ГЛАВА 5

ЭДДИ

Семь вершин. Семь слов. А в центре, имя, которое может положить конец страданиям Серы: АЗРАЭЛЬ.

Я смотрю на Печать Растворения уже несколько часов с тех пор, как доктор Рэйес перезвонила на рассвете с предварительными заметками. С тех пор, как я съездил в хозяйственный магазин за слесарным зубилом и увесистым молотком. С тех пор, как вернулся в дом Серы и сел на ступеньках в подвал, пытаясь убедить себя, что то, что я собираюсь сделать, не самое безрассудное решение в моей жизни.

Это оно.

И я всё равно его приму.

Я освобождаю демона или Дьявола, чтобы спасти свою девочку. Нашу девочку.

Джеймс сидит у дальней стены подвала, спиной прислонившись к каменному фундаменту. Он выглядит как человек, который выполз из собственного вскрытия, что, учитывая теневые повязки, покрывающие бо̀льшую часть его торса, лица и рук, недалеко от правды. Тёмная материя, которую Азраэль вплёл в его раны, слабо пульсирует с каждым вдохом, вторая кожа, которая удерживает его в живых на одном сверхъестественном упрямстве.

С тех пор как он вернулся с грани смерти, он почти ничего не сказал. Просто сидит там, медленно и методично сгибает обёрнутые тенью пальцы, проверяет их пределы, готовит к делу.

Он ждёт. Мы все ждём.

Мой ноутбук звенит. На экране появляется лицо доктора Рэйес, ей за пятьдесят, под глазами тёмные круги, волосы наскоро стянуты в пучок, очки для чтения сидят на переносице. За её спиной я вижу захламлённый хаос домашнего кабинета: книжные полки прогибаются под тяжестью текстов, распечатки приколоты к пробковой доске, три чашки кофе стоят рядом со стопкой нарисованных от руки схем.

Она не спала всю ночь. Я это вижу, потому что сам тоже не спал.

— Детектив Кроу, — она кивает и поправляет очки. — Можете снова показать мне Печать Растворения?

Я наклоняю ноутбук вниз, поворачиваю экран так, чтобы камера захватила семиконечную звезду, вырезанную в земле. На моём экране видно, как её лицо бледнеет, пока она снова её изучает.

— Связывание цело, — говорит она. — Надписи в каждой вершине всё ещё читаются. Имя в центре, Азраэль, это якорь. Всё расходится от него, — она замолкает, перебирая бумаги. — Детектив, прежде чем мы продолжим, мне нужно кое-что совершенно ясно объяснить.

— Говорите.

— Разрушить Печать Растворения, это не как вскрыть замок. Это скорее как обезвредить бомбу. Семь вершин взаимосвязаны, и каждая усиливает остальные в замкнутой цепи намерения. Энергия непрерывно течёт между ними, проходит через приказы связывания, поддерживая клетку. Если вы просто сотрёте символы, ударите по ним молотком, попытаетесь физически разрушить резьбу, энергии будет некуда деться. Она не рассеется. Она взорвётся внутрь. Схлопнется.

Она делает паузу, давая этому осесть.

— И уничтожит того, кто связан внутри, — заканчиваю я.

— Да. И, скорее всего, всех, кто будет стоять в непосредственной близости. Высвобождение сжатой метафизической энергии из Печати Растворения было бы… — она ищет слово. — Катастрофическим.

За моей спиной бурлят тени Азраэля. Температура падает.

— Так как нам сделать это безопасно?

Доктор Рэйес подносит к камере схему. Она нарисована от руки, исписана её тесным почерком, изображает гептаграмму со стрелками, указывающими направление потока.

— Чтобы безопасно разобрать Печать Растворения, нужно обратить последовательность связывания. Семь слов: умалить, ограничить, истощить, забыть, связать, опустошить, заставить молчать, — были произнесены в таком порядке, когда Печать создавали. Их накладывали слоями, каждый приказ опирался на предыдущий, постепенно затягивая клетку. Их нужно размолвить в обратном порядке. Сначала «заставить молчать». Затем «опустошить». Затем «связать». И так обратно до «умалить». Каждую вершину нужно физически обезобразить. Не просто поцарапать, а стереть, пока вслух произносится противослово.

— Что значит противослово?

— Противоположности. Смысловые инверсии, которые отменяют исходные приказы, — она читает по своим записям. — «Голос» для «молчания». «Наполнить» для «опустошить». «Освободить» для «связать». «Вспомнить» для «забыть». «Напитать» для «истощить». «Отпустить» для «ограничить». «Усилить» для «умалить».

Я записываю их на чеке из хозяйственного магазина, рука слегка дрожит. Противослова, чтобы развязать демоническую ловушку, нацарапанные шариковой ручкой между позициями за зубило и молоток.

Моя жизнь свернула куда-то не туда. Я не человек инструментов и не человек сверхъестественного, но вот мы здесь.

— Кто должен произносить слова? — спрашиваю я.

