Должно быть, сознание вернулось ко мне лишь перед самой затенью. После я долгое время лежал навзничь, то открывая, то закрывая глаза, но совершенно не думая о том, что вижу. В темнеющем небе одна за другой загорались звезды. Помню, как прямо над моей головой появился Зеленый, как после он вновь скрылся из виду, ушел за край ямы, и невинные звезды, разбежавшиеся кто куда при его появлении, вернулись по местам.

Примерно в это время я почувствовал холод, а осознав, что мерзну, захотел согреться. Возможно, начал двигаться, растирать ладонями тело, или, дрожа, обхватил плечи – этого я точно не помню. В поле зрения возникали и вновь исчезали поблескивавшие глаза, заостренные лица, но о помощи я не взывал и, ясное дело, ни от кого таковой не получил.

Согрели меня лучи солнца, однако открывать глаза я, помня, что солнце ослепит, и довольно болезненно, не спешил. Затем солнце скрылось, и я, подняв веки, чтобы взглянуть, куда оно могло подеваться, увидел над краем ямы знакомую мохнатую морду Малыша, разглядывающего меня сверху. Вздохнув, я закрыл глаза, а к тому времени как снова открыл их, Малыш исчез.

Думаю, вскоре после этого я и пришел в себя, и, сев, почувствовал разом, насколько промерз, как ломит все тело, а главное, как жутко мне хочется пить. Казалось, мой дух куда-то ушел, оставив тело необитаемым, совсем как на Зеленом, но в данном случае он воротился обратно, а все эти воспоминания (уж какие есть) – воспоминания тела, не духа. Похоже, наступивший день мало-помалу близился к вечеру, а я сидел среди палой листвы на земляном дне ямы около двенадцати кубитов в глубину.

(Мой рост, надо заметить, в то время составлял три кубита с двумя ладонями – намного меньше, чем сейчас. Глядя на стенки ямы, пока дневного света хватало, чтоб оглядеться, я оценил их высоту примерно в три, если не в четыре собственных роста).

Когда-то они были обложены гладкими плитами, но не крылокаменными, не гранитными и не из какого-либо другого знакомого мне камня. Со временем кладка кое-где обвалилась, обнажив землю пополам с мелким щебнем. Прорехи внушали надежду выбраться из ямы, однако, попробовав встать, я почувствовал жуткую слабость, а голова закружилась так, что я едва не упал и поспешил опуститься на землю.

Вполне допустимо, что эта яма задумывалась как ловушка изначально, но я так не считаю. Сдается мне, то были просто остатки какого-то здания, возведенного Прежним народом – возможно, подвал башни или другой похожей постройки. Сама башня (если я не ошибся насчет ее существования) многие сотни лет тому назад рухнула, обломки ее раскатились по всей долине, а оставшаяся от нее яма с тех пор ловит осенние листья да злосчастных горемык вроде меня. Со временем коварные стебли ползучих растений затянули проем ямы, прикрыв его чем-то сродни циновке, разорвавшейся в клочья под моей тяжестью. Несколько длинных плетей свисали вниз до сих пор, и мне показалось, что с их помощью я смогу взобраться наверх – только бы дотянуться до них… однако мне, как уже говорилось, не хватало сил даже устоять на ногах.

Наступившую ночь я, как ни странно, провел без сна, хотя после падения проспал очень долго, по меньшей мере, три дня напролет. Сидел на дне ямы, дрожал, а, сгребая в кучу палые листья, чтоб устроить из них хоть какое-то подобие теплой (ну, на худой конец, не столь холодной) подстилки, отыскал поблизости пулевое ружье и чистые косточки да черепа полудюжины мелких зверьков, предсказывавшие мою судьбу яснее любой ворожбы. Молился, а с промежутками около часа стрелял из ружья в воздух, надеясь, что Взморник, где она ни окажись, услышит стрельбу и поймет: я еще жив. Когда же патронов в запасе осталось всего два, я решил сберечь их до тех пор, пока поблизости не объявится кто-нибудь.

(Наверное, до тех пор, пока не услышу ее голос, но на самом-то деле я слышу ее и сейчас, хотя она так далеко…)

Тогда я – так уж я пообещал себе самому – выстрелю еще раз, всего один раз, а если из этого ничего не выйдет, у меня останется последний патрон.

Наступившее утро ознаменовалось теплом… и новым лицом, возникшим над краем ямы. В то время я принял его за лицо мальчишки либо мужчины весьма небольшого роста.

– Вот ты где, – заговорил его обладатель.

С этим он поднялся на ноги, и тут я, должно быть, увидел, что он совершенно наг. Возможно, вдобавок понял, что он не человек, но если и так, сие не произвело на мой разум особого впечатления.

Еще секунда-другая, и он, к моему безмолвному изумлению, спрыгнул с края ямы вниз, ко мне.

– Вытащить тебя хочу, – объяснил он.

Вне всяких сомнений, сказано это было иронически, однако я иронии не уловил. Я понимал одно: спаситель пришел!

– Так как, вытаскивать?

Согласно логике, мне следовало бы сказать, что теперь он в ловушке вместе со мной, но я, естественно, ничего подобного не сказал.

– Да, будь добр, – ответил я и, полагаю, согласно закивал. – Будь добр, помоги мне, если сумеешь.

– Сумею… ты, главное, позволь. Что скажешь?

Не сомневаюсь, в ответ я снова кивнул.

Шагнув к моему пулевому ружью, он – миниатюрный, бесполый – поднял оружие, передернул затвор и вскинул ружье к плечу, целя в солнце, а может, просто в верхнюю кромку ямы.

– Мне с ним не управиться, – признался он, – но ты, Бивень, управишься без труда.

– Осторожней! – Превратившийся в негромкий хрип, мой голос показался чужим, незнакомым. – Осторожней: оно снято с предохранителя, а ты только что отправил в патронник новый заряд!

– Знаю, – ответил он, обнажив в улыбке складывающиеся клыки длиною почти до самого подбородка. – Из него ты можешь убить меня. Всего-то прицелившись и нажав на спуск. Верно?

– Но я же… не стану…

– И лишишься последнего шанса на спасение.

С этим он снова осклабился и попробовал длинный изящный клык подушечкой большого пальца, будто вдруг усомнившись в его остроте.

– Знаю, – согласился я.

В ответ он разразился звонким, восторженным мальчишечьим смехом.

– И кто я такой, тоже знаешь?

– Я знаю, что ты за существо… ты об этом?

– А кто я, стало быть, нет?

К этому времени я уже не сомневался, что он явился лишить меня жизни, и опустил взгляд к палой листве.

– Я – лучший твой друг, Бивень, единственный твой друг во всем круговороте. Разве у тебя есть другие?

Усевшись передо мной, он уложил мое ружье на колени.

Ответить тут было нечего, и посему я промолчал.

– Ты ненавидишь и меня, и весь наш народ. Что недвусмысленно дал мне понять, когда я заглянул к вам на лодку. Отчего же ты нас так ненавидишь?

Мне тут же вспомнился Жила – мертвенно-бледный, едва дышавший в крохотной кроватке, сделанной нами специально для него, однако я ответил:

– Если ты вытащишь меня отсюда, я вовсе не стану тебя ненавидеть. Наоборот, буду очень тебе благодарен.

– Откуда же взялась та ненависть, когда ты, проснувшись, обнаружил меня у себя на борту?

Молчал я довольно долго, по меньшей мере минуту, но он, казалось, готов был ждать хоть весь день.

– Сам знаешь, – в конце концов буркнул я.

– Даже не подозреваю, – покачав головой, возразил он. – Знаю только, отчего вы, жители Синего, не любите нас, и это достойно сожаления, хотя вполне понятно. Отчего ты, отдельный индивидуум по имени Бивень, всем сердцем ненавидишь меня, мне неизвестно.

Я промолчал.

– Меня. Не всю нашу расу в общем, но меня – да-да, я чувствую. Отчего же Бивень ненавидит меня? Правда, я до сих пор не назвался… не определился пока что с именем, а времени у нас полно… но отчего ты меня ненавидишь?

– Да ни при чем тут ненависть, – возразил я. – На шлюпе я тебя испугался, потому что знал: ты явился пить нашу кровь.

Ингум лишь смерил меня выжидающим взглядом.

