Вейрхольм загудел так тихо, что это можно было бы принять за ветер в стенах. Но я уже знала: когда эта крепость хотела предупредить, она не шумела. Она напоминала о себе. Проводила дрожью по камню, заставляла огонь в факелах вытягиваться тонкими синими языками, опускала на плечи тот самый холод, который невозможно было списать на север. Дарен стоял рядом со мной, сжимая обрывок описи. На листе всё ещё темнели слова: «Невеста не должна прибыть живой в своём имени». Я смотрела на эту строку и впервые за все дни в Вейрхольме не могла подобрать даже саркастичного ответа. Обычно он приходил сам, спасал от паники, давал возможность выглядеть смелее, чем я была на самом деле. Сейчас внутри было пусто и очень ясно. Виола не просто испугалась проклятого князя. Её исчезновение подготовили. Меня посадили в карету не после внезапного побега, а потому что кто-то заранее знал: настоящая невеста не должна доехать до Вейрхольма под своим именем. И если в её место поставили меня, значит, я была не случайной заменой. Я была частью узора, который кто-то плёл задолго до того, как я очнулась в чужом теле посреди зимней дороги. — Кто написал это? — спросила я. Голос прозвучал тише, чем хотелось. Ровен покачал головой. — Лист вырван. Печати нет. Чернила южные, но такими пользуются все дома, которые ведут дела через перевал. — Удобно, — сказала я. — Даже улик здесь хватает только на то, чтобы испортить настроение. Дарен не улыбнулся. Он смотрел на лист, но я видела: думает он уже не о нём. Печать на его руке, едва заметная у края рукава, потемнела. Не вспыхнула, не ударила светом, как раньше, а словно впитала в себя всё тепло коридора. — Ровен, — сказал он. — Человека Эйрдана, у которого нашли лист, отдельно. Никого к нему не подпускать. Ни своих, ни южных. Гарта найти. — Младшего управляющего? — уточнил Ровен. — Сейчас. — Если он уже ушёл в нижние склады? — Закрыть склады. — Если он не один? Дарен поднял взгляд. — Тогда закрыть всё крыло. Ровен кивнул без возражений. Он уже повернулся, чтобы уйти, но я шагнула вперёд. — Я иду с вами. Оба мужчины посмотрели на меня. Одинаково. Как на человека, который только что предложил вынести свечу на метель и удивляется, почему все нервничают. — Нет, — сказал Дарен. — Мы же заключили договор. — В договоре нет пункта, разрешающего вам ходить по нижним складам, где, возможно, прячется человек, связанный с заговором. — Зато есть пункт, что вы не скрываете от меня сведения, которые делают меня беспомощной перед угрозой. — Сведения вы получите. — После того как их отфильтруют через княжеское «я решу, что тебе знать»? Печать на его руке дрогнула. Ровен сделал вид, что изучает стену. Кажется, в Вейрхольме стены были главными свидетелями всех разговоров, которые лучше бы не слышать. Дарен медленно повернулся ко мне всем корпусом. — Лиана, сейчас не время проверять границы моего терпения. — А моего? — Ваше терпение не держит северные границы. — Зато моя жизнь почему-то стала удобной монетой в чужой игре. Я не прошу поставить меня впереди стражи. Я прошу не запирать меня в комнате, пока все остальные решают, что означают слова, написанные обо мне. — Эти слова написаны о Виоле. — Нет. — Я подняла подбородок. — Они написаны о любой невесте, которую можно лишить имени. Сегодня это уже не только Виола. Дарен ничего не сказал. Но коридор снова стал холоднее. Ровен осторожно вмешался: — Князь, если леди будет в верхнем проходе у лестницы, под охраной, она не помешает. Дарен бросил на него взгляд. — Ты тоже решил испытать моё терпение? — Я решил, что если оставить её одну, она найдёт путь сложнее. Я с благодарностью посмотрела на Ровена. — Видите? Человек понимает реальность. — Я понимаю беду, — сухо сказал Ровен. — Это не одно и то же. Дарен смотрел на нас обоих так, будто мысленно выбирал, кого из нас отправить охранять дальнюю башню до конца зимы. — До верхнего