правоту кивком.

– А его труп ты видел?

Должно быть, пережитое в тот момент отвращение отразилось на моем лице явственней некуда.

– А как же… а какая, собственно, разница?

– Ну, знаешь ли, быть живым или мертвым… для некоторых из нас разница велика. Мертвым он на старика походил?

– Вообще-то нам разглядывать трупы не нравится, – уклончиво ответил я. – Я на него взглянул только мельком…

– Походил он на старика, Бивень?

Сидящий рядом на корме шлюпа ингум, разговор о патере Кетцале, погибшем двадцать лет тому назад… все это навевало особую, неописуемую жуть. Пряди тумана вились вокруг нас, словно призраки, мелкие волны за бортом судачили о чем-то между собой, бормотали без умолку, и мне то и дело слышалось в их бормотании словцо-другое.

– Пожалуй, нет, – ответил я Крайту.

«Молиния», – шепнула мне на ухо волна за кормой.

– Крапива… то есть моя жена, ты ее видел… и еще кое-кто из женщин вызвались омыть его тело. Взглянули, завизжали… так мы и узнали обо всем.

– Но после этого ты, Бивень, посмотрел на него сам, верно? Иначе и быть не могло.

Я вновь кивнул.

– И обнаружил, что он больше не походит на старика, так? Не может более притворяться?

Я отрицательно покачал головой.

– На кого же он стал похож?

– На тебя.

Однако Крайт молчал, пронизывая меня завораживающим взглядом, и я добавил:

– Он пудрил и румянил лицо. Как женщина. Румяна и пудру мы нашли в кармане его риз.

– И я б тоже, будь у меня то и другое в придачу к этим штанам с рубашкой, нашедшимся у тебя. Глаза, Бивень, видят то, чего ждет разум. К примеру, если ты ожидаешь увидеть куст, вот он, Малыш, лежа смирно с зеленой веткой в пасти, может показаться тебе кустом.

– Это точно. Потому мы и охотимся на диких гусов при помощи ручных гусов или собак.

Крайт заулыбался, но на свой лад: нижняя челюсть его отвисла книзу, обнажая выпрямившиеся, будто на пружинках, откидные клыки.

– Ну а юная сирена, которую ты зовешь Взморник, видит меня совсем иначе. Того, что увидел ты, взглянув на погибшего, не замечает.

С этим я согласился.

– Неужели тебе, зная это, трудно поверить, что порой она меня вовсе не слышит?

Потрясенный куда сильнее, чем охотно признал бы, я прошел на нос, взглянул в глубину по обе стороны от лодки, но Взморник в воде не оказалось. Спустя какое-то время Крайт махнул мне рукой, и я с неохотой вернулся на корму.

– Если она нас и слушает, то слышит только тебя, папенька. Только твое бормотание. И, очевидно, думает, будто ты разговариваешь сам с собой либо со своим гусом.

Голос ингума показался мне тише любого шепота.

– Я же избил ее, и не только…

Крайт важно, без тени улыбки кивнул:

– Да, причем, как нам обоим… вернее сказать, всем троим, известно, намеренно. И в намерениях сих преуспел просто-таки восхитительно. Ну что ж, со временем она, возможно, подыщет тебе какое-нибудь оправдание. Надеюсь, это тебя утешит?

– Что, сильно избил?

– Еще как. Крови из нее вытекло, особенно из… словом, из разных мест. И мне пришлось нелегко.

Не в силах придумать, что тут еще сказать, я спросил, удалось ли ему найти полотно для повязок и целебные мази.

– Она сама знала, где они. Я ей, когда требовалось, узлы на повязках затягивать помогал. Сложнее всего оказалось остановить кровь. Ты, думаю, даже не представляешь, сколько нам выпало хлопот…

Сделав паузу, он напружинился, явно ожидая от меня нападения.

– Ты понимаешь, о чем я говорю? Все понимаешь?

– Разумеется. Ты же говоришь на Общем Языке и по меньшей мере не хуже меня.

От темы Общего Языка Крайт с раздражением отмахнулся.

– Ну а ее не понимаешь совершенно.

– Мужчинам от веку свойственно не понимать женщин.

Крайт рассмеялся. В его смехе слышалось нечто такое, что мне, хотя я еще секунду назад ничуть на него не злился, отчаянно захотелось прикончить его на месте.

* * *

Еще раз оглядев ватерлинию в поисках Взморник и не найдя ее, я, как это ни нелепо, принялся шарить за бортом багром. После этого мне захотелось вернуться к тем камням, где мы отыскали ее в прошлый раз, но Крайт отговорил меня, поручившись, что Взморник по-прежнему на шлюпе, но откровенно сказав, что обыскивать лодку с моей стороны – несусветная глупость, поскольку найти Взморник куда как хуже, чем не найти. Спустя недолгое время он оставил меня одного.