– О вас, об ингуми, я знаю достаточно, чтобы перепугаться вдесятеро сильнее. Знаю, как вы сильны и что плаваете куда лучше нас, да еще и летать умеете. И насколько вы умны, знаю тоже.

– Вправду? Насколько же мы умны? Расскажи, послушаю с удовольствием.

– Ты говоришь на моем языке не хуже меня, а если захочешь, притворишься одним из нас так, что я даже не заподозрю подвоха. В Круговороте Длинного Солнца одному из вас удалось стать нашим Пролокутором… – Тут я слегка замялся. – Объяснять, кто такой Пролокутор, нужно?

Ингум отрицательно покачал головой:

– Нет. Продолжай.

– Он притворялся дряхлым, еле передвигавшим ноги стариком, но всех вокруг видел насквозь и раз за разом обводил вокруг пальца наш Аюнтамьенто. И остальных успешно дурачил тоже. Долгие годы никто не сомневался в том, что он человек.

– Понятно. То есть он был хитроумным врагом, едва не погубившим тебя.

Под определенным углом зрения в глазах ингума поблескивал свет сродни отблескам желтого пламени.

– Нет, врагом он мне вовсе не был. Он был мне другом… ну, если не мне, то Шелку уж точно, а я тоже был другом Шелка.

Донельзя изможденному, терзаемому болью, мне даже в голову не пришло, что этот ингум навряд ли когда-либо слышал о Шелке.

– Хочешь сказать, ты возненавидел этого человека, потому что он подружился с твоим другом?

– Нет… я всего-навсего чересчур просто описал положение.

– Жизнь вообще чаще всего проста.

– Патера Кетцаль не был человеком вовсе, но мы об этом не знали. Он был одним из вас… и пил кровь!

– Эх, побеседовать бы мне с ним, – негромко, будто про себя, пробормотал ингум.

– Он мертв.

– О-о, вот как? Вы напали на друга и убили его, обнаружив, что он – один из нас?

Как ни хотелось мне ответить, что убил патеру Кетцаля вовсе не я, о чем сейчас всем сердцем жалею (причем ответил бы чистую правду), сильнее, отчаяннее всего мне в ту минуту хотелось выбраться из ямы.

– Ничего подобного. Мы даже не подозревали, кто он, до самой его гибели. Подстрелили его тривигантки, с которыми мы дрались. Рана оказалась смертельной.

Все это тоже было чистой правдой.

– Значит, теперь ты ненавидишь его за то, что он пил вашу кровь и обманывал вас, и переносишь ненависть к нему на меня? В этом-то и вся причина?

– Ты пил кровь Малыша.

– Твоего гуса? Да, пил. Ну а еще?

И тут я вправду пустился в подробные объяснения:

– У меня есть жена и дети…

– Знаю. На острове, называемом Ящерицей, или островом Ящерицы.

Очевидно, я в изумлении разинул рот.

– Ладно. Ты отвечал на мои вопросы, и я отвечу тебе на этот. Помнишь, когда я приходил к вам на лодку, твоя сирена обмолвилась, что ты разговаривал с командой другой?

– Сирена? – К охватившему меня изумлению прибавилась неспособность ясно мыслить. – Ты о Взморник?

– Ну, можно назвать ее и так.

– Да, она очень красива собой, но… – Тут я невольно сглотнул, хотя во рту так пересохло, что ладони – и те казались влажней языка. – Но она же вовсе не… не обольстительница. Она еще совсем молода…

Ингум улыбнулся (а я и забыл, что они тоже умеют улыбаться).

– Ладно, забудем об этом слове. Твоя юная спутница обмолвилась, что ты разговаривал с людьми с другой лодки.

– Но не… не из этого же ты разузнал о моей семье!

– Именно «из этого» и разузнал. Отыскал ту лодку, оказавшуюся не слишком-то далеко от вашей, и побеседовал с ее командой. Естественно, меня они принимали за одного из вас, тем более что я сообщил им кое-какие ценные сведения, выдуманные на ходу. Взамен мне назвали твое имя и имя твоей жены и рассказали, куда ты держишь путь – что мне, главным образом, и требовалось. Поселений, житель которых может носить имя Бивень, существует не так уж много, и я отправился в ближайшее. В Новый Вирон. Летать мы, сам знаешь, умеем гораздо быстрее, чем плавают ваши лодчонки. Там я тоже навел кое-какие справки и разузнал остальное, причем без малейших хлопот.

Если мое лицо к тому времени не помрачнело как туча, оно бессовестно лгало: сказать правду, я был готов выхватить у ингума пулевое ружье и пристрелить его.

– Что ты сделал с моей семьей?

– Ничего. Пролетел над вашим островом, взглянул на твой дом и бумажную мельницу. Порой я любопытен, как и всякий другой. Еще видел женщину, стоявшую на берегу, глядя в море, изрядно старше, невзрачнее той, новой жены, с лодки, однако не сделал с ней ничего дурного. По-моему, она меня даже не заметила. Доволен?

Я кивнул.

– Прекрасно. Будь добр, возьми назад, – продолжил он, протянув мне пулевое ружье. – Я им воспользоваться все равно не могу, а ты можешь. Пусть лучше будет у тебя.

Я, молча приняв оружие, щелкнул предохранителем.

– Так ты не собираешься стрелять в меня? – усмехнулся ингум и шутовски поднял руки кверху.

– Нет. Нет, не собираюсь.

– Чувствую, ты вспоминаешь о чем-то. Не хочешь ли рассказать, о чем?

– Ни о чем особенном.

В висках жутко ныло, и надежда, на минуту-другую вернувшая меня к жизни, угасла. Может, сунуть в рот дуло, да и дело с концом? Возможно, так оно будет лучше всего…

– Расскажи. Пожалуйста.

Возможно, меня чересчур поразило слово «пожалуйста» в устах одного из этих чудовищ, а может, причина состояла в чем-то другом, но я уступил.

– Вспомнилось мне, что одна женщина – звали ее Синелью – однажды рассказывала Крапиве об одном человеке. Об изголодавшемся заключенном по имени Гелада, безнадежно застрявшем в подземельях. Круговорот Длинного Солнца, где я жил раньше, весь сплошь пронизан ужасными подземными коридорами…

– И Гелада безнадежно застрял в них, – поторопил меня ингум.

– Да, и очень хотел выбраться наверх. Кому бы на его месте этого не хотелось? При нем имелся лук, но Чистик, спутник Синели, сказал, что стрелять в них Гелада не станет, так как они – его единственный шанс. Без них ему из подземелий не выбраться.

– Совсем недавно все то же самое говорил тебе я. Говорил, и тебе следовало бы прислушаться. Вызволив тебя отсюда, я окажусь в ужасной опасности, не так ли? Если, конечно, загодя не избавлю тебя от пулевого ружья и ножа.

Лицо его, несмотря на довольно высокий лоб, очень напоминало морду какого-нибудь пресмыкающегося, но голос, казалось, принадлежал юноше… моему сыну.

– Нет, – возразил я, хотя уныние лишило меня всякой охоты спорить. – Если ты поможешь мне выбраться на волю, я ни за что не причиню тебе зла. Никогда, ни по какой причине.

Ингум поднялся на ноги.

– Сейчас я уйду, оставлю тебя, однако подумай вот о чем. Мы могли бы истребить вас всех, до последнего. Мы, как ты верно заметил, сильнее и умеем летать. Наша раса куда старше вашей, нам известно такое, о чем вам даже не приснится во сне. Отчего мы до сих пор не сделали этого, раз уж вы ненавидите и убиваете нас, когда только сумеете?

– Наверное, вам нужна наша кровь.

– Именно. Вы для нас – дойный скот.

Я ждал, что он взлетит, но он вскарабкался наверх по гладкой каменной стенке ямы, точно белка на дерево, причем так легко, что мне на минуту показалось, будто я смогу повторить сей трюк. Большой палец сам собой лег на предохранитель, однако без него я не сумел бы выбраться на свободу. Не мог я освободиться и от воспоминаний о временах, когда Жила еще не родился, а о Копыте со Шкурой мы даже не помышляли, а именно – как мы с Крапивой однажды тащили из трясины чужую корову в напрасной надежде, что в случае успеха хозяин отдаст ее нам…

Едва ингум скрылся из виду, я, опершись на пулевое ружье, словно на костыль, встал с земли и (вот дурень-то!) полез за ним следом, но только совершенно выбился из сил, а взобраться хотя бы до половины собственного роста так ни разу и не сумел.