прохода, — сказал он наконец. — Ни шагом ниже. При первом моём слове возвращаетесь в восточные покои. — При первом разумном слове. — Лиана. — Хорошо. При первом вашем слове. Но потом мы обсудим, было ли оно разумным. Ровен быстро отвернулся. Дарен — нет. В его взгляде не было прежнего ледяного раздражения. Что-то изменилось. Может быть, после договора. Может быть, после моих заметок в библиотеке. Может, после этой ужасной строки, которая сделала нас обоих не союзниками ещё, но уже людьми, задетыми одним лезвием. — Пойдёмте, — сказал он. Мы двинулись вниз. Не в подвалы — я мысленно запретила себе это слово, оно звучало слишком обречённо, — а в нижние хозяйственные уровни крепости. Сначала широкая лестница, потом более узкая, потом проход с низким потолком, где факелы горели редко и тени между ними казались слишком густыми. Камни здесь были старше, чем в верхних залах: неровные, тёмные, со следами старых знаков. Некоторые линии напоминали тот узор, что жил на руке Дарена. Я старалась не смотреть слишком долго. Получалось плохо. — Эти знаки тоже часть печати? — спросила я. Дарен шёл впереди, но ответил сразу: — Часть старой кладки. Когда строили первые стены, клятву вплетали прямо в камень. — Кто вплетал? — Первые Вейры и северные хранители. — Хранители? — До Совета у северных домов были свои люди, знавшие старые правила. Они следили, чтобы клятвы не превращались в оружие против тех, кто их давал. — Судя по всему, кто-то плохо следил. Ровен тихо кашлянул. Дарен даже не обернулся. — Вы очень быстро приходите к выводам. — Я просто смотрю на итог. У вас на руке проклятие, крепость реагирует на ложь, дороги проверяют невест, а люди делают вид, что боятся только вашей метки, хотя сами с удовольствием используют этот страх. Это похоже на клятву, которую давно кто-то перекрутил. Он замедлил шаг. Не остановился, но я поняла: попала. — Откуда вы знаете о перекрученных клятвах? — спросил он. — Нигде. Это обычная логика. — Обычная для кого? Вот опять. Слишком близко к тому, чего я не могла объяснить. — Для человека, который уже видел, как хорошие слова используют для плохих решений, — сказала я. Дарен не стал давить. И это было хуже. Раньше он требовал, ловил каждую оговорку, пытался вскрыть мою правду, как письмо ножом. Сейчас — запомнил и оставил. Как будто доверял, что я однажды скажу сама. Или как будто решил, что мои тайны пока менее опасны, чем чужие. Мы вышли к верхнему проходу над складским двором. Ниже, за каменными перилами, находилось широкое помещение с деревянными дверями, телегами, бочками, ящиками и людьми, которые резко замерли при появлении князя. Несколько стражников уже перекрывали выходы. Сельма была там же — не знаю, как она успела раньше нас, но подозреваю, у этой женщины существовали собственные тайные проходы, и даже Вейрхольм боялся ей возражать. Ровен спустился первым. Дарен остался рядом со мной на верхнем уровне. — Вы обещали не идти ниже, — напомнил он. — Я помню. — Просто проверяю. — Боитесь, что я уже нашла лестницу? — Уверен. — Приятно, когда в меня верят. Он посмотрел на меня боковым взглядом. — Я не уверен, что именно это называется верой. Внизу Сельма отдала приказ, и двое слуг вынесли из дальнего склада высокий ящик с печатью дома Вейр. За ними привели мужчину лет тридцати пяти в тёмном жилете управляющего. Лицо у него было бледное, но не перепуганное. Скорее обиженное. Такие люди опасны: они заранее уверены, что если их поймали, виноваты не они, а те, кто недостаточно уважает их объяснения. — Это Гарт? — спросила я. — Да, — ответил Дарен. — Человек Мердена? — Его продвигал Мерден. Это не одно и то же. — Вы защищаете Мердена? — Я не обвиняю без доказательств. — Разумно. Раздражающе, но разумно. Внизу Ровен что-то спросил у Гарта. Тот ответил громко, почти возмущённо: — Я отвечаю за складские отметки, но не за южные описи! Если люди Эйрдана привезли