— В идеале, кто-то, связанный с сущностью. Кто-то с прямой метафизической связью. Слова имеют больший вес, когда их произносит голос, который связывание распознаёт как… значимый.

Мой взгляд находит Джеймса. Он уже смотрит на меня. Уже понимает.

— Айе, — говорит он у стены. — Сделаю.

Доктор Рэйес не видит его из-за угла камеры ноутбука, но, должно быть, слышит его голос, потому что хмурится.

— Детектив, сколько людей в этом участвует?

— Достаточно, — снова поворачиваюсь к экрану. — А что насчёт центра? Имени? Вы сказали, это якорь всей конструкции?

— Верно. Имя — это краеугольный камень. Последний замок. Когда семь вершин будут нейтрализованы, структурная целостность связывания исчезнет, но имя всё ещё будет привязывать сущность к физическому месту. Чтобы полностью снять Печать, имя тоже нужно уравновесить.

— Какое противослово для Азраэля?

— Ну, имя Азраэль, — осторожно говорит она, — само по себе составное. «Аз», — корень, связанный с тенью, пустотой, пространствами между. И «раэль», — теофорный элемент, означающий… — она тяжело сглатывает. — Означающий божий. Или точнее, небесный.

Она кладёт записи и смотрит прямо в камеру.

— Противослово для «Азраэль» — «небесный».

То есть он противоположность небесного. Почему я не удивлён?

— Произнесение имени вслух над стёртым центральным именем завершает развязывание. Оно… признаёт изначальную природу сущности. До связывания. До умаления, — ещё одна пауза. — Детектив, вы уверены, что хотите это сделать? Что именно у вас там, в подва…

— Спасибо, доктор Рэйес. Я буду на связи.

— Подождите, детектив Кроу, — её голос становится резче. — Если вы разрушите Печать Растворения, вы выпустите нечто, противоположное небесному. Нечто, что было связано не просто так. Что бы вы ни думали, будто знаете об этом Азраэле, я настоятельно советую вам дважды подумать, прежде чем вы освободите…

— Человек, который мне дорог, умрёт, если я этого не сделаю, — говорю сквозь стиснутые зубы. — Единственное, что может её найти, это существо, запертое здесь. Это всё, что вам нужно знать, доктор Рэйес.

Тишина.

— Тогда да поможет вам Бог, — тихо говорит она. — Всем вам.

Звонок обрывается.

Я закрываю ноутбук и поворачиваюсь к подвалу. Джеймс уже поднимается на ноги. Форма Азраэля зависла под потолком, плотнее, чем я видел её за последние часы, словно он медленно восстанавливается. Его угольные глаза горят с такой силой, что волосы у меня на руках встают дыбом.

— Инструкции вы слышали, — я поднимаю зубило и молоток. Инструменты кажутся абсурдно обыденными для того, что мы собираемся сделать. — Семь вершин, обратный порядок. Ты произносишь противослова, Джеймс. Я уродую символы. Двигаемся к центру.

Джеймс кивает. Он подходит к краю Печати, обмотанные тенью ступни оставляют слабые тёмные отпечатки в утрамбованной земле. Он находит седьмую вершину, ту, что была вырезана последней, а значит, её мы разрушим первой.

— Готов? — спрашиваю я.

— Был готов с тех пор, как вернулся из мёртвых, — рычит Джеймс.

На секунду это выбивает меня из колеи. Он правда умер?

Сейчас нет времени это осмысливать. Я приставляю зубило к седьмой вершине, его край ложится на древнюю письменность, означающую «заставить молчать». Зубило впивается. Я поднимаю молоток.

— Голос, — говорит Джеймс.

Я бью.

Удар дрожью отдаётся по руке. Символ трескается, раскалывается, древняя надпись ломается под холодной сталью. Я бью ещё несколько раз, потому что символы вырезаны глубоко, как минимум на сантиметр в утрамбованной земле, затвердевшей почти до камня. Наконец, в миг, когда слово стёрто, подвал вздрагивает.

Пол дёргается. Ударная волна расходится наружу от разрушенной вершины, невидимая, но ощутимая, волна давления, от которой закладывает уши и плывёт зрение. Над головой трескается штукатурка, и рваная линия проносится по потолку от стены до стены, осыпая белой пылью. Труба в стене стонет и лопается, разбрызгивая воду по дальнему углу.

Форма Азраэля вздымается. На один ужасающий миг он повсюду. Тени заполняют подвал от пола до потолка, густые, как дым, холодные, как морозильная камера. Затем он сжимается, отступая в смутно человекоподобную фигуру, которая мерцает и сбоит.

Одна готова. Осталось шесть.

Я перехожу к шестой вершине. «Опустошить». Приставляю зубило и поднимаю молоток.

— Наполнить, — говорит Джеймс, и я бью.

На этот раз ударная волна хуже. В утрамбованной земле раскрывается трещина, бегущая от разрушенной вершины к стене. Температура падает так быстро, что на ресницах появляется иней. Затем без перехода её бросает в другую сторону. Удушающий жар, как от открытой духовки, обрушивается на подвал, воздух такой сухой и горячий, что обжигает лёгкие.