* * *

Минувшей ночью я прекратил писать, поскольку не смог заставить себя взяться за описание остатка того дня, и пришедшей ему на смену ночи, и дня следующего – того самого, проведенного за слизыванием со стенок ямы росы, вначале лежа на животе, затем стоя на коленях, затем встав во весь рост, и, наконец, когда в яму заглянуло Короткое Солнце, а роса почти высохла, вытирая пальцами камень над головой да суя их в рот, как только они чуть увлажнятся. Все вместе составило, самое большее, пару пригоршней воды. Никак не более, это точно, а скорее, гораздо меньше.

Прежде я молился. Затем, когда посланный богами спаситель оказался Крайтом, проклял от всего сердца всех богов до единого. В тот день я уже не молился, не сыпал проклятьями… нет, ничего подобного.

О чем же мне так не хотелось писать прошлой ночью? А вот о чем… уж сегодня-то вечером я постараюсь собраться с духом и продолжить повествование. Как-то, пока я лежал на дне ямы, мне показалось, будто надо мной возвышается человек с длинным носом (то есть либо человек высокого роста, либо паук невиданной величины). Откуда-то зная, что при первом моем движении он исчезнет, я не шелохнулся и даже не поднял век. Тогда он коснулся каким-то предметом, который держал в руке, моего лба, и яма исчезла, как не бывало.

Яма исчезла, а я оказался в кухне Крапивы. Варившая похлебку Крапива на моих глазах добавила в котелок целую тарелку мелко нарубленного мяса, расшуровала огонь, обернулась, увидела меня. Мы обнялись, поцеловались, я объяснил ей, что в действительности меня здесь, в кухне, нет, что сейчас я лежу на дне ямы среди развалин какой-то башни, выстроенной Прежними на далеком-далеком острове, и умираю от жажды.

– Ох, ты! – воскликнула Крапива. – Сейчас принесу воды.

Сбегав к мельничному ручью, она принесла целый ковшик чистой холодной воды, но я не смог отпить из него ни глотка.

– Идем со мной, – сказал я. – Я покажу тебе, где я, а когда ты дашь мне эту воду там, смогу напиться.

С этими словами я взял ее за руку (да-да, дорогая моя Крапива, стиснул в ладони твою жесткую, натруженную ладошку) и повел было к яме, на дне которой лежал, однако она уставилась на меня, будто на какую-то жуть из могилы, и завизжала. Этого визга мне не забыть до конца дней, а после…

После я вновь оказался на дне ямы. В небе пылало золотом Короткое Солнце.

Ингум вернулся спустя час или два после того, как Короткое Солнце, миновав яму, скрылось из виду. Ухватившись пальцами ног за край ямы, он взглянул вниз, на меня, и я обнаружил, что на нем одна из моих рубашек и мои старые брюки. Слишком свободные в поясе брюки он засучил до колен, а рубашка вовсе висела на нем мешком, будто отцовский плащ на играющем во взрослого малыше.

– Бивень! – окликнул он меня. – Бивень!

Я, кое-как ухитрившись сесть, кивнул головой.

– Смотри, Бивень, что я тебе принес! Целую бутылку воды! – продолжал он, подняв бутылку над головой. – Прихватил с собою порожнюю и наполнил доверху из ручья, нашедшегося неподалеку отсюда. Ну, не умно ли с моей стороны?

Я хотел было заговорить, взмолиться: дай, дай мне, скорее, – однако не смог произнести ни слова и снова кивнул.

– Ты ведь пообещаешь за нее все что угодно, не так ли? – С этими словами он спрыгнул в яму. – Готов обменять эту бутылку на твое пулевое ружье. Что скажешь? Меняемся?

Должно быть, я согласно кивнул, так как бутылка оказалась в моих руках, однако ингум не отпускал ее тоже. Поднеся ее к губам, я пил, пил, пил… в жизни бы не поверил, что смогу осушить бутылку такой величины, даже не отнимая ее ото рта, но эту осушил одним духом.

– Ну что ж, теперь тебе легче, – не спрашивая, утверждая, заметил ингум.

– Да, – подтвердил я, обнаружив, что снова могу говорить, только голос кажется совсем не моим. – Да, так и есть. Спасибо.

– Знаю, знаю. Самому точно в таком же положении бывать случалось. А ведь я, Бивень, принес тебе не только бутылку воды, но и моток веревки. Не то чтоб толстой, но, думаю, выдержит. Нести что-либо в полете, видишь ли, очень, очень нелегко. Во-первых, ноша вниз тянет, а во-вторых, держать ее, кроме ступней, нечем.

В доказательство он задрал ногу, да так, что далеко не всякий из людей сумел бы повторить сей трюк, и я обнаружил, что пальцы на ней не уступают длиной пальцам моих рук и вдобавок заканчиваются когтями.

– Спасибо, – повторил я. – Благодарю тебя от всего сердца.

– Вскоре я… или, вернее, я и моя веревка вытащим тебя отсюда. Однако тебе придется помочь нам, а прежде пообещать кое-что. Торжественно пообещать.

Я с вымученной улыбкой кивнул.

– Вопрос! – Вытянутый им в мою сторону указательный палец тоже заканчивался когтем. – Ты – человек разумный? Последовательный? Бесстрастный? Готов ли ты следовать разуму, куда бы он ни привел?

Я, запинаясь, промямлил, что прилагаю к этому все усилия и считаю себя таковым.

– Тогда вернемся назад. Нет, не к лодке: возвращаться в такую даль нам с тобой незачем. Давеча я хотел разобраться, отчего ты меня ненавидишь, и ты объяснил: оттого-де, что мне требуется пить твою кровь, и еще потому, что один из нас обманул тебя, притворившись одним из вас там, в другом круговороте. Помнишь?

– Да, – подтвердил я, даже не представляя, к чему он клонит.

– До этого ты прогнал меня со своей лодки, несмотря на то, что я не пытался тебя обмануть. Если я не стану пить твою кровь – а я не стану, даю в том слово – прогонишь ли ты меня снова?

Жажду я утолил, но совершенно ослаб, а еще мне порядком нездоровилось.

– Если сумею.

– Отчего же?

– Один из вас чуть не погубил моего сына.

Голова ингума закачалась из стороны в сторону.

– Но ведь не я же! Более существенных резонов у тебя нет?

– Еще ты пил кровь Малыша, а если б сумел, насытился бы и кровью Взморник.

– Хорошо. Даю слово не пить и их крови. Но знай: дальше этого я не пойду. Мне, как и тебе, нужна пища. Итак, позволишь ли ты мне остаться на лодке, если я тебя вытащу?

Вполне уверенный, что спасать меня он не собирается, я ответил: да, дескать, позволю.

– Твоя репутация в вашем поселении неплоха. Вправду ли ты – человек слова? Священно ли для тебя твое слово, пусть даже данное мне?

– Да, – подтвердил я.

– Не слишком уверенно… Слушай же. Ты идешь в Пахароку.

Должно быть, в тот миг мои глаза открылись чуточку шире прежнего.

– Да. Люди с той, другой лодки рассказали и это. Признай: ты идешь в Пахароку.

– Мы… стараемся добраться до Пахароку.

– Вот, уже лучше. Там ты собираешься взойти на борт посадочной шлюпки и лететь к тому большому кораблю.

Я кивнул, но, сообразив, что кивка недостаточно, добавил:

– Мы надеемся долететь назад, до Круговорота, как ты и говоришь. Уж я-то – точно, и Взморник возьму с собой, если она согласится, и если ее пустят на борт.

Ингум, изогнув запястье назад, в обратную сторону (подобного не вышло бы ни у одного человеческого существа), ткнул себя пальцем в грудь.

– Я хочу лететь с вами. Поможешь ли ты мне в этом, если я помогу тебе отсюда выбраться?

– Да, – вновь сказал я.

Ингум с кривой улыбкой закачался из стороны в сторону, совсем как патера Кетцаль.

– Неужели?

– Да, помогу.