меньше, чем обещали, спрашивайте с них! — Ты поставил отметку о принятии полного свадебного груза, — сказал Ровен. — По сводному листу. — Кто дал лист? Гарт замялся. — Он лежал с документами. — Сам лёг? — Я не помню. Ложь была такой грубой, что я даже без печати это почувствовала. Дарен тоже. Печать на его руке вспыхнула. Неярко. Только узкие тёмные линии проступили на коже, как трещины в ночном льду. Гарт не видел. Он стоял ниже, спиной к нам. Зато люди вокруг увидели. И как всегда — отвели глаза. Я сжала пальцы на перилах. Дарен заметил. — Что? — Ничего. — Лиана. Я посмотрела на него. — Они снова отворачиваются. — Пусть. — Вас это не злит? — Злит. — Тогда почему вы делаете вид, что нет? — Потому что если я буду отвечать на каждый страх, у меня не останется времени править севером. Внизу Ровен продолжал: — Кто дал тебе лист, Гарт? — Я сказал, не помню. Печать Дарена вспыхнула сильнее. На этот раз в воздухе что-то изменилось. Не просто похолодало. Пространство будто стало плотным и низким. Факелы внизу одновременно дрогнули. Один погас, второй загорелся синим по краю. Люди замерли. Гарт наконец поднял голову. Он увидел Дарена. И увидел печать. На его лице впервые появилась настоящая паника. — Князь, я ничего не знал. Печать ответила. Света как такового не было. Скорее тьма стала видимой. Узоры на руке Дарена будто раскрылись, пошли выше, под рукав, и от них по камню под нашими ногами побежали тонкие тени. Не длинные, как от огня. Живые. Они скользнули по перилам, спустились вниз, коснулись пола рядом с Гартом. Тот отшатнулся. — Я не знал! — повторил он. Тени дрогнули. И вдруг весь нижний двор услышал шёпот. Не голос Дарена. Не голос Гарта. Сама крепость произнесла что-то старое, хриплое, рвущееся из камня. Я не поняла слов, но смысл прошёл по коже: Ложь. Гарт вскрикнул и упал на колени. Я отпрянула от перил. Дарен остался неподвижен, но лицо его стало таким жёстким, что мне на секунду стало страшно не за Гарта. За него. Печать на его руке уже не просто светилась. Она двигалась. Линии тянулись к пальцам, к плечу, уходили к горлу тонкими тенями под воротом камзола. Воздух вокруг него дрожал, как над раскалённым камнем, только вместо жара шёл холод. Ровен снизу резко приказал людям отойти. Сельма подняла голову. — Князь! Дарен не ответил. Он смотрел на Гарта. А Гарт, глядя на тени у своих коленей, заговорил слишком быстро: — Мне велели только поставить отметку! Только отметку! Сказали, что южные дары придут позже, что так надо для договора, что князь всё равно не станет проверять сундуки перед Советом! — Кто велел? — спросил Дарен. Голос был его. Но не совсем. Тише. Глубже. Словно вместе с ним говорил камень. Я почувствовала, как кольцо на пальце нагревается. Гарт зажмурился. — Лорд Мерден сказал через человека Лиаров! Я не видел самого Мердена, клянусь, не видел! Был посредник. Южный приказчик. Он сказал, что всё согласовано, что это для сохранения союза, что если я откажусь, меня обвинят в срыве княжеского договора! Печать вспыхнула сильнее. Гарт вскрикнул: — Я не предавал Вейрхольм! Камень ответил гулом. Ложь. На этот раз слово будто ударило в грудь. Я схватилась за перила. В голове на мгновение потемнело от ощущения чужой силы, которая не была направлена на меня, но всё равно проходила через воздух, через кольцо, через старую клятву, где моё имя теперь каким-то образом оказалось вплетено. Дарен сделал шаг вперёд. И я поняла: если он продолжит, сила пойдёт дальше. Не потому, что он хочет. Не потому, что он жесток. Потому что проклятие реагирует на предательство и ложь вокруг него, как голодная древняя стража, которой слишком долго не давали отличить правду от удобных полуправд. — Дарен, — сказала я. Он не услышал. Или услышал не меня. Тени вокруг Гарта поднимались выше. Люди внизу отходили всё дальше. Ровен держал меч в руке, но кому он мог угрожать — древней