Сколько мне помнится, появилась Взморник уже с наступлением темноты. К тому времени я давным-давно решил, что прячется она в одном из грузовых рундуков, и нисколько не удивился, увидев, как крышка того, где хранились веревки и тому подобное (и служившего мне сиденьем), поднимается кверху сама собой. Приподняв небольшую сковороду, на которой поджаривал рыбу, я предложил Взморник присоединиться ко мне.

Взморник уселась напротив, по другую сторону от огня, и здорово удивилась, когда я поблагодарил ее за это, поскольку так она мне лучше видна.

– Я ведь беспокоился о тебе – словами не передать. Не знал, насколько серьезно ты пострадала, думал, что ты голодна и хочешь пить, – пояснил я, протягивая ей бутылку с водой.

– А сам ты разве не ранен? – сделав пару глотков, спросила она.

Ее вопрос тронул меня как ничто в жизни.

– Нет, со мной все в порядке. Просто устал до изнеможения.

Взморник, кивнув, вновь приложилась к бутылке.

– А ведь ты вполне могла покончить со мною сонным, – продолжил я. – Найти мой нож, заколоть насмерть…

– Такого я не сделала бы ни за что.

Я протянул ей поверх огня тарелку с последним нашим ломтиком жареной рыбы.

– А я бы на твоем месте – пожалуй, да. Вилка нужна?

Взморник, устремив взгляд на невеликую порцию рыбы, не ответила ни слова, и я протянул ей вилку.

– Эта рыба – почти все, что у нас осталось, – пояснил я. – Надо было взять в дорогу побольше провизии.

– Но ты же на меня не рассчитывал, – ответила она, с чем-то весьма сродни ужасу отведя взгляд от рыбы. – Не хочу я ее. Можно Малышу отдать?

Услышав собственную кличку, Малыш поднялся и потрусил в обход ящика к ней.

– Разумеется. Как хочешь.

Малыш расправился с ломтиком рыбы в один миг.

– Мне что-то чуточку нездоровится.

– Да, и мне самому плоховато. Нужно ли рассказывать, как ужасно, как жутко я сожалею о том, что натворил? Нужно ли говорить, что я никогда, никогда больше не сделаю ничего подобного?

– Я же спела тебе, – напомнила она, словно это объясняло все разом.

Где-то она поет для меня и в эту минуту, в точности так же, как пела до появления Крайта, а я слышу ее, как слышу ее каждый день, хотя нас, вне всяких сомнений, разделяют многие сотни лиг. Я слышу ее… а если не слышу, мне снится мой дом у моря. Мой дом у моря и ты, дорогая моя Крапива, милая, единственная, любовь моей юности. Но если я когда-нибудь отыщу путь к возвращению (подобно Взморник, безусловно, отыскавшей дорогу назад, к волнам и морской пене, к потаенным течениям и черным, омытым водою камням), то однажды штормовой полночью откину прочь одеяла, хотя вы с близнецами будете крепко спать. Поднимусь, выйду в море на любой лодчонке, подвернувшейся под руку, и больше вы меня уже не увидите. Тогда не скорби, не плачь обо мне, Крапива. Умереть суждено всякому, а я точно знаю, какой смерти желаю для себя всем сердцем.

* * *

Сегодня мы погребли заживо ингума и двух ингум, вынув из мостовой на рыночной площади три огромные каменные плиты и… словом, свершив обычную жестокую казнь. Одна из ингум улыбнулась, взглянув на меня, и ее зубы показались мне вполне человеческими. Вся троица так походила на людей, что мне едва не поверилось, будто мы вот-вот живьем предадим земле мужчину и двух женщин. Охваченный сомнениями, я настоял, чтоб они разинули рты, дабы удостовериться в их природе лично. Улыбавшаяся открыть рот не пожелала, после чего ей разжали челюсти клинками кинжалов, однако во рту у нее обнаружились только клыки кровопийцы, сложенные и прижатые к нёбу.

А вот в Скани изловленных ингуми сжигают заживо, и я очень рад, что наблюдать подобное мне пришлось лишь однажды. Слышал, будто в Новом Вироне проделывают то же самое, и, признаться, с радостью похоронил бы или сжег ингуму, укусившую Жилу, когда мы жили в шатре. Согласен, ингуми – твари хитрые и коварные, тут Хари Мау абсолютно прав, но что им остается, когда мы таковы, какие есть? Эх… уж лучше бы Крайт промолчал.