– Нет уж, придется тебе дать обещание посущественнее. Слушай, Бивень. Я помогу тебе добраться к нужному месту до отлета посадочной шлюпки всем, чем сумею. Думаешь, я буду чинить тебе препятствия? Ничего подобного. Наоборот, окажу всю посильную помощь. Вот ты говоришь, мы сильны. Неужели тебе не пригодится в пути сильный друг? Еще ты превозносил наше хитроумие. Оно тоже к твоим услугам. Нет, не спеши отказываться, доверься мне. Доверься мне, иначе погибнешь.

– Я тебе верю, – ответил я, причем ответил чистую правду. Таково уж мерило человеческой (по крайней мере, моей) любви к жизни: ингум потребовал от меня доверия, если я хочу жить, и я поверил ему без разговоров.

– Хорошо. Позволишь ли ты мне отправиться с тобой и помогать тебе? Готов ли дать слово не раскрывать моего истинного естества никому?

– Да, если ты вызволишь меня из ямы.

– До искренности все еще далеко… Веришь ли ты в богов? В каких? Кто они?

Я одним духом отбарабанил имена Девятерых.

– Который значит для тебя больше всех? Назови его!

– Всевеликий Пас.

– Ты что-то утаиваешь. Думаешь, сможешь меня одурачить, поскольку я могу одурачить тебя? Ошибаешься, и лучше усвой это с самого начала. Кто из богов значит для тебя больше всех?

На том мое сопротивление и кончилось.

– Иносущий. И Пас.

Ингум заулыбался.

– Нравишься ты мне, Бивень. Вправду нравишься. Так я тебя, того и гляди, полюблю. Слушай дальше. Клянусь Пасом, Иносущим и моим собственным божеством не питаться ни твоей кровью, ни кровью Взморник, как ты ее называешь. И крови твоего ручного гуса не выпью больше ни глотка. Кроме того, клянусь блюсти сию клятву без плутовства, без двурушничества и без казуистики. Блюсти не только ее букву, но дух. Этого довольно?

Я кивнул головой.

– Тогда все остальное – пустая трата времени, ну да не страшно. Не страшно. Кроме того, я клянусь, пребывая с тобою на лодке, не обманывать тебя, притворяясь одним из вас, и даже не пробовать притвориться твоим сородичем. Что тебе еще сказать? В чем заверить?

– Ни в чем, – отвечал я.

– Тем не менее я продолжу. Слушай, Бивень. Какая тебе разница, где я буду охотиться на твоих соплеменников, здесь или там? Станет ли их кровь драгоценнее на борту… э-э… пустотного корабля?

– Нет.

– Совершенно верно. Разницы – ни малейшей. Просто мне без лишнего соперничества будет легче кормиться. А здесь нас, охотящихся на твоих друзей и родных, останется одним меньше.

Тут он на пару секунд умолк, оценивая мою реакцию.

– Ну а если я оставлю тебя здесь, кто, по-твоему, Бивень, начнет охоту на твою семью? На ту милую женщину и ваших с нею детишек, оставшихся дома, на острове Ящерицы? Не сомневаюсь, ты ведь об этом подумал?

Я отрицательно покачал головой.

– Я, разумеется, кто же еще! Допустим, я оставлю тебя здесь, в яме, но не просто оставлю и позабуду о тебе навсегда. Нет, я вернусь туда с весточкой о тебе, а ты не сумеешь их защитить. Нужно ли выразиться еще яснее? Если да, я готов.

Я вновь покачал головой.

– Ладно. Поклянусь чем угодно – Пасом, Иносущим, и твоим божеством, если позволишь.

– И тогда сможешь рассчитывать на мою дружбу и помощь. На сей счет повторяться не нужно?

– Не нужно, – подтвердил я.

– Тогда поклянись принять то и другое. Не убивать, не ранить меня, не гнать меня прочь и не выдавать кому бы то ни было по каким бы то ни было причинам. И всеми силами позаботиться, сделать все возможное, чтоб я оказался на борту посадочной шлюпки к моменту ее отлета. Чтоб мы оказались там оба.

Произнося эту клятву, я порой запинался, путался в выражениях, но ингум всякий раз терпеливо меня поправлял.

Стоило мне закончить, он отвернулся прочь.

– Прости, Бивень. Мне вправду очень, очень жаль. Почти… почти. Ты старался, как только мог. Если смогу, вернусь завтра.

Прежде чем я успел сказать хоть слово, ингум снова вскарабкался по стенке ямы наверх.

Тут я сломался. Наверное, в сердце я все же трус. Возможно, все люди таковы, но я-то уж точно. Я клялся, молил, ударился в слезы, завизжал во весь голос, вновь зарыдал… и лишь после этого он обернулся. Остановившись на краю ямы, ингум по имени Крайт обернулся, воззрился на меня во всем моем ничтожестве. Возможно, заулыбался, оскалился, а то и зарычал – определенно сказать не могу.

– Бивень? – только и сказал он.

– Да! – вскричал я, с мольбой протягивая к нему руки, обливаясь слезами, точно в раннем детстве.

– Нет, Бивень, не убедила меня твоя клятва. И никакая из клятв, которую ты можешь дать, думаю, не убедит. По крайней мере, сегодня… а может, и никогда. Я не могу тебе верить, и даже не знаю, чем ты мог бы…

На этом он оборвал фразу, умолк – возможно, только затем, чтоб полюбоваться моими слезами.

– Постой! – захлебываясь рыданиями, продолжил я. – Пожалуйста, подожди! Позволь сказать еще кое-что!

– Ладно, – кивнул ингум. – Минуту-другую послушаю… если вздор нести не начнешь.

– Выслушай меня… это все, о чем я прошу. Мой дом на Ящерице. Ты видел. Сам говорил, что пролетал над островом и видел Крапиву на берегу.

– Дальше.

– Я выстроил его сам, и жили мы в нем многие годы. И мне известно, как и что у нас в доме устроено. Разве это не очевидно? Уж тут-то ты должен мне поверить.

– Пока что верю, – вновь кивнув, подтвердил ингум.

– Изнутри и окна, и дымоход забраны решетками. Обе двери запираются на надежные замки, а, кроме того, на засовы. Тяжелые деревянные засовы – их нужно поднимать и опускать. Когда конъюнкция на носу…

– А она уже на носу. Дальше.

– Когда конъюнкция на носу, двери запираются на засов постоянно. Жена запирает их с затенью, даже если я еще тружусь на мельнице. Чтобы попасть домой, приходится стучаться.

– То есть ты предлагаешь постучаться и скопировать твой голос. Что ж, дело вполне возможное.

– Нет, – покачав головой, возразил я. – Будь добр, позволь досказать. У меня… у меня есть идея получше.

– Что ж, давай послушаем, – откликнулся он, причем его голос вполне мог бы оказаться голосом Жилы.

– Когда конъюнкция позади, она забывает… не запирает дверей на засовы вообще. Говорил я ей, говорил, но все без толку. Если я засовы не заложу, никто о них и не вспомнит.

С этими словами я сунул руку в карман, вынул ключ от дверных замков и показал ему.

– Ты хочешь отправиться в Круговорот. Но если не попадешь туда… если мы туда не попадем… останешься здесь. С ключом от наших дверей.

Ингум призадумался, хотя как знать: возможно, его колебания были чистой воды притворством.

– Но обещай вернуть его обратно, если мы оба попадем в Круговорот, – добавил я.

Лицо ингума сделалось бесстрастным, точно змеиная морда.

– А ты поверишь моему обещанию?

– Да. Да. А как же.

– Тогда поверь и этому. Я вытащу тебя немедля, как только ты бросишь мне ключ.

И я послушался. Правда, ослаб настолько, что не сумел добросить до него ключ с первого раза, и ключ, зазвенев о каменную облицовку в ладони от края ямы, упал на дно, а я, бросившись ловить его в воздухе, едва не упал сам.

Ингум, опустившись на колени, протянул вниз сложенные горстью руки.

– Я жду, Бивень.

Я бросил ключ кверху снова, и чешуйчатые ладони сомкнулись вокруг него на моих глазах.

Ингум, не говоря ни слова, поднялся, сунул ключ в карман, отвернулся и неуверенно, подволакивая ноги, двинулся прочь.

Случается порой, что время ничего не значит. Так вышло и на сей раз. Сердце в груди колотилось как бешеное, а я утирал, утирал лицо ладонями…

Возвращение ингума показалось мне чем-то сродни теофании. Я так хотел, жаждал увидеть его, что, увидев, похолодел от ужаса: вдруг он мне только чудится?