Джеймс пошатывается. Его теневые повязки вспыхивают, темнеют, туже стягиваются вокруг ран, словно Азраэль укрепляет их против отдачи.

Он удерживается рукой за стену и кивает.

— Продолжай.

Пятая вершина. «Связать».

— Освободить, — говорит Джеймс.

Удар. Ударная волна. Единственная лампочка над головой взрывается, погружая нас во тьму, которую прорезают только горящие глаза Азраэля и Джеймса и слабое свечение экрана моего ноутбука. Я нащупываю телефон в куртке, включаю фонарик и прислоняю его к стене, освещая Печать узким белым лучом.

Четвёртая вершина. «Забыть».

— Вспомнить, — говорит Джеймс.

Удар. Дом кричит, звуком, похожим на то, как если бы каждая доска, каждая балка и каждый гвоздь одновременно взвыли. Где-то наверху разбивается стекло. Лестница за моей спиной смещается и качается, деревянные ступени с металлическим визгом отрываются от опор.

Форма Азраэля теперь почти плотная. С каждой разрушенной вершиной он обретает вещество, плотность, присутствие. Его теневое тело рябит едва сдерживаемой энергией, а угольные глаза пылают, как огонь.

Символы в трёх оставшихся вершинах Печати слабо светятся болезненным желтоватым сиянием.

Третья вершина. «Истощить».

— Напитать, — хрипит Джеймс.

Голос у него теперь грубее, натянутый, слова стоят ему чего-то, чего я не могу увидеть, почувствовать или коснуться. Вероятно, дело в пакте между ним и Азраэлем. Возможно, он тоже крепнет. Его тело вздрагивает с каждым ударом, а теневые повязки пульсируют и извиваются.

Удар. Земля под Печатью приходит в движение, рябит, как вода, утрамбованная поверхность теряет твёрдость, прежде чем снова застыть. Зубило уходит глубже, чем я рассчитывал, и мне приходится выдёргивать его силой.

Вторая вершина. «Ограничить».

— Отпустить.

Удар. Оставшаяся вершина, первая из вырезанных, «умалить», теперь в одиночку несёт всю тяжесть связывания. Она вспыхивает так ярко, что мне приходится прикрыть глаза. Жар вулканический. Холод, следующий за ним, арктический. Руки одновременно немеют и горят, зубило скользкое от пота и конденсата.

Азраэль почти телесен. Теперь я ясно вижу его очертания, высокий, широкий, черты проступают из тени, как скульптура, освобождённая из камня. Не человек. Не совсем. Но достаточно близко, чтобы какая-то первобытная часть моего мозга захотела бежать.

Я перехожу к первой вершине. Последней из семи.

Джеймс становится рядом со мной.

— Усилить.

Я опускаю молоток.

Последняя вершина разлетается.

Ударная волна отрывает меня от пола. Я врезаюсь в дальнюю стену так сильно, что перед глазами вспыхивают звёзды, зубило и молоток с грохотом улетают в темноту. Джеймса отбрасывает вбок, и он ударяется о подпорки лестницы. Дом содрогается.

Затем тишина.

Я заставляю себя сесть, чувствуя вкус крови из рассечённой губы. Нахожу телефон и провожу лучом фонарика по подвалу.

Семь вершин разрушены. Бо̀льшая часть Печати Растворения превратилась в обломки, фрагменты вырезанной земли рассыпаны по полу. Линии гептаграммы разорваны, прерывисты, геометрическая клетка разобрана.

Но центр держится.

«АЗРАЭЛЬ».

Имя светится в утрамбованной земле, пульсирует этим болезненно-жёлтым светом, последний замок клетки, которая держала много, очень много лет.

Джеймс поднимается на ноги и вытирает со рта что-то похожее на чёрную кровь.

— Произнеси его имя, — говорю я ему. — Заверши развязывание.

Джеймс поворачивается лицом к центру разрушенной Печати. Рядом с ним форма Азраэля сворачивается, как грозовая туча, готовая разразиться, эти пылающие глаза прикованы к имени, вырезанному в земле, имени, которым его заточили и которым теперь должны освободить.

Джеймс поднимает взгляд к этим горящим угольным глазам и с чем-то почти похожим на благоговение говорит:

— Небесный.

Слово наполняет подвал. Наполняет дом. Наполняет пространства между стенами и трещины в фундаменте.

А потом…

Ничего.

Свечение в центре не меркнет. Не вспыхивает. Вообще не меняется.

Форма Азраэля висит неподвижно, застывшая.

Голос Джеймса отзывается эхом один раз и умирает.

Имя «АЗРАЭЛЬ» ровно пульсирует в земле, неизменное, неподвижное, не тронутое противословом, которое должно было его расколоть.

Ничего не происходит.

Я смотрю на Печать.

— Не сработало.

— Не-а, — говорит Джеймс. — Блядь.

Тишина сжимается вокруг.

У Серы заканчивается время.