Однако как мало я написал в прошлый раз! Ни слова о Взморник, о Крайте, о шлюпе и даже о западном континенте, нареченном мной Затенью, а ведь прошло целых два дня. Продолжая в том же духе, придется посвятить повести о собственной неудаче, как она ни проста, всю оставшуюся жизнь.

* * *

Тот вечер, о котором я писал, прежде чем перейти к ингумации, мы провели у огня, не разговаривая почти ни о чем. Бочка с яблоками, когда-то казавшаяся неиссякаемой, наконец опустела, мука кончилась тоже: остатки я израсходовал тем самым вечером. Время от времени проверял пару заброшенных в море рыболовных лес, но на крючок не попалось ни единой рыбешки.

Взморник спросила, куда подевался мальчишка, и я ответил, что он отправился на берег поохотиться. Ответ этот – по сути, чистая правда – оставил на языке привкус лжи. Вдобавок, мое пулевое ружье лежало под фордеком, где мы спали, и я опасался, как бы Взморник, обнаружив его там, не начала любопытствовать, каким образом Крайт собрался охотиться ночью без Малыша и ружья. Возможно, подумать она об этом подумала, однако спрашивать ни о чем не стала. Наоборот, предложила:

– Хорошо. Значит, можно уплыть без него.

Я отрицательно покачал головой.

– Ну, как желаешь.

– Так ты простишь меня? – спросил я.

– За то, что ты не захотел его бросить? – Узкие плечи Взморник приподнялись кверху и вновь поникли. – Надеюсь, что бы ты сейчас ни говорил, когда-нибудь мы от него все же отделаемся.

– Чтоб выбраться из той ямы, мне пришлось дать обещание взять его с собой в Пахароку и постараться раздобыть ему место в посадочной шлюпке.

– А я ему ничего не обещала и обещать не стану. Есть у нас еще кукурузная мука?

– Нет.

Взморник, поднявшись, отправилась проверять мои рыболовные лесы.

– Женщины рыбу ловят?

– Случается иногда, – ответил я: времени с тех пор, как мы с Крапивой в последний раз рыбачили вместе, прошло немало.

– А как? Вот этими штуками?

– Да, – подтвердил я. – Или удочками, или сетью. Иногда даже острогой лучат с мужчинами наравне. Конечно, мужчины рыбачат чаще, но и в рыбачащих женщинах ничего необычного нет.

– Если б ты привязал свой нож к трости, я бы, наверное, сумела добыть что-нибудь.

– В воде? – Я покачал головой. – Не нужно: вдруг опять кровь пойдет.

На это Взморник ничего не ответила, а оценить выражение ее лица я не смог: свет костерка не доставал до нее, пусть и всего на шажок.

– Завтра пойду на охоту сам, – пообещал я, – и на этот раз уж точно хоть что-нибудь да добуду. Возьму с собой Малыша и…

– Что это?

Чтоб убедиться, что она указывает в сторону берега, пришлось привстать.

– Вон те огоньки, – пояснила Взморник.

Я поднялся на фордек и повернулся к берегу. На море царило затишье, но вовсе не угрожающее, а мы стояли на якоре в некотором отдалении от голого берега материка, поскольку отыскать надежную гавань до затени нам с Крайтом не удалось. К северу вдоль побережья, так далеко, что не сразу и разглядишь, мерцали два-три, а может быть, и четыре разрозненных искрасна-желтых огонька. Пока я, дрожа всем телом, вглядывался в темную даль, один из них погас, но тут же замерцал снова.

– Я думала: может, мальчишка решил там заночевать, но слишком уж их много, – заметила Взморник из-за моей спины.

Я согласно кивнул и вернулся к нашему собственному огню. Взморник, к величайшей моей радости и удивлению, села со мною рядом.

– Ты их боишься?

– Кого? Людей, разжегших эти костры? Наверное, не так сильно, как следовало бы. Знаешь, Взморник, мне было бы куда легче, намного легче, если б ты злилась на меня. Если б возненавидела меня…

Взморник покачала головой.

– Если б ты меня возненавидел, так бы, пожалуй, и вышло. Ты разве не понимаешь, отчего я пряталась?

– Оттого что я набросился на тебя. Боялась, что я снова причиню тебе боль, а может, даже убью.

Взморник серьезно кивнула.

– Я сожалею обо всем этом так, что словами не выразить. И все это время стараюсь, стараюсь придумать, как бы… как бы по меньшей мере показать, насколько мне совестно.

Взморник, коснувшись моей руки, окинула меня пристальным, завораживающим взглядом.