– Прихвати мое пулевое ружье, – сказал он. – Может понадобиться.

Я послушно забросил ружье за спину, перекинув ремень через плечо.

– Я не настолько тяжел, чтоб поднять тебя. Ты меня просто вниз стащишь, – продолжил он, сбросив в яму моток веревки. – Другой конец привяжу к одному из вон тех кустиков. Сможешь выкарабкаться – ты спасен. Не сможешь…

Умолкнув на полуслове, он только пожал плечами.

Конечно же, я не пропустил ни единой опоры, ни единой бреши в каменных плитах и постарался вспомнить во всех подробностях, как Шелк карабкался на стену вокруг виллы Крови, а после забрался в сам особняк, но ничего не помогало. В конце концов помог мне Крайт, ухватив меня за руку, а когтистыми ступнями упершись в небольшое углубление, вытоптанное им же самим. На ощупь его ладошка – гладкая, холодная, сильная – оказалась отвратительно мягкой.

И вот наконец миг свободы настал. Утвердившись на краю ямы, которую успел изучить во всех подробностях, я бросил прощальный взгляд вниз, оглядел напоследок кости и камни на дне, ворох палой листвы и обрывки ползучих стеблей.

– Ну а веревка? – спросил ингум. – С собой заберем?

Я отрицательно покачал головой.

– А вдруг потребуется? Я ее с твоей лодки принес.

Значит, шлюп цел! Одна эта уже новость придала мне толику сил.

– Оставь, – велел я. – Мало ли, еще кто-нибудь туда свалится.

Долгий путь назад, к шлюпу, мы проделали вместе.

– Ты же умеешь летать, – напомнил я ему, когда мы остановились передохнуть. – Отчего не летишь туда? А я приду как можно скорее.

– Боишься, что я тебе не доверяю?

Сие я, разумеется, опроверг.

– И правильно. Уж теперь-то, когда ты выбрался из ямы, да при ноже, не говоря о моем пулевом ружье, сомневаться в тебе просто глупо. Ты ведь запросто мог бы убить меня да забрать ключ из кармана.

Я согласно кивнул, хотя про себя подумал, что убить его оказалось бы далеко не так просто, как он говорит.

– Я собираюсь стать одним из вас. На самом деле, уже стал… с того времени как позаимствовал у тебя одежду. И потому теперь должен подражать вам, а значит, идти пешком, пусть даже ходьба для меня изрядно трудна, – с горькой улыбкой сообщил он. – Как по-твоему, похож я на настоящего мальчишку?

Я отрицательно покачал головой.

– Вот видишь? Я слово держу. Однако той девице, которую ты зовешь Взморник, буду казаться мальчишкой, и всем прочим, кого мы ни встретим, тоже, если только они не… ну, сам понимаешь. Таким образом, летать я не могу. Не могу летать, поскольку летать не можете вы. Скажи, ты парадоксы любишь?

Я ответил, что Шелк любил их куда сильнее.

– То есть в точности как ты и говоришь, был много мудрее тебя. Однако прежде чем мы с тобой, Бивень, расстанемся, я тебе ими до смерти надоем: парадоксов у меня в запасе – хоть отбавляй. Вот, например: кто попытается жизнь свою сберечь, тот потеряет ее, а кто жизнь потеряет, тот ее обретет. Как тебе этот? Нравится?

– Может, и понравился бы, если б я понял, в чем суть, – ответил я.

– Парадоксы объясняют все, – возразил Крайт, – и посему сами объяснению не поддаются.

* * *

Разумеется, то был второй его парадокс… или, скорее, великая истина, воплощенная в парадоксе, а суть ее в том, что суть вещи не описать, не выразить через саму вещь. Вот, для примера, на днях явился сюда, ко мне на суд, гадатель. Явился, как сам сказал, отчасти за разрешением заниматься у нас в поселении своим ремеслом, а отчасти (но это уже мои собственные догадки), поскольку надеялся снискать здесь известность.

Одним словом, он вызвался предсказать по звездам мое будущее. Я отказался, заметив, что на дворе полдень и звезд он, даже выйдя наружу, не разглядит. На это он возразил, объявив, что точно знает их положение и без этого, развернул перед нами добрых две дюжины обширных карт и пустился в долгие, витиеватые разглагольствования, которых никто из нас понять не сумел.

Я оборвал его, объявив, что для предсказаний судьбы ему не требуется ни мое, ни чье-либо еще позволение, пока он ведет себя подобающе, и прибавил, что он волен брать плату со всякого глупца, согласного платить за гадания.

Тогда гадатель ретировался в дальний угол зала, и вскоре я позабыл о нем, но спустя час-другой он снова вышел вперед и во всеуслышанье объявил, что прорицание для меня готово. (Прорицание его оказалось обычной смесью лести с угрозами: я, дескать, приведу к победе три чужих для меня поселения; предстану перед уголовным судом; чужим вернусь на родину сыновей; обрету новую любовь и так далее и тому подобное – пересказывать весь этот вздор целиком, право слово, не стоит трудов.) Когда он умолк, я осведомился, каким образом мне – или любому другому из тех, кому он предсказал судьбу, – убедиться в достоверности его предсказаний, а он торжественно, без тени улыбки объявил: их достоверность-де подтверждают сами звезды!

Ясное дело, все вокруг расхохотались, однако я редкий день не слышу доводов подобного рода, причем высказываемых с абсолютной уверенностью. Допустим, кто-либо о чем-то свидетельствует, а если в его свидетельстве возникают сомнения, клянется, что это чистая правда, и… И дюжина человек глубокомысленно кивает головой: дескать, раз он клянется, что это правда, значит, так оно и есть.

Да, все это довольно просто, но как же быть с первым из парадоксов Крайта? Сейчас мне думается, он намекал, что меня обрекло на погибель стремление выбраться из ямы любой ценой. Хватило бы мне мужества отвергнуть помощь ингума, меня мог бы спасти кто-то другой, а может, я сумел бы выкарабкаться сам и со временем вернулся к себе, в собственный дом, которого, уверен, не увижу более никогда.

Никогда… никогда в жизни, пусть даже бури и волны пощадили, обошли его стороной.

* * *

Повесть свою я собирался продолжить (или, скорее, возобновить) нынче же ночью, рассказав, как мы с ингумом проделали путь со склона горы к шлюпу, как отправились на поиски Взморник и так далее. В таком случае я вплотную приблизился бы к тому моменту, когда получил от нее то самое колечко.

Однако времени у меня нынче ночью будет не слишком-то много, и лучше уж я воспользуюсь им, чтоб описать нечто, случившееся днем. Происшествие это в некотором смысле прямо касается всего, о чем я хотел написать, а до отложенного я тоже вскорости доберусь.

С утра один из поселенцев пришел просить на суде защиты от Прежнего народа. Разумеется, просителя подняли на смех, а я, восстановив благочиние, заметил, что его же собственные соседи, местные поселенцы, не допуская и мысли о существовании Прежних в наше время, ему не верят, и предложил для начала представить нам хоть какие-нибудь доказательства собственной правоты, имеющиеся в его распоряжении, не то его, чего доброго, совсем засмеют.

В ответ человек этот (а зовут его Барсат) признался, что не имеет никаких доказательств существования Прежнего народа, помимо свидетельства супруги, каковую готов представить суду назавтра, но принялся клясться: он, дескать, сам видел Прежних целых три раза, и настроены они были отнюдь не дружески.

Я спросил, чем же он мог их обидеть. Этого он не знал – по крайней мере, ответил, будто не знает. Тогда я попросил описать, при каких обстоятельствах ему довелось увидеть их в первый раз. Барсат ответил, что отправился в джунгли нарубить дров, но вдруг увидел их – около полудюжины, стоявших или сидевших в чащобе, глядя на него без малейшего дружелюбия, – и повернул обратно. На вопрос, сколько их было в точности, он ответить не смог, чем навлек на себя новые насмешки.

Вот это-то вкупе с очевидной искренностью и убедило меня: он не лжет. Если б лгал, его свидетельство оказалось бы куда обстоятельнее и уж точно куда поразительнее… а кроме того, когда Соседей собирается более двух, сосчитать их, согласно моему собственному опыту, весьма нелегко.