клятве? Камню? Князю, который стоял неподвижно и всё равно становился центром этой тёмной вспышки? — Дарен, — повторила я громче. Он повернул голову. Глаза у него были серыми. Но глубоко внутри, там, где раньше я видела холодную защиту, теперь горел тяжёлый тёмный свет. Не злой. Не человеческий. Слишком старый. Я должна была испугаться и отступить. Я испугалась. Но не отступила. — Он уже сказал достаточно, — произнесла я. Дарен смотрел на меня так, будто пытался вспомнить, кто я. — Лиана, — выдохнула Сельма снизу. — Отойдите. Разумеется. Все советы Вейрхольма сводились к одному: отойди, молчи, не смотри, не трогай, не вмешивайся. А потом все удивлялись, почему проклятие всё сильнее. Я медленно подняла руку с кольцом. — Вы слышите ложь, — сказала я Дарену. — Но вам нужна правда, а не наказание. Печать на его руке дрогнула. Тени остановились. Гарт всхлипнул на полу. Я сделала шаг ближе. — Он пешка. Неприятная, трусливая, жадная — не знаю. Но пешка. Если вы сейчас дадите печати решать, те, кто всё придумал, получат именно то, что хотели. Проклятый князь Вейр сорвался перед свидетелями. Проклятие усилилось. Князь опасен. Князя нужно ограничить. Дарен моргнул. В глазах что-то человеческое возвращалось медленно, с усилием. — Не подходите, — сказал он. Голос уже снова был его. Хриплый, сдержанный, злой. — Почему? — Потому что я не знаю, как она ответит. — Печать? — Да. — Тогда скажите ей остановиться. — Вы думаете, я не пытался? Вот это было сказано тихо. И так, что у меня внутри сжалось. Не от жалости. От понимания. Иногда человек страшен не потому, что слишком силён. А потому что всю жизнь держит силу, которая не всегда считает его хозяином. Я опустила руку, но осталась на месте. — Тогда скажите мне, что делать. Он смотрел на меня. — Уйти. — Не подходит. — Лиана. — Другое. Печать снова вспыхнула, но слабее. Тёмные линии на стене дрогнули, словно старое зверьё под камнем теряло интерес к добыче и пыталось понять, кто посмел встать между ним и ложью. Дарен медленно вытянул левую руку — ту, где не было метки. — Дайте мне вашу руку. Сердце ударило в рёбра. — Это безопасно? — Нет. — Спасибо за честность. — Вы просили. Я посмотрела вниз. Ровен стоял, не двигаясь. Сельма была белее стены. Гарт лежал на полу и, кажется, боялся дышать. Все ждали. Я вложила свою ладонь в левую руку Дарена. Он сжал пальцы крепко. Не больно. Но так, будто это была не моя рука, а верёвка над пропастью. Кольцо вспыхнуло. Свет прошёл по моей ладони, по его пальцам, но не к печати — нет. Между ними будто возникла граница. Синяя искра моего кольца и тёмный свет его метки не слились. Они встали друг напротив друга, как два голоса в споре. Дарен резко вдохнул. Я почувствовала, как холод отступает. Не исчезает. Отступает шаг за шагом, будто его заставляют вспомнить правила. Тени на стенах поползли обратно к его руке. Печать ещё горела, но уже не рвалась наружу. Внизу факелы снова стали обычными. Гарт рухнул на пол окончательно, уткнувшись лбом в камень. Ровен сразу приказал: — Увести. Отдельно. Записать каждое слово. Никому не давать говорить с ним без меня. Стражники подняли Гарта. Дарен отпустил мою руку не сразу. Я тоже не отдёрнула. Потому что он дрожал. Совсем чуть-чуть. Не телом даже — дыханием, пальцами, той страшной удержанной силой, которая оставила след не в камне, а в нём самом. Он понял, что я заметила, и сразу отпустил. — В кабинет, — сказал он. — Дарен… — Сейчас. Не приказ. Почти просьба. Я пошла за ним без спора. До кабинета мы дошли быстро. Ровен остался внизу. Сельма попыталась пойти с нами, но Дарен остановил её одним движением руки. — Позже. Она посмотрела на меня. Так, будто впервые не знала, защитить ли меня от него или его — от меня. Потом поклонилась и осталась в коридоре. Дверь кабинета закрылась. Дарен подошёл к окну и упёрся ладонями в каменный подоконник. Правая рука была