– Не оставляй меня. Никогда.

Мне захотелось объяснить, что я ей друг, а не возлюбленный. Да, захотелось… но как, как кто-либо скажет нечто подобное женщине, которую лишь накануне взял силой? Захотелось в который уж раз повторить, что я женат, вновь объяснить ей, что значит брак. Напомнить, что я, наверное, в два раза старше годами. Однако… однако я знал, что люблю ее, а посему все эти красивые, правильные слова застряли в горле, так и не прозвучав.

Позже, лежа под фордеком, бок о бок со мной, Взморник снова спросила:

– Так неужели ты не понимаешь, отчего мне пришлось сегодня прятаться от тебя?

Я полагал, будто прекрасно это понимаю, однако свой ответ уже высказал и потому спросил:

– Отчего же?

– Оттого, что сама тебя принудила… и не позволила…

– Ты ни к чему меня не принуждала, – возразил я.

– Еще как принуждала. Пением. Это все она, моя песня. Стараюсь, стараюсь забыть ее…

– Может, из-за твоего пения мне и захотелось тебя сильнее, чем когда-либо прежде, но делать то, что я натворил, ты меня вовсе не принуждала. Я поддался собственной похоти, а должен был сдержаться.

Молчание Взморник затянулось настолько, что я едва не уснул, но тут она подала голос:

– Этой песне меня выучила та подводная женщина. Забыть бы и ее тоже…

– То есть твоя Матушка? – переспросил я.

– Она мне не мать.

– Но ты же сама звала ее Матушкой.

– Потому что ей так хотелось, а я… я помню большую лодку и женщину, разговаривавшую со мной, а порой носившую меня на руках. Наверное, она и была моей матерью.

Я согласно кивнул, но, тут же сообразив, что Взморник меня не видит, прибавил:

– Да. Видимо, да.

– А после помню только ту подводную женщину. Хотя на женщину она совсем не похожа – разве что придаст вид женщины… части себя.

– Понимаю.

– А сама она с виду совсем другая, большая очень… но тоже женщина. Велела мне звать ее Матушкой, я и звала. А настоящая моя мать, наверное, утонула, и эта, подводная, ее сожрала.

– Морская богиня… а ее имя ты знаешь?

– Нет. Если и знала когда-нибудь, то забыла и очень этому рада. Не хочу ее больше помнить, да и ей самой этого тоже не хочется. Уж это-то я о ней помню. Хочешь, я тебе снова спою?

– Нет, – ответил я, ничуть не погрешив против истины.

– Тогда постараюсь забыть эту песню.

Погружаясь в сон, я услышал (а может, мне это просто почудилось), как она продолжила:

– …и воду забыть, и подводную женщину, и лодки с людьми под водой. Потому и не стала есть твою рыбу. Не хочу, не хочу больше есть ни рыбы, ни мяса утопленников… Мальчишка ведь принесет нам что-нибудь поесть?

Возможно, я ответил на это невнятным мычанием, но точно не помню – ведь сколько времени с тех пор прошло.

– А по-моему, нет. Сам съест все, а к нам вернется с пустыми руками.

Что ж, в этом она ничуть не ошиблась.

Помню, впервые за ту ночь погружаясь в крепкий, глубокий сон, я подумал, что Взморник забывает богиню, которую звала Матушкой, поскольку Крайт (его она называла просто «мальчишкой») намеревался звать ее «маменькой». Что на борту шлюпа есть место лишь одной матери, а если так, принадлежит оно Взморник.

Место жены в моей жизни также имелось только одно. Сквозь муть в слипающихся глазах я увидел тебя, Крапива, бедняжка моя, меркнущей, меркнущей, погружаясь в прозрачную синюю воду, будто тот молоток, что я держал на шлюпе, но в один прекрасный день уронил за борт и глядел, как он тонет, увлекаемый железной головкой книзу, а деревянной рукоятью кверху, становится все меньше и меньше, утрачивает четкость очертаний, навек поглощаемый морскими водами. В то время моя любовь к тебе, словно рыболовная леса, тончайшая, незримая нить, вытравливалась кубит за кубитом, фатом за фатомом, пока не придет час вновь вытянуть тебя на поверхность.

Ты обижаешься? Ничуть тебя в том не виню. Вот ты – ты обвиняй меня, сколько пожелаешь, и чем сильнее, тем сильнее я буду рад. Позволь лишь сказать однажды и навсегда, что песня, перенятая Взморник от морской богини, отнюдь не околдовала меня, не лишила рассудка. Воспламенила? Да, разумеется. Но не околдовала неодолимо. Я мог бы встать и уйти. Да, в таком случае ингум увидел бы мое восставшее мужское достоинство, стал бы свидетелем моих мук и высмеял бы меня, избрав для насмешек самый подходящий, на его взгляд, момент… но все это пустяки. Сущие пустяки.