* * *

Когда мы с ингумом начали спуск с горы, час был уже поздний, а идти быстро либо подолгу ни он, ни я не могли. Однако ни в коем случае не воображай, будто я упал духом – нет, я отнюдь не отчаялся. Здоровье внушает нам бодрость, а хвори и немочи – печаль да тоску… по крайней мере, таково уж расхожее мнение. Сам я могу сказать только, что не чувствовал себя столь же хворым и обессилевшим никогда в жизни, но мое сердце рвалось из груди от радости. Я выбрался, выбрался! Свободен! Избавлен от гибели и даже от жгучей жажды, в конце концов превратившейся в пытку куда хуже, страшней безысходности. Окрестные скалы и древние, обросшие бородами мхов деревья казались невыразимо прекрасными, сам вольный воздух был просто чудо как хорош. Ингум заверил меня, что знает кратчайший путь к шлюпу, и мне невольно вспомнилась добрая дружба патеры Кетцаля с Шелком. Быть может, этот ингум станет добрым другом Взморник и мне?

Поразмыслив, я довольно быстро внушил себе, что он им уже стал.

Утолив жажду водой, принесенной ингумом в бутылке, а после напившись из показанного им ручья, я почувствовал зверский голод. Утешало одно: провизия на шлюпе имелась, и вдобавок мы с ингумом вполне могли заметить ускользнувшую от нас со Взморник дичь.

«В таком случае, – думалось мне, – я пристрелю ее, освежую и съем на месте».

С этим мыслями я снял с плеча пулевое ружье и двинулся дальше, держа его наготове.

Стоило нам одолеть около двух третей пути, в ветвях необъятного эвкалипта, рухнувшего считаные дни тому назад, что-то зашуршало. Вокруг к этому времени почти стемнело, и шорох увядающей листвы я расслышал куда явственнее, чем разглядел движение.

Сняв оружие с предохранителя, я осторожно двинулся вперед, и как только листва зашуршала снова, вскинул ружье к плечу.

– Не стреляй, пока не разглядим, кто там, – встревоженно шепнул ингум.

Но я его не послушал. Вполне уверенный, что знаю, где затаился зверь, я твердо решил если не застрелить, то ранить его, убеждая себя, что после этого выследить подранка не составит труда.

Как только ветви зашуршали в третий раз, я нажал на спуск, но ингум хлопком ладони сбил мне прицел, и все это произошло куда быстрее, чем я завершил сию фразу.

Не успели отзвуки выстрела стихнуть, как к нам с быстротой молнии (скорость гусы на коротком расстоянии могут развить потрясающую) ринулся вырвавшийся из укрытия Малыш. Случись все это пятью минутами позже, будь тень самую малость темнее, он раскроил бы мне туловище от бедра до плеча. На мое счастье, в последний миг он сумел узнать меня, а заодно узнал и ингума и на полном ходу свернул к нему.

Да, об умении патеры Кетцаля летать я писал, а в подземельях даже слышал хлопанье его крыльев, однако собственными глазами в полете его не видел ни разу. Здесь, на Синем, мне доводилось наблюдать ингуми в полете не раз и не два, но только издали, так что они казались кем-то вроде нетопырей или даже птиц. В тот миг в сумерках под сенью деревьев я увидел взлетающего ингума буквально на расстоянии вытянутой руки. Выглядело это вот как: ингум подпрыгнул кверху, пропуская под собой несшегося к нему Малыша, руки его истончились, раздавшись вширь, вытянулись в длину, натянувшие кожу, точно паучьи тенета, пальцы тоже сделались длинными-длинными – каждый длиннее моей руки… Согласен, описание не слишком-то ясное, но каким образом описать все это иначе, яснее, я себе даже не представляю. Затем он замахал руками, причем не медленно, как обычно машут крыльями ингуми в полете, но лихорадочно, торопливо, подняв в абсолютной, мертвенной тишине нешуточный шквал. Развернувшийся назад Малыш прыгнул следом, целя в него клыками…

Однако удар его угодил в пустоту. Ингум исчез во тьме среди пышных ветвей, как не бывало.

– Малыш! Малыш! Это я! – окликнул я Малыша и присел, как обычно, на борту шлюпа.

Малыш двинулся ко мне без спешки, явно прекрасно (не хуже меня самого) помня, как я стрелял в него меньше минуты назад, и прекрасно видел, что пулевое ружье до сих пор у меня в руках. Тогда я, отложив ружье в сторонку, заговорил с ним, и, хотя уже не припомню, что такого сказал, слова мои, очевидно, подействовали: вскоре он сунул лобастую голову мне в ладони, как делал порой, пока мы плыли вдвоем по волнам широкого-широкого моря. Говорил я с ним, трепля его за уши, почесывая морду, пока день не подошел к концу и на небе не загорелись звезды, и, несомненно, наговорил кучу вздора, но кое-что весьма меня впечатлило, а посему непременно должно быть описано. Вот, кажется, точные мои слова:

– А ты, Малыш, думал, я вовсе сгинул, верно? Ну так к тому все и шло. Бедный Малыш! Бедный, несчастный Малыш! Думал, нет меня больше в живых…

И тут Малыш согласно кивнул.

* * *

Сегодня я впервые с тех пор, как Хари Мау привел меня сюда, отправился на охоту. Вернее сказать, сам-то я не охотился, только наблюдал, как охотятся остальные, поскольку не подстрелил ни единого зверя… но и они не убили ни одного зверя тоже.

Местные жители (о чем я, возможно, упоминал выше) почитают священными животными быков и коров, видя в быках воплощение Всевеликого Паса, а в коровах – Эхидны. Из уважения к сим божествам они не едят говядины, а также намеренно избегают носить и не держат дома никаких кожаных изделий из бычьих и коровьих шкур. Когда же они приносят корову либо быка в жертву (а происходит это почти каждый день), всю тушу целиком пожирает алтарный огонь.

Вследствие всего этого коров здесь разводят исключительно для культовых надобностей, и, хотя некогда, пока на посадочных шлюпках не иссякли запасы замороженных эмбрионов для вживления, их здесь имелось множество, в последнее время стремительная убыль поголовья беспокоит жрецов всерьез. Поскольку увидеть богов, как в Священных Окнах Круговорота Длинного Солнца, здесь невозможно, жрецы полагают совершенно необходимым, чтоб люди как можно чаще видели всюду вокруг их символы. Посему, как только какие-то крестьяне сообщили о замеченном неподалеку от поселения стаде диких коров, партия добровольцев, охотно вызвавшихся ехать на ловлю, набралась вмиг. Тут еще нужно заметить, что ловля диких коров – дело весьма деликатное, поскольку священным животным нельзя причинять какого-либо вреда и даже подвергать их хоть сколько-нибудь непочтительному обращению.

Выступив с ростенью, мы ехали около часа, без особых хлопот отыскали стадо, окружили его и погнали назад бросившихся было в бегство коров, преследуя их по пятам и размахивая желтыми флагами с вышитыми на них алой нитью цитатами из Писания… точнее выразиться, из, как их здесь называют, Священных Книг: должен отметить, на мой взгляд, они значительно отличаются от Хресмологического Писания, знакомого нам по Старому Вирону.

Как бы там ни было, должное действие они, в общем и целом, возымели, хотя одной нетели удалось улизнуть, а один из коней погиб, поднятый на рога. После того как мы утомили скачкой самых строптивых животных и согнали стадо в кучу, один из священнослужителей приблизился к нему пешим, украсил каждую из коров венком, каждой накинул на шею красную с желтым веревку и повел их за собой – общим счетом девять голов плюс три теленка. С этих пор их будут держать при храме, пока они не привыкнут к людям в достаточной мере, чтобы позволить им разгуливать где угодно. Жрецы говорят, долго ждать с этим не придется.

* * *

Перед тем как описывать нашу коровью охоту, мне следовало объяснить, по какой причине она включена сюда, но, если уж начистоту, по-моему, в то время никаких причин для этого у меня не имелось. Просто в тот день, когда это произошло, все мои мысли были заняты только охотой, но, вспоминая, как мы с Малышом возвращались к шлюпу, я вижу, что сцена охоты здесь, в общем, на месте. Подобно коровам, Малыш начал возвращаться к дикой жизни, а я, подобно тому священнослужителю, сумел вновь приручить его, так как не желал ему зла.