открыта. Печать на ней потускнела, но не вернулась к прежнему виду. Линии тянулись выше, чем раньше. Теперь я видела их у края воротника, на коже над ключицей. Они были тонкими, едва заметными, но их не было там вчера. Проклятие усиливалось. И он это знал. — Никому, — сказал Дарен, не оборачиваясь. — Что? — Никому не говорите о том, что видели. — Вы думаете, люди внизу ничего не видели? — Они видели достаточно, чтобы испугаться. Не достаточно, чтобы понять. — А Совет? Он резко повернулся. — Совет не должен узнать. Теперь в его голосе была не власть. Страх. Тот самый, который он прятал лучше всех в Вейрхольме. — Если Совет узнает, что печать выходит за пределы руки, — сказал Дарен, — они объявят, что клятва Вейров нестабильна. — Что это значит? — Что мне нельзя доверять северные границы. — Могут лишить вас власти? — Могут попытаться. — И север? — Разорвут между соседними родами. Норрен возьмут восточные перевалы, Хольды — торговые склады, Мерден и его союзники будут кричать о временном управлении, Эйрданы потребуют компенсацию за сорванный договор. Каждый скажет, что действует ради порядка. Через год от северной клятвы останутся куски, которые никто не сможет удержать. Он говорил ровно. Слишком ровно. Так говорят о страхе, который давно стал расчётом. — Поэтому вы всё скрываете, — сказала я. — Да. — И поэтому позволяете людям бояться вас? — Страх проще контролировать, чем жалость. Я медленно подошла ближе, но остановилась на расстоянии. Не нарушая. — А вы уверены, что это всё ещё контроль? Он посмотрел на меня. — Нет. Один честный ответ. Очень маленький. И почему-то от него стало тяжелее, чем от всех приказов. Я вспомнила, как люди в коридорах отворачивались от его руки. Как слуги смотрели с жалостью и тут же прятали её. Как Мерден улыбался, словно умел использовать чужую репутацию. Как Виола называла его чудовищем, даже не доехав до крепости. Как Марта шептала: «Не произносите это слово». Проклятый князь. Так удобно. Назови человека проклятым — и уже не нужно спрашивать, сколько лет он держит на себе страх целого края. — С какого возраста? — спросила я. Дарен отвернулся. — Что? — Печать. Когда она стала такой? — Вы умеете задавать вопросы, от которых хочется отправить вас обратно в библиотеку. — Это не ответ. — Вы сегодня слишком часто пользуетесь моими фразами против меня. — Обучение идёт успешно. Он молчал. Я уже думала, что он не ответит. Потом он сказал: — Мне было семь, когда первая линия появилась на запястье. Семь. Я представила мальчика в этой каменной крепости. Слишком маленького для власти. Слишком живого для клятвы. Ребёнка, на руке которого вдруг проступило то, от чего взрослые начали отводить глаза. — Вы были наследником? — Единственным. — И все знали? — Все, кому было нужно. — А кому было не нужно? — Им сказали позже, когда я научился носить перчатки. Внутри что-то неприятно дрогнуло. — Вы скрывали её с детства? — Сначала от гостей. Потом от слуг. Потом от тех, кто смотрел на меня слишком долго. Потом от самого себя, насколько получалось. — Не получилось? — Нет. Он сказал это без горечи. И именно поэтому горечь была в каждом звуке. Я осторожно спросила: — Что она делает на самом деле? Дарен посмотрел на свою руку. — Слышит нарушение клятв, ложь, которая вредит дому, предательство тех, кто связан с Вейрхольмом. Иногда показывает. Иногда наказывает. Иногда требует больше, чем я готов дать. — Требует? — Старые клятвы создавались не для милости. Они должны были удерживать границы любой ценой. — А цену платите вы. Он поднял глаза. — Цена — это власть. — Нет, Дарен. Власть — это то, чем вам объяснили цену. Он смотрел на меня очень долго. Так долго, что я успела пожалеть о сказанном. Не потому, что это было неправдой. Потому что правда иногда входит слишком глубоко. — Вы говорите так, будто знаете меня, — сказал он. — Нет. Я говорю так, будто вижу перед собой