Еще я мог бы, зажав Взморник рот ладонью, заставить ее замолчать. Разумеется, осрамился бы, так как сам же грозил ей побоями, если откажется петь для меня, однако я вон сколько раз в том или сем смысле выставлял себя на позор, и ничего – хуже вовсе не стал…

А вот после этого стал, и намного. Намного.

И вот о чем еще должен тебе рассказать: ко мне, сделав вид, будто уверена, что я посылал за ней, пришла Чанди, отчего я вынужден прервать сию сбивчивую, бессвязную повесть, мало-помалу превращающуюся в письмо к тебе, дабы уговорить ее уйти.

* * *

Не помню, когда в последний раз брался за перо. До большой бури, да, но когда в точности? Надо бы датировать записи… однако что скажут даты тем, кто прочтет мою повесть? Календарь в каждом поселении этого круговорота свой, и в каждом городе прежнего Круговорота свой, даже продолжительность года – и та у всех различается. Так уж устроил Всевеликий Пас, чтоб помешать нам объединиться против Майнфрейма, и календарь разобщает нас до сих пор. Допустим, назову я сегодняшний день и месяц по местному, гаонскому счислению: у нас нынче дусра агаста. Возможно, для тебя это имеет какой-то смысл, но если нет – невелика потеря.

Конъюнкция позади. Выдалась она, как я и опасался, скверной и даже превзошла худшие мои опасения. (Дела у нас до сих пор – скверней некуда.) Ингуми на Синий явилось множество, и многие остались здесь. На закате мои слуги запирают ставни, а как только прислуга уснет, я проверяю каждое окно во дворце лично, дабы убедиться, что ни одно не забыто.

В моей спальне пять окон, выходящих на север, шесть западных окон и пять южных. Прежде чем лечь в кровать, я проверяю все до единого дважды, а затем запираю единственную дверь на замок и засов, опасаясь визита ингуми либо подосланных убийц: о них забывать тоже не след.

Ингум сосет кровь, пока не наполнит вены и не насытит плоть, а после, вполне довольный, уходит своей дорогой, будто насосавшийся досыта клещ, однако в здешних краях, где земля для возделывания бесплатна, хватает тех, кому требуется земля, да побольше, получше, и, разумеется, люди, чтобы ее возделывать, причем чужие угодья, на их взгляд, неизменно лучше. Такие, позволь я им, сожрут мелких крестьян и не поморщатся.

Но я не позволю.

Прошлой ночью в моем саду застрелили насмерть худого, жилистого юношу с длинным кривым кинжалом. Разбуженный грохотом пулевых ружей, я вышел взглянуть на его тело и невольно вспомнил о Шелке, взбиравшемся на стену вокруг виллы Крови с топориком за поясом брюк. Вправду ли этот юноша считал меня человеком таким же скверным, как Кровь? Если да, прав ли был? Мало нам того, что на нас охотятся ингуми, – мы еще сами охотимся друг на друга…

В последний раз отложив в сторону старое перо Орева, я оставил нас с Взморник на борту шлюпа, в ночь далеких огней. Той ночью мне снились неясные, темные силуэты, крадущиеся от костров к берегу, плывущие в нашу сторону, взбирающиеся на борт, ища нашей смерти. Подняв голову, сев, я схватил пулевое ружье и едва не выстрелил, однако в шлюпе не оказалось никого. Тогда я снова улегся под фордек и попросил у Взморник прощения за то, что разбудил ее.

– Я не спала.

Отчего ей не спится, я, кажется, понимал.

– Ты испугана и расстроена, и это вполне естественно. Наверное, рассказывать об этом тебе не хочется, но если хочешь, расскажи, а я выслушаю все, что ты скажешь, и не стану злиться.

– Я злюсь на саму себя, – проворчала Взморник.

– Тогда твоя злость направлена не туда. Тебе на меня злиться следует. Это же я…

На миг (всего лишь на миг) из моих уст словно бы зазвучал голос Шелка. Увы, продлить этот миг мне, как я ни старался, не удалось.

– Так что ты хотела бы мне рассказать?

– Ничего.

– Тогда позволь мне сказать кое-что, а после, уверен, и у тебя найдется, что сказать мне.