* * *

Пожевав перо Орева минуту-другую, я решил развить сию аналогию далее. Итог наверняка окажется забавным и, может статься, даже поучительным.

По словам ингума, для его сородичей мы, род человеческий, – дойный скот. Нашу кровь они пьют охотнее, чем кровь животных, просто потому, что она (опять-таки, по словам ингума) больше им нравится: в силу тех же точно причин мы предпочитаем коровье молоко козьему. Мало этого, молоко дают и многие другие животные – к примеру, свиньи, собаки, овцы… однако доить их мы даже не пробуем.

Чем разумнее зверь, тем труднее его приручить. Высказываю сие не в качестве личного мнения, так как уверен: это факт. Рассмотрим последовательный ряд, начиная с гуса. Гусы разумнее гнидомнихов, гнидомнихи разумнее собак, а собаки разумнее коров. Для приручения изловленной в джунглях взрослой коровы достаточно двух-трех недель. Рожденные в дикости взрослые псы не приручаются почти никогда и, если только не воспитывались среди людей, практически не поддаются обучению. Молодого гнидомниха приручить можно, но обучить чему-либо – разве что с огромным трудом, и полагаться на них крайне рискованно.

Ну а чтоб приручить и выдрессировать гуса, изловить его нужно совсем маленьким, как, вне всяких сомнений, и произошло с Малышом, а во времена жизни на Ящерице я бы, наверное, не на шутку удивился, услышав, что его вообще удалось чему-то выучить. Однако, владея им, я мало-помалу понял: дело не в дрессировке. Повиновался мне Малыш вовсе не механически, как, например, мой конь, нет, он старался сотрудничать, уживаться со мной к обоюдной пользе. Конечно, я уступал Малышу в силе и во многих других отношениях, зато обладал способностями, должно быть, казавшимися ему чистой воды чародейством. Как понимал, чем полагал он пулевое ружье? Как он вообще мог его себе объяснить? Ясное дело, изловленному гусу лучше всего уживаться с пленителями, охранять их имущество, помогать в охоте (в конце концов, ему тоже достанется доля добычи) и во всем прочем.

Все это кажется самоочевидным. В таком случае каким образом ингуми удается дрессировать людей? Каким образом Крайт приручил меня, будто гуса, хотя изловлен я был вовсе не молодым? Говоря со всей откровенностью, удовлетворительного ответа у меня нет. Он проявил себя как ценный, надежный друг, вызволив меня из ямы, и после. И вдобавок, кажется, полюбил меня в том же смысле, в каком я любил беднягу Малыша. Перед тем как погибнуть, Крайт определенно любил меня, а я его. Я, ставший отцом гениального, непутевого, чудовищного сына…

До шлюпа мы добрались уже в полной темноте. Прежде чем оставить лодку, отправившись с Малышом и Взморник в охотничью экспедицию, я привязал ее к дереву, и, по всему судя, ничего дурного с ней за время моего отсутствия не стряслось. Ни Взморник, ни ингума поблизости не оказалось. Щедро поделившись с Малышом яблоками и остатками ветчины, я лег спать.

Промокший, дрожащий от холода, проснулся я еще до ростени… по крайней мере, так уж мне показалось с первого взгляда. Сушу и море затянуло промозглым сырым туманом, настолько плотным, что я, сидя на корме, в буквальном смысле слова не мог разглядеть бушприта. Делать нечего, пришлось развести в ящике с песком костерок, и мы с Малышом подсели к огню, чтоб по возможности обогреться и высушиться.

– Надо было теплой одежды с собой прихватить, – сказал я ему. – Вот знал же прекрасно, что собираюсь в дальние края, однако мне даже в голову не пришло, что климат здесь окажется не таким, как у нас!

Малыш лишь шумно понюхал угли, дабы окончательно убедиться, что я не жарю на костерке рыбы.

Укладываясь спать, я решил отправиться на поиски Взморник прямо с утра. Утро, по всему судя, настало, однако поди отыщи Взморник или еще что-либо в таком тумане! Подумал я было, не послать ли на ее поиски Малыша, но не нашел причин полагать, что ему известно, где она, а отправившись обыскивать весь остров, он того и гляди потеряется тоже.

– Этот туман, Малыш, может продержаться весь день до вечера, – наконец сказал я, – и завтра день, полагаю, вполне может выдаться точно таким же… но ведь когда-нибудь он рассеется наверняка!

Малыш, подняв на меня взгляд, с опаской пошуровал в углях передними лапами.

– Как только его унесет, – приняв его молчание за знак согласия, продолжил я, – поднимем паруса и обойдем весь остров кругом. Наверное, она заплутала… а кто б тут не заплутал? А если так, самый естественный выход – идти вниз, под гору, пока не спустишься к морю, а дальше искать путь обратно вдоль берега.

– Конечно, таким образом ты ее непременно найдешь, но, если хочешь, я могу отвести тебя прямо к ней.

Лишенный плотской оболочки, этот голос казался мальчишечьим, и – на сей счет лучше сразу же внести полную ясность – вполне мог принадлежать одному из наших близнецов.

Я огляделся кругом, но никого не увидел.

– Я здесь, наверху.

С изяществом, живо напомнившим о зеленой змейке, однажды попавшейся мне на глаза, соскользнув вниз по бакштагу, Крайт спрыгнул на корму. Малыш, немедля вскочив, ощетинился, точно еж.

– Хочешь, Бивень? Правда, то, что мы там найдем, изрядно тебя удивит… и не говори после, будто я не предупреждал!

Ложась спать, я положил пулевое ружье рядом с собой, а проснувшись, оставил его под фордеком. Не нащупав ружья, рука моя легла на рукоять ножа Жилы.

Крайт поспешил отступить на шаг, но, по-моему, вряд ли встревожился всерьез.

– Что с тобой? Я ведь помощь тебе предлагаю.

– Ты убил ее?

Ингум вскинул кверху ладони в точности так же, как сделал бы это мальчишка, защищаясь от более рослого, сильного человека.

– Ничего подобного! Не помню точно, что обещал тебе, когда ты сидел в той дыре…

– Ты обещал не пить ни моей крови, ни ее крови, ни крови Малыша. Что оставляет тебе возможность натворить множество другого зла, хотя в то время я об этом не подумал.

Ингум отвел взгляд в сторону.

– Но так же нечестно, – не глядя мне в глаза, возразил он. – Ты меня жуликом назовешь.

Я так разозлился, так испугался за Взморник, что потребовал ясного ответа на свой вопрос, хотя на вопрос он уже ответил.

– Я даже пальцем ее не тронул. Она жива, здорова и, на мой взгляд, вполне счастлива.

– Тогда веди меня к ней!

– Сию минуту? Послушай, Бивень, я обещал не питаться твоей кровью, но это далеко не все. Я обещал помочь тебе добраться до Пахароку и еще многое, многое…

С этими словами он вынул из кармана и показал мне ключ от нашего дома:

– Помнишь?

Я кивнул.

– Нет, я им не пользовался. Возможно, когда-нибудь еще воспользуюсь, но пока – нет. Ты, сам говоришь, человек разумный… вернее, стараешься таковым быть, и знаешь, что я хочу отыскать Пахароку не меньше, чем ты. На мой взгляд, даже более. Разумно ли с моей стороны чинить ей зло, если я не сделал ничего дурного ни тебе, ни твоим родным, ни твоему ручному гусу? Разумно ли после этого вести тебя к ней?

Я несколько успокоился. Сам факт его страха передо мной (возможно, показного, но все-таки) сделал его не таким страшным в моих глазах, хотя подобные ощущения неизменно обманчивы.

– Прошу прощения. Но отчего ты сказал, что я изрядно удивлюсь, отыскав ее?

Ингум отрицательно покачал головой:

– Не скажу. Ты мне не поверишь, мы снова затеем ссору, а это нам обоим во вред. Хочешь отправиться немедля – пожалуйста, дорогу я покажу, только лодку придется отвязать.

Отшвартовавшись, мы подняли якорь, и лишь после того, как шлюп, точно призрак, заскользил сквозь промозглую серую тишь, я спросил, вправду ли он, несмотря на туман, видит, куда идти.

– Да, вижу. Мы все так умеем… а ты теперь знаешь то, что известно считаным единицам.

Запрокинув голову, он устремил взгляд примерно в сторону блока на верхушке мачты.