человека, а не страшную историю для южных невест. Его лицо осталось неподвижным, но в глазах что-то дрогнуло. — Это опасная ошибка. — Видеть человека? — Видеть во мне только человека. — Я не сказала «только». Пауза стала почти осязаемой. Мы стояли рядом с окном, за которым север уже темнел. Не вечер ещё, но в горах темнота приходила раньше, чем внизу. Она ложилась на двор, башни, стены, на Чёрный перевал за ними. И в этом полусвете Дарен выглядел не чудовищем, не легендой, не князем даже. Мужчиной, который очень устал быть тем, кого боятся, и слишком горд, чтобы попросить перестать. — Почему вы остановили меня? — спросил он. — Потому что Гарт ещё нужен. — Не это. Я поняла. — Потому что это были не вы. — Вы не знаете. — Знаю. — Нет, Лиана. Не знаете. Вы видели одну вспышку и решили, что можете отделить меня от печати. — А вы всю жизнь слушали людей, которые решили, что не можете. Он резко отвернулся. Печать на его руке едва заметно вспыхнула. Я сделала шаг назад, но не от страха. Скорее чтобы дать ему пространство. — Простите, — сказала я. Он удивлённо посмотрел на меня. — За что? — За то, что сказала слишком прямо. — Вы не умеете иначе. — Умею. Просто обычно выходит хуже. Он почти усмехнулся. На этот раз по-настоящему почти. — Вы удивительно неудобная женщина. — Я временная проблема. Вы сами установили жанр. — Временные проблемы обычно не подписывают северные договоры, не находят пропажи в реестрах и не спорят с родовой печатью. — Значит, я расширяю понятие. Он посмотрел на мою руку. — Кольцо помогло. — Когда я взяла вас за руку? — Да. — Почему? — Не знаю. Я подняла бровь. — У нас уже целая коллекция ваших «не знаю». — Она растёт с вашего прибытия. — Рада приносить интеллектуальное разнообразие. — Кольцо не должно было сдерживать печать. Оно не принадлежит роду Вейр. Оно лишь знак доставки договора. — Но Вейрхольм признал его. — И вас. Он сказал это тихо. Слишком тихо. Я почувствовала, как всё внутри становится осторожным. — Вы думаете, это связано с тем, что я не совсем Лиана? Слова вырвались. Не целая правда. Но уже ближе к ней, чем я подходила до этого. Дарен замер. Я тоже. Вот он. Край. Если шагнуть дальше, придётся говорить о чужом мире, чужом теле, о том, что я не знаю, куда делась настоящая Лиана Морр. О том, что иногда я чувствую её память как ткань под пальцами, а иногда — как разрешение жить за неё громче. О том, что мой голос принадлежит ей и не ей одновременно. Дарен не стал бросаться на эту оговорку. Не стал требовать. Не стал говорить: «Объясните». Он просто спросил: — Вы готовы ответить? Я медленно выдохнула. — Нет. — Тогда не сейчас. Горло сжалось. Это было неожиданнее любого допроса. — Вы не спросите? — Спрошу. Когда вы не будете выглядеть так, будто вопрос отнимет у вас последнюю опору. Я отвернулась к окну. Очень вовремя. Потому что глаза вдруг защипало от усталости, страха и этой странной, почти невыносимой бережности. Я не хотела от Дарена бережности. С ней было сложнее спорить. — Вы становитесь опасно терпеливым, — сказала я. — Не привыкайте. — Вы тоже часто повторяетесь. — С вами это необходимо. В дверь постучали. Дарен сразу стал князем. Это произошло за долю секунды: плечи ровнее, лицо спокойнее, рукав поправлен так, чтобы скрыть часть линий на руке. Передо мной снова стоял человек, которого Совет мог попытаться лишить власти, если увидит слишком много. А тот мужчина у окна, который признался, что в семь лет впервые увидел тёмную линию на запястье, уже исчез под слоями контроля. — Войдите, — сказал он. Появился Ровен. — Гарт под стражей. Говорит больше, чем думал. Подтвердил посредника Лиаров, но имени не знает или боится назвать. Мерден просит встречи с вами. — Отказать. — Он настаивает. — Пусть потренируется в разочаровании. Ровен кивнул. — Ещё одно. Вещи Виолы перенесли в закрытую комнату. Сельма просила передать: в записной книжке Лианы Морр