Тут я ненадолго умолк, но, не дождавшись возражений, продолжил:

– Во-первых, виноват я, и только я. Ни твоей, ни еще чьей-либо вины в случившемся нет. У меня не имелось никаких причин поступать так, а ты сопротивлялась изо всех сил. Ты…

– И зря. Нельзя ведь было, – пробормотала она, словно ребенок, словно девочка лет пяти. – Я же знаю, что сделала тебе больно.

– Но я причинил тебе куда больше боли.

Это оказалось столь абсолютной, всеподавляющей правдой, что продолжать я не смог.

– И поделом.

– Ничего подобного. Ничего подобного ты не заслуживала и не заслужишь в жизни. Ты в полном праве злиться на меня со всей яростью сердца. Это второе, что мне хотелось сказать, хотя нынче днем я об этом уже говорил. Прикончи ты меня спящим, никто бы не смог тебя ни в чем упрекнуть.

– Я сама. Сама чувствовала бы за собой вину.

– А мне это пришло в голову еще до того, как я уснул… и, правду сказать, я надеялся, что ты так и поступишь.

– Нет! – воскликнула Взморник, так буйно замотав головой, что пряди ее волос хлестнули меня по щеке.

– Ладно. Вот тебе третье. Я – дурень, ввязавшийся в дурацкую затею. И изо всех сил стараюсь скрыть это от себя самого с тех самых пор, как отправился в путь. Да, вернуться в Круговорот Длинного Солнца, привезти оттуда так нужные нам сорта кукурузы и прочих семян, новый глаз для майтеры Мрамор и тому подобное – идея резонная, однако это задача для храброго, крепкого, сообразительного человека лет двадцати, а вовсе не для меня. Десять-пятнадцать лет назад я для нее, пожалуй, и подошел бы, но сегодня… Сегодня не просто не гожусь на такие дела – не гожусь до смешного.

– А согласился, потому что боялся, как бы вместо тебя не послали твою жену, – напомнила Взморник. – Ты об этом рассказывал.

– А что, она вполне справилась бы. Храбра, расчетлива, трезво мыслит в любых обстоятельствах. Не стану перечислять собственных недостатков, тебе они уже известны… просто напомню: сам я под это описание нисколько не подхожу.

– Но…

– Что же до поручения привезти сюда Шелка, – повысив голос, продолжил я, – это даже не грезы, и, по-моему, Мозгу с прочими этого вовсе не хочется. Один купец по имени Вейзер так и сказал Мозгу в глаза, при мне, и нисколько не ошибался. Все их разговоры насчет приглашения Шелка в Новый Вирон – не более чем уловка, хитрость, чтобы вовлечь в эту затею меня… а не удастся меня, так Крапиву. Дешевая, банальная хитрость, которую сразу же раскусили бы даже Копыто со Шкурой.

– Ты был прав, – повернув ко мне голову так, что ее теплое дыхание защекотало ухо, прошептала Взморник. – Теперь мне тоже есть что сказать. Можно?

– Конечно.

– Хорошо, только ты сначала закончи. Ты ведь назад не повернешь, я знаю. Не повернешь, что бы ни говорил.

Сдержать рвавшегося из груди вздоха я не сумел.

– О том, что я дурень, сказано уже было. Слово дано, а стало быть… Но тебе-то вовсе не обязательно лететь со мной. Посадочная шлюпка из Пахароку, скорее всего, взорвется, как только тамошние поселенцы попробуют отправить ее в полет. Все на борту погибнут, и тебе, думаю, незачем присоединяться к нам.

– Ты еще что-нибудь, прежде чем лечь спать, сказать хочешь, или теперь моя очередь?

– У меня почти все. В-четвертых и в последних, ты здесь, на шлюпе, не пленница.

Тут мне вспомнился летун по имени Шкиехаан и слова, сказанные ему Шелком, после того как Чистик вызволил Шкиехаана из Хузгадо, и, конечно, как мы с Крапивой воссоздавали их разговор в нашей книге.

– Ты – моя гостья, пускай хозяин и принимает тебя хуже некуда. Хочешь уйти – пожалуйста. Хоть сейчас. Либо когда придем в Пахароку или любое другое поселение.

На этом я умолк.

– Ты, Бивень, ждешь, что я опять прыгну в море? – спустя какое-то время пробормотала она.

– Да, – подтвердил я.

– Прыгать в море я пока не собираюсь, и теперь моя очередь говорить. Пока ты спал, я старалась забыть…

– И, по-моему, упрекнуть тебя не в чем.

– Нет, не то, что ты думаешь. Забыть я старалась воду и все, что в ней делала. Всякий раз, как вспомню что-нибудь из случившегося там, думаю о случившемся с тех пор, как я здесь, с тобой, о какой-нибудь мелочи или о твоих словах, и заменяю одно другим.