– Скажи, Бивень, какого цвета небо?

Разумеется, я ответил, что в таком тумане не только неба – верхушки мачты разглядеть не могу.

– Тогда понятно, отчего ты меня там не заметил. Но все равно, погляди. Какого оно цвета?

– Серого. Туман всегда сер, если только не освещен сверху солнцем. В этом случае он делается белым.

– Ну а если ты поглядишь на небо в ясный, солнечный день? Тогда какого оно будет цвета?

– Голубого.

На это ингум не сказал ничего, и посему я добавил:

– Прекрасного, чистого голубого цвета, а облака, если в небе есть облака, будут белыми.

– А вот небо, которое вижу я, постоянно черно.

По-моему, я начал объяснять, что ночью небо черно и для нас, и даже попробовал описать его.

– Оно постоянно черно, – повторил ингум, отойдя к носу и вскарабкавшись на крохотный фордек, – и звезды в нем есть все время. Всегда.

* * *

Не сомневаюсь, мое разъяснение покажется тебе скучным, кто бы ты ни был, если, конечно, ты не Крапива, однако Крапива и есть тот самый читатель, на коего я рассчитываю, и посему – ради нее – воздерживаться от объяснения не стану. Обычно я разрываю текст тремя небрежно начерченными круговоротами, отделяющими одну часть от другой, как несколькими строками выше, поскольку решил прерваться и хоть немного поспать.

На сей раз дело обстояло иначе. Мне требовалось поразмыслить, а о чем – это я расскажу чуть позже. Отложив досуха вытертое перо, я поднялся и сцепил за спиною руки. Как я в глубоких раздумьях расхаживал вдоль берега, когда мы строили планы сооружения мельницы, ты, дорогая моя жена, наверняка помнишь прекрасно. Точно таким же образом я безмолвно побрел по огромному, подаренному мне и даже расширенному местными жителями лазурно-розовому дому, который у нас, дабы сразить наповал соседей, именуют моим дворцом.

Повсюду царила мертвая тишина: все остальные отправились спать. Мой слон на конном дворе – и тот спал, спал стоя, как заведено у слонов, а порой и у лошадей, но оттого не менее крепко. Из конюшен я вышел в сад и, слушая пение соловьев, устремил взгляд в ночное небо, к звездам, порой поблескивавшим в прорехах меж густых темных туч, хотя Крайт и сейчас разглядел бы все звезды на небе без труда. Тут следует объяснить, что соловьев – пару – держат (вернее сказать, держали) там в золотых клетках.

К тому времени душная, жаркая сырость не давала нам житья, по меньшей мере, неделю, и сад с кустами жасмина, плеском фонтанов и статуями среди папоротников казался местом очень приятным. С полчаса, а то и больше, просидел я на скамье из белого камня, любуясь звездами среди рваных, мчавшихся к горизонту туч. Должно быть, ингуми каждая из этих звездочек (а на деле – целый круговорот вроде Синего или Зеленого) кажется спелым плодом за высокой садовой оградой…

Да, в понимании Взморник, а с ее наущения и в моем понимании, это вовсе не пение, однако Взморник безмолвствует с самой затени, и разухабистая песня из прежних времен вновь маршем звучит в голове… Как молоды мы с тобой были, Крапива!

Как же мы с тобой были молоды!

Вернувшись в дом, я услышал доносящийся с женской половины плач Чанди. Из опасений, как бы она не перебудила остальных, я велел ей выйти со мною наружу, в сад, усадил на ту же скамью белого камня, сел рядом и принялся на свой лад, неумело, однако старательно утешать ее. Бедная девочка, она тосковала по дому, и посему я заставил ее назваться настоящим именем, а затем описать родителей, братьев с сестрами, родное поселение и даже стряпух матери с работниками отца. Родилась она, как и мы с тобою, в Круговороте, однако, увезенная оттуда младенцем, не помнит о нем ничего. Разумеется, я постарался вытянуть из нее все услышанное от родителей, но, помимо самовозвеличивания, не услышал почти ничего: там у них, дескать, и дом был куда как больше, и всякий подчинялся их желаниям и так далее и тому подобное. Еще она знала, что солнце там представляло собою линию от края до края неба, но воображала, будто оно поднималось и садилось, как здешнее, Короткое Солнце.

Что до меня, я, конечно, не плакал, но тосковал по дому нисколько не меньше и, когда она успокоилась, рассказал ей о тебе, Крапива, называя тебя Гиацинт. Понимала она очень немногое, однако сочувствовала мне всем сердцем. Чанди – вообще девочка добрая. Лет ей, должно быть, немногим больше пятнадцати.

Отвлекши болтовней от печалей и ее, и себя самого, я пообещал отослать ее домой, к отцу с матерью. Однако Чанди пришла в ужас и объяснила: что бы мы с нею кому ни сказали, родители подумают, будто я отверг ее, и прочие жители их поселения подумают то же самое, и все будут ею гнушаться, а может, даже забьют насмерть камнями. Похоже, принадлежать-то она мне принадлежит, но не настолько, чтоб я был волен отпустить ее восвояси… В который раз уже думаю, что мы с нею, казалось бы, разные со всех сторон, какую ни возьми – хоть внешность, хоть возраст, хоть пол, на деле одного поля ягоды.

Вдвоем мы отпустили на волю одного из соловьев и с грустью проводили его, улетающий символ того, чего каждый из нас желал для себя, взглядами. Затем Чанди предложила отпереть и вторую клетку, но в этом я ей отказал, объяснив, что однажды ночью она вновь, как сегодня, затоскует по дому, вот тогда-то мы с нею снова поговорим и отпустим на волю второго соловья.

Не дело это – транжирить символы почем зря.

Ну а поразмыслить, покинув сей чудесный стол, я собирался о замечании Крайта. На борту шлюпа Крайт заявил, что звезды в небе есть всегда, и я (тот самый, куда моложе) решил, будто он всего-навсего хочет сказать: в действительности они, дескать, не исчезают, пусть даже исчезают из виду. Сие наблюдение казалось донельзя тривиальным, поскольку я в жизни не полагал, что с наступлением утра звезды исчезают по правде: померкший, невидимый в лучах солнца огонек свечи обожжет палец не хуже зримого пламени, и это известно каждому.

Теперь я думаю иначе и уверен, что абсолютно прав. Черное небо, которое видел Крайт, – вовсе не ночное небо и не дневное. Это просто небо, единственное существующее, без туч, без облаков, одинаковое всегда и во всем, если не считать неспешного кружения Короткого Солнца и прочих, более отдаленных звезд, да еще довольно быстрых в сравнении с оным восходов и закатов Зеленого. Для Крайта и остальных ингуми круговорот – та самая безвоздушная, озаренная сиянием звезд равнина, которой мы любовались, когда несчастная Мамелхва отвела нас к брюху Круговорота. Стоит ли удивляться тому, что ингуми столь скверны, столь жестоки и столь жадны до тепла?

Увидев Зеленый с садовой скамьи, Чанди сказала, что ее мать однажды назвала его оком Великого Ингума, посылающего к нам своих чад. На это я согласно кивнул, а в памяти сделал зарубку: не проговориться бы невзначай, что сам жил там и дрался…

Приснилось, что Орев вернулся. Странный сон, крайне странный. Вновь оказавшийся в Квартале Солнечной Улицы, я невыразимо затосковал при виде его разорения. Во сне я, как и на самом деле, отослал Свина прочь, дав ему Орева в проводники, но в последний миг не смог вынести расставания с ним и окликнул его, позвал обратно. Вернувшись, Орев опустился ко мне на плечо, обвил скользким щупальцем шею и обернулся Сциллой, а та голосом Орева потребовала, чтоб я доставил ее в Майнфрейм Синего. Я объяснил, что сделать этого не могу, что на Синем нет ничего подобного, есть только Короткое Солнце, а спина Свина тем временем удалялась, становилась все меньше, негромкий стук его сабли о бедро звучал все тише и тише…

«Проснувшись» убитый горем, я обнаружил, что заснул среди джунглей, лежа бок о бок с Крайтом, схватил его за руку, принялся растирать ему спину, уверенный, будто растирание каким-то образом вернет его к жизни. Увы, его тело уже растекалось, расплывалось зловонной лужей, обернувшейся мерзкими сточными водами отворенной мною клоаки.