нашлись старые пометки. Не её рукой. Я вскинула голову. — Что за пометки? — Сельма не стала читать вслух. Сказала, это должен увидеть князь и вы. Дарен посмотрел на меня. — Пойдём. — Уже можно? Вы только что собирались отправить меня в покои. — Я передумал. — Мне нравится эта тенденция. — Не привыкайте. Ровен тихо сказал: — Вы оба слишком часто это повторяете. Дарен посмотрел на него. — Ровен. — Стою на посту, князь. — Вот и стой молча. — Да, князь. Но уголок его рта дрогнул. Мы пошли в комнату, где снова лежали вещи из кареты. Только теперь там было меньше людей. Сельма ждала у стола, перед ней лежал тот самый маленький свёрток Лианы: гребёнка, нитки, старая записная книжка без обложки, кусочек ткани с вышитой буквой «М». Я взяла книжку раньше, чем кто-то успел остановить. — Она моя, — сказала я. Потом поправилась: — Лианы. Дарен услышал, но промолчал. Сельма указала на последние страницы. — Первые записи бытовые. Счета, списки поручений, обрывки фраз, которые, вероятно, диктовала леди Виола. А вот это… Я раскрыла. Почерк Лианы был мелким, аккуратным, с наклоном вправо. Но на последних страницах поверх её записей стояли другие строки. Шире. Резче. Почерк человека, который привык писать быстро и не просить бумагу. «Если девочка Морр похожа — дорога примет». Я медленно провела пальцем над строкой, не касаясь чернил. Ниже: «Кровь не главная. Отражение важнее имени». Ещё ниже: «Вейрхольм вспомнит старую невесту». В комнате стало очень тихо. — Старую невесту? — спросила я. Дарен взял книжку, прочитал и побледнел. Не сильно. Но я увидела. — Что это значит? Он закрыл книжку. — Ничего. — Дарен. — Я сказал, ничего. — Вы только что солгали. Печать на его руке вспыхнула. Тонко. Мгновенно. Не как угроза. Как подтверждение. Сельма опустила глаза. Ровен напрягся. Дарен посмотрел на свою руку так, будто впервые за долгое время захотел отрубить от себя не метку, а её честность. Я не торжествовала. Не могла. Потому что ложь была не против меня. Она была от страха. — Простите, — сказал он тихо. Это слово ударило сильнее, чем вспышка печати. Сельма застыла. Ровен отвёл взгляд. Я поняла: князь Вейр не часто просил прощения. Возможно, почти никогда. — Тогда скажите правду, — попросила я. Дарен долго молчал. Потом повернулся к Сельме. — Где портрет? Сельма закрыла глаза на секунду. — В северной галерее. — Принесите. — Князь… — Сейчас. — Его не выносили много лет. — Значит, пора. Сельма ушла. Я стояла рядом со столом и чувствовала, как старый заговор, финансовые махинации, исчезновение Виолы и проклятие Дарена вдруг соединяются с чем-то куда более древним. Не списком поставок. Не брачным договором. Не интригой Мердена. Слово «отражение» не отпускало. Кровь не главная. Отражение важнее имени. Вейрхольм вспомнит старую невесту. — Кто она? — спросила я. Дарен не сделал вид, что не понял. — Её звали Мирана Морр. Морр. Я медленно села, потому что ноги вдруг решили, что достаточно с них на сегодня северных откровений. — Морр? — Да. — Она родственница Лианы? — Возможно. — Возможно? — Род Морр считался угасшим в северных книгах больше ста лет назад. Южные ветви обеднели, потеряли право голоса и стали служилыми. Никто не связывал их с Вейрхольмом. — До меня. — До вас. Дверь открылась. Сельма вошла с двумя слугами. Они несли большой портрет, накрытый тёмной тканью. Поставили у стены. Один из слуг случайно посмотрел на Дарена, заметил печать у края рукава и тут же опустил глаза. Я уже не разозлилась. Только устала. Слуги ушли. В комнате остались мы четверо: я, Дарен, Ровен и Сельма. — Лиана, — сказал Дарен. — Вы можете не смотреть. Я усмехнулась без веселья. — После всего, что случилось, вы правда думаете, что я выберу не смотреть? — Нет. — Тогда зачем сказали? — Хотел дать вам право отказаться. Это было так тихо, что я почти не услышала. И опять — опасная бережность. — Спасибо, — сказала я. — Но