Глава 1

Призывательница

Эвелин Д’Анджело

3400 ЛЕТ СПУСТЯ

СПУСТЯ НЬЮ-ЙОРК

В тишине музея для меня всегда было что-то успокаивающее, что-то магическое, заставляющее меня чувствовать себя хорошо среди скульптур, мумий и предметов ушедших эпох, наследия затерянных цивилизаций.

Многие считают меня странной из-за того, что в свои двадцать три года я предпочитаю часами пропадать на работе, полностью погрузившись в нее, вместо того чтобы заняться своей жизнью. Но мне плевать, мне нравится то, что я делаю. Я горжусь тем, что, будучи недавно выпустившимся историком, смогла получить работу в одном из крупнейших музеев Нью-Йорка.

С самого детства я была довольно замкнутой и застенчивой, всегда предпочитая сидеть в обнимку с книгами, а не играть с другими детьми. Эту страсть я унаследовала от родителей-геологов. До десяти лет моя жизнь была сплошным приключением. Я была с ними неразлучна, сопровождая в многочисленных рабочих поездках.

До сих пор, закрывая глаза, я чувствую запах влажной, нагретой солнцем земли вперемешку с пылью руин — ведь именно там я и выросла. Но это были не те грустные руины, а те, где каждый каменный блок рассказывает свою историю.

В пять лет я играла среди колонн Копана в Гондурасе, пока родители документировали покрытые мхом скульптуры майя. Я до сих пор помню звуки джунглей в Тикале, где попугаи кричали над спящими пирамидами; и звездные ночи в Чичен-Ице, когда я могла поклясться, что слышу шепот из прошлого, пока мама рассказывала мне сказки. Теотиуакан был для меня гигантским парком. Я забиралась на Пирамиду Солнца с серьезностью юного археолога, воображая себя Индианой Джонсом, с рюкзаком, набитым тетрадями и печеньем.

В восемь лет я влюбилась в сухой холод Анд. А в Куско мама научила меня, что камни тоже умеют любить: показывая инкские стены Саксайуамана, она говорила, что они прилегают друг к другу, сливаясь в древнем объятии. В девять лет, в Мачу-Пикчу, у меня перехватило дыхание от высоты и неописуемой красоты этого места. А Чокекирао до сих пор жив в моих снах, ведь это была моя последняя поездка с ними.

У многих остались фотоальбомы на память о детстве, а у меня — лишь шрамы от падений на тропах инков, измазанные грязью майя тетрадки и сердце, которое отдало бы все на свете, чтобы снова пережить те счастливые времена с родителями.

В мой десятый день рождения папа был очень воодушевлен и светился от счастья из-за звонка от египтолога. Поездка в Египет всегда была его мечтой, да и моей тоже, ведь мы оба разделяли любовь к этой древней цивилизации: к их обычаям, культуре и богам.

Это должно было стать нашим великим путешествием, но мама решила, что мне лучше остаться у крестной. Она объясняла это тем, что они уедут всего на несколько дней, просто чтобы осмотреть место и оценить объем предстоящей работы, ведь проект обещал стать самым масштабным из всех и мог занять у них годы.

Поскольку я росла, мама не хотела, чтобы я жила в палатках посреди лагеря с геологами и рабочими. Она считала, что лучше будет снять дом, чтобы мы могли устроиться там с комфортом.

Помню, как провожала их тем воскресным днем. Я радостно махала им рукой, а мама улыбалась, шепча: «До скорого». Но это «до скорого» так и не наступило. У их самолета отказал двигатель, он рухнул, и никто не выжил.

Так в десять лет я осталась сиротой, потеряв самых любимых людей, и переехала жить к крестной и ее семье. Разумеется, я не смогла адаптироваться к новой реальности, оказавшись в одиночестве и растерянности. Дети крестной считали меня ненормальной только потому, что я умела рассуждать о древних цивилизациях.