Мне в подобное не поверилось сразу и не верится до сих пор.

– И получается?

– Еще как! – горячо подтвердила Взморник. – И у тебя получится.

Высказанные вслух мои сомнения на сей счет явно пришлись бы некстати.

– Это первое, что мне хотелось сказать. Вот, говорю. Зря ты подумал, будто я злилась или боялась. Зря. Я вспоминала и забывала.

На протяжении полудюжины мягких, неспешных покачиваний шлюпа она не сказала больше ни слова.

– Второе: я – одна из вас. Как ты и этот мальчишка, хотя он мне вовсе не по душе.

– То есть человеческое существо?

– Да. Я – женщина людского рода. А другие бывают? Вот, например, Малыш. Для него женщины есть?

– Гуски. Самки гуса. Не женщины.

– Ну, значит, я – женщина. Такая же, как твоя Крапива, или Тамаринд, о которой ты иногда поминаешь. Да, женщина… только не умею ей быть.

Я принялся объяснять, что помогу ей всем, чем сумею, однако учиться ей было бы куда лучше на примере настоящей женщины. Вот, например, будь с нами Крапива…

– Я учусь у тебя.

Возможно, подходящий ответ на сей случай и существует, но в то время мне такового в голову не пришло и сейчас, честно сказать, не приходит тоже.

– Ты называл себя дурнем, ввязавшимся в дурацкую затею.

Прозвучало это в точности как обвинение.

– Да, называл.

– Но ты вовсе не глуп, и я могу это доказать. А после поплаваю. Значит, людям, пославшим тебя за тем добрым человеком, Шелком, он здесь на самом деле не нужен? Так ведь ты только что говорил?

– Именно, поскольку уверен: так оно и есть. По-моему, я понимал это с самого начала, отправляясь в плавание, только не мог заставить себя признаться в том кому-либо… даже себе.

– Хорошо. Стало быть, на самом деле он им здесь не нужен. Думаю, будь они с нами, сказали бы что-то другое, но спорить не стану. Он им не нужен.

– Угу, – промычал я, согласно кивнув и снова, в который уж раз, с тоской вспоминая патеру Шелка.

– Однако я сейчас спрошу тебя об одной вещи, а ты обязательно должен ответить. Обещаешь?

Я кивнул в темноту.

– Отвечу, если смогу. Но, Взморник… если я не ослышался, ты только что говорила, что собираешься поплавать? Нынче же ночью?

Мои вопросы Взморник оставила без ответа.

– Твой ответ и станет доказательством, только отвечай честно. Они нуждаются в нем?

Я раскрыл было рот, собираясь ответить «нет», но не издал ни звука.

– Нуждаются? Ты обещал.

– Я-то уж точно…

Тут мне разом вспомнились наши мечты, грезы о новом, прекрасном, справедливом круговороте, в сравнении с действительностью минувших двадцати лет.

– Да. Нуждаются, я уверен. Но, Взморник, плавать тебе не стоит. Не нужно. Особенно ночью, и даже днем, пока раны не заживут.

Взморник повернулась на бок, спиною ко мне. Лежа навзничь, я чувствовал спиной ровное, неспешное движение шлюпа, а когда бы ни поднял веки, взгляду открывались россыпи ярких, холодных звезд, летящих вдаль вдоль западного горизонта. Если Взморник требовалось многое позабыть, мне нужно было вспомнить гораздо больше и обдумать все это со всей возможной честностью перед самим собой. Этим я в меру сил и занялся.

– Есть хочется, Бивень, – пробормотала Взморник около часа спустя. – Ты завтра добудешь чего-нибудь… только не рыбы?

– Добуду, – посулил я. – Конечно добуду. Постараюсь добыть.

Как к нам подобрался Малыш, я не заметил, однако он, услышав мои слова, удовлетворенно фыркнул и улегся у моих ног.

Проснувшись с ростенью, я обнаружил его на прежнем месте, а Взморник исчезла, как не бывало.

* * *

Дождь, снова дождь, дождь весь день напролет. Я, чиня суд, рассмотрел три случая. Блюсти справедливость в столь омерзительную погоду крайне тяжело: что-то такое во мне требует покарать всех без разбору, однако я стараюсь оставаться беспристрастным, а каждому предстающему передо мной напоминаю: если б они сами – всего-то навсего – жили по справедливости, им не пришлось бы являться за правосудием ко мне. Одним все это говорится на один манер, другим на другой, но суть остается той же. И все же хвала Иносущему и всем меньшим богам за то, что сегодня мне не пришлось разбирать уголовных дел! Да, отпечатки его перстов имеются на каждом из этих бранящихся друг с дружкой симпатичных на вид людей цвета глины, но вот беда: в хмурые, мрачные дни наподобие нынешнего их весьма, весьма нелегко разглядеть…

Однако вернемся к событиям, которые я намерен доверить бумаге.

Сколько мне помнится, лежа во тьме рядом со Взморник, на следующий день я собирался идти вдоль побережья на север, пока не найду подходящего для стоянки места, а там сойти на берег и поохотиться, оставив ее приглядывать за лодкой. Проснувшись и обнаружив ее исчезновение, я понял: о продолжении пути не может быть и речи. Она ведь сказала, что собирается поплавать, а не оставить меня навсегда! Вернется, а шлюпа на месте нет, и что тогда?

Увы, Взморник не возвращалась, однако вскоре на борт, изрядно раздувшийся от чужой крови и от самодовольства, вернулся Крайт. Выслушав долгий и, несомненно, кое в чем лживый рассказ о его похождениях на берегу, я описал создавшееся положение. За сим, как и ожидалось, последовала ожесточенная, ядовитая перебранка, и Крайт снова куда-то отбыл. Случилось это, кажется, уже в разгаре утра либо чуточку раньше.

Как легко, как приятно было бы провести наступивший день в тишине и покое… однако для меня он выдался отнюдь не легким, не говоря уж о приятности. Воды на борту имелось в избытке, а вот съестного – ни крошки. Совесть велела сниматься с якоря и продолжить путь в Пахароку, или, по крайней мере, его поиски, но я никак не мог заставить себя так и сделать. Малыш, отправившийся вплавь на берег раздобыть чего-нибудь в пищу, по-моему, не нашел ничего или почти ничего, а сам я, голодный, замерзший, проторчал на борту весь день. Рыболовные лесы улова не принесли, да и пристойной наживки у меня, разумеется, не было (помнится, один из крючков я наживил завязанным в узел клочком парусины). Не час и не два простояв у борта с новым гарпуном в руке, я, кажется, заметил за все это время лишь одну небольшую рыбешку, скрывшуюся с глаз, прежде чем мне удалось сделать бросок.

К затени в шлюп прыгнул, заплясал на сланях жирный синещук. Я сразу же понял: Взморник вернулась. Продев сквозь жабры рыбины веревочный кукан, я опустил ее в воду, с невиданной быстротой развел в ящике с песком огонь, почистил извлеченного из воды синещука, и вскоре ломти рыбы уже аппетитно скворчали на самой большой, из имевшихся у нас, сковороде.

Примерно в этот момент Взморник взобралась на борт, и я принялся благодарить ее.

– Охотой ты ничего не добыл.

Судя по голосу, устала она изрядно. Я, покачав головой, рискнул спросить, откуда ей знать, хотя, вне всяких сомнений, об этом, едва взглянув мне в лицо, догадался бы кто угодно.

– Кабы подстрелил что-нибудь, так не высматривал бы рыбу в море с гарпуном в руках. А где Малыш?

Я объяснил, что на берег ради охоты, вопреки обещанию, не ходил, что Крайт отказался остаться при шлюпе и что оставлять лодку на якоре в открытом всем ветрам месте, без единого человека на борту слишком опасно.

– Завтра пойду поохочусь, – закончил я, – но тебе придется остаться здесь и при первых же признаках скверной погоды сразу же выйти в море.

Взморник пожала плечами, и я понял: назавтра без спора не обойтись.

– Съем кусочек, можно? Помню, я зарекалась есть рыбу, но съем.

Когда мы покончили с трапезой, она попросила меня протянуть к ней руку. Я так и сделал, и Взморник надела мне на палец колечко. Оправа, по-моему, оказалась сделана из белого золота или еще какого-то серебристого металла, не потускневшего, как обычное серебро, а тусклый, сплошь исцарапанный белый камешек выглядел изрядно древним.

– Ты подарил мне колечко, – пояснила она, – а теперь моя очередь.

Ее ладошка – единственная ее ладошка – скользнула в мою.

– Носи обязательно: вдруг снова в яму провалишься.

С этими словами она поцеловала меня, но объяснить что-либо не удосужилась. Сам я в то время даже не представлял себе, что это за колечко (сие мне предстояло узнать в скором будущем), и, разумеется, в жизни не догадался бы, что однажды на Зеленом, в разбитой и разоренной посадочной шлюпке, оно спасет мне жизнь.

Там оно, конечно же, и осталось вместе со всем остальным, а жаль. Вернуть бы его обратно… хотя бы, чтоб помогло мне с Барсатом и порой напоминало о ней.