Из-за этого я замкнулась в себе, стала еще более необщительной и робкой, и чем ближе был подростковый возраст, тем сильнее росло мое одиночество. В школе все было так же. Я оставалась той странной девчонкой, которая говорила о мертвецах, над которой все смеялись и с которой избегали садиться рядом. В университете мне уже было плевать на одиночество, я сосредоточилась только на учебе, изо всех сил стараясь получить диплом и стать выдающимся историком.

Я плакала, когда получила диплом — от огромного счастья и одновременно от щемящего чувства одиночества, ведь мне не с кем было разделить эту победу. После выпуска я устроилась в музей и так и жила: дом — работа, работа — дом. А домом мне служила маленькая квартирка в среднем районе Нью-Йорка.

Но четыре недели назад я снова почувствовала себя счастливой, словно та маленькая девочка, бегающая по руинам с родителями. Все изменилось, когда к нам поступила египетская коллекция. Я часами пропадала в египетском крыле, разглядывая артефакты и скульптуры, спасенные с нелегального аукциона. Это украденные предметы тысячелетней давности, обладающие бесценной исторической значимостью. Их должны были охранять и беречь, а вместо этого воры выставили их на черном рынке.

— Если я скажу, что он меня пугает, поверишь? — раздается за спиной голос Грейс, заставляя меня опустить лупу, через которую я изучала папирус, и обернуться. — Он какой-то жуткий!

Я растерянно моргаю, сдвигаю очки с макушки на нос и перевожу взгляд на трехметровую статую египетского бога.

— Тебе он не кажется жутким, Ив? — со смехом спрашивает она.

— Нет, — шепчу я, качая головой и глядя на статую.

— Значит, жуткая тут точно ты, потому что у меня от одного взгляда на него мурашки по коже, — комментирует она, качая головой. — Ты просто сумасшедшая, раз согласилась работать допоздна, оставаясь совсем одна в этом зале с этой статуей, которая, кажется, пялится прямо на нас.

На самом деле я не сумасшедшая. У меня просто есть счета, которые нужно оплачивать, и мне нужно держаться за свое место. Когда ректор музея спросил, не смогу ли я задержаться, чтобы закончить каталогизацию экспонатов — а все должно быть готово к воскресенью, когда египетское крыло откроют для публики, — я не могла сказать «нет».

Грейс же отмазалась от сверхурочных под предлогом свидания с парнем. Она просто спросила, не против ли я поработать одна, раз она не может остаться. И я, разумеется, не могла сказать ей правду: да, я против, потому что это слишком много для одного человека. Но она племянница ректора и работает здесь только благодаря ему.

— Ладно, я пошла, — она машет мне на прощание, и я, вздохнув, машу в ответ.

Я смотрю, как она уходит, захлопывая за собой дверь и оставляя меня с горой работы.

— Сучка, — раздраженно шиплю я, отводя взгляд от двери и снова поворачиваясь к статуе. — Это она жуткая, а не мы.

Улыбаюсь, любуясь статуей Анубиса, которая, несмотря на следы времени, обладает мощнейшей аурой. Она мне нравится, это один из моих самых любимых экспонатов среди всех прибывших. В нем есть что-то величественное и магнетическое.

Тело высечено из потертого, почти матового черного камня, а голова шакала кажется застывшей в постоянной настороженности, словно он прислушивается ко всему вокруг. Глаза — всего лишь два простых углубления, но создается жутковатый эффект, будто он смотрит прямо на тебя. А еще над его левым глазом есть отметина из трех тонких линий, напоминающая шрам.

Обожаю детали иероглифов, которые выглядят как татуировки на теле скульптуры. Это действительно восхищает, ведь обычно другие статуи не изображают его таким образом. Его руки скрещены на груди, в правой он сжимает серп, и вся его поза излучает доминирование и угрозу. Но, как ни странно, я не чувствую страха, о котором говорила Грейс.

Напротив, статуя внушает мне странное чувство безопасности. Не знаю почему, но я считаю его красивым. И дело не в исторической или символической ценности, а в чистой эстетике. В этом Анубисе есть что-то элегантное, осмелюсь сказать, гипнотическое, что делает его невероятно притягательным. Длинные, мускулистые ноги, а тело и вовсе достойно бога.

Думаю, именно это всегда восхищало меня в древних артефактах: они обладают красотой, которой не нужно напрягаться, чтобы ее заметили — ты просто чувствуешь ее. И красота Анубиса безжалостна, особенно учитывая, насколько реалистично выполнена статуя. Такое ощущение, будто скульптор стоял перед самим египетским божеством, следя за тем, чтобы каждая деталь была совершенна.

— Знаешь, по правде говоря, ты очень даже красавчик, большой пес. И я бы точно за тобой приударила, — тихо смеюсь я. — Что и делает меня настоящей извращенкой — запасть на мускулистую статую с собачьей головой…

Заставляю себя усмехнуться, тру лицо руками и отворачиваюсь, возвращаясь к папирусам.

— Сто процентов, я извращенка и старая дева. Мало того, что мне нравится статуя мужика с собачьей головой, так я еще и разговариваю с ней… — вздыхаю, осознавая, что в последнее время мне и впрямь слишком одиноко.

Поправляю очки, беру лупу и готовлюсь вернуться к работе.

На какое-то время я полностью погружаюсь в каталогизацию папирусов, так что даже не замечаю, как летит время.

Я уже зеваю, когда достаю из коробки последний свиток. И вдруг понимаю, что он толще остальных. Медленно провожу пальцами по артефакту, переворачиваю его и замечаю, что на самом деле это не один папирус, а два, склеенные вместе.

Осторожно с помощью пинцета я пытаюсь их разделить. И как только мне это удается, я замираю в шоке, разглядывая тот папирус, что был спрятан внизу.

— Вау! — произношу я с открытым ртом.

Расстилаю его на столе, чувствуя, как колотится сердце. Я в таком восторге, словно только что обнаружила самую первую мумию в истории.

— Невероятно! — шепчу я, затаив дыхание.

Этот папирус сохранился лучше, чем любой другой из тех, что я видела за последние годы. Иероглифы невероятно четкие. Каждый символ — как фрагмент головоломки тысячелетней давности. Это не просто красивые буковки в виде картинок. Иероглифы — это звуки, идеи, чувства, закодированные в крошечных рисунках, которые египтяне использовали так, будто для них это было совершенно обычным делом. Есть символы, обозначающие звук, как настоящие буквы, а есть те, что работают как целые образы с собственным значением. А самое безумное — текст можно читать как слева направо, так и справа налево, в зависимости от того, куда смотрят символы.

Я обожала это. Казалось, они знали, что однажды будут специально сбивать нас с толку. Расшифровка иероглифов была нашим с папой любимым занятием, и именно поэтому я в итоге стала специализироваться на мертвых языках. А этот папирус… это древний ритуал, посвященный Анубису.

Рассматриваю его внимательнее, замечая, что в строках повторяется один и тот же символ.

— Мортеус… — задумчиво бормочу я, отступая на шаг и упирая руки в бока, не сводя глаз с папируса. — Это точно про Анубиса?

Оборачиваюсь к скульптуре, чувствуя растерянность, ведь я нигде раньше не встречала этого имени. Торопливо подхожу к шкафчику, открываю его, достаю из сумки свой блокнот — тот самый, который веду с детства и куда мы с папой всегда записывали иероглифы и наши исследования. После его смерти, уже в колледже, я продолжила вести его одна.

— Может, это неизвестная вариация твоего имени? — шепчу я, листая страницы в попытке найти хоть что-то о Мортеусе. — Титул? Тайное имя? Так оно и есть? У тебя есть имя? Мортеус?

Снова смотрю на статую Анубиса в углу зала. И на долю секунды мне кажется, что голова шакала стала темнее.

Оборачиваюсь к окну, замечая открытую штору и то, что небо снаружи полностью затянуто тучами, скрывшими яркую луну, которая светила совсем недавно. Вновь перевожу взгляд на скульптуру, поджимаю губы и нервно постукиваю ногой по полу.

— Мортеус… — повторяю я имя, еще больше заинтригованная, и пристально смотрю на него. — Так тебя зовут, большой пес? Но это не имеет смысла…

Это действительно лишено всякого смысла, ведь Анубис — божество уникальное. Египтяне называли его Инпу или Анпу, и он был главным проводником душ мертвых, защитником гробниц и покровителем мумификации. Он — божество с собственной идентичностью, мифами и семьей. Женатый на богине Анпут, он занимал четко определенное место в египетском пантеоне, и я никогда не встречала упоминаний о том, что у него было другое имя.

— Но… как и многие египетские боги, Анубис мог иметь множество воплощений… — я задумчиво постукиваю ногой. — Тот, кто на своей горе, Владыка Священной земли, Владыка Тайн, не говоря уже о том, что существовала целая армия… армия Анубиса…

Закрываю блокнот и иду к статуе. Любопытство к моему молчаливому другу заставляет мозг кипеть.

— Почему они называли тебя Мортеусом? — я останавливаюсь перед ним и внимательно разглядываю. Я делала так уже сотню раз, но сейчас все иначе, словно я раскрыла его тайну. — А что, если в мифологии было много Анубисов? Не клонов, а воплощений, версий с разными функциями… Стражи, вестники, судьи… Это объяснило бы, почему ты отличаешься от других статуй, почему у тебя на лице этот шрам, большой пес…

Протягиваю руку, касаюсь его каменной ладони и скольжу пальцами по татуировкам, вырезанным на животе.

— Ты не какая-то там обычная египетская скульптура, верно?! Ты — личность, — бормочу я, почти не осознавая, что поглаживаю его с нежностью, словно понимая его суть. — Ты не просто Анубис. Ты — один из Анубисов, Мортеус.

Радостно смеюсь, все еще не веря собственному открытию.

Затем резко разворачиваюсь, подхожу к столу и смотрю на папирус, впиваясь взглядом в его последние строки.

— Анх на эм, Мортеус… — тихо произношу я, пытаясь понять, правильно ли прочитала текст перед тем, как перевести. — Приди ко мне, Мортеус…

Делаю глубокий вдох, улыбаясь от понимания, что это призыв. Древний текст — это призыв, а не погребальный ритуал. Скорее заклинание.

— Анубис нечер, хеперу теф, хеперу йа… Анубис, повелитель мертвых, прими мою отдачу… — я щурюсь, качаю головой и уже собираюсь закрыть папирус, оставив его на столе. — Нет… Нет, нет… Погоди, это неправильно… Читается не «йа», а «йат»… Точно, «йат»! Значит, не отдача, а подношение. Приди ко мне, Мортеус. Анубис, повелитель мертвых, прими мое подношение. Вот так!

Радостно смеюсь, поворачиваясь к нему и гордо выпячивая грудь — я в восторге от того, что смогла расшифровать этот иероглиф. Указываю на него пальцем, светясь от счастья.

— Анх на эм, Мортеус. Анубис нечер, хеперу теф, хеперу йат! — громко и четко произношу я, слова срываются с губ твердо и уверенно. — И кто теперь жуткий, большой пес?!

В следующее мгновение над моей головой начинают мигать лампы, и раздается громкий хлопок распахнувшихся окон. По залу проносится ледяной ветер. Я тут же бросаю взгляд наружу и вижу черное, затянутое тучами небо — словно надвигается страшная буря.

Направляюсь туда, желая закрыть окно до начала шторма, но не успеваю подойти, как пол содрогается.

— Что? — я делаю шаг назад, пытаясь удержаться на ногах, но все вокруг ходит ходуном, словно началось землетрясение.

Пытаюсь ухватиться за стол, но в тот же миг поскальзываюсь. Все расплывается перед глазами, я с размаху ударяюсь головой о пол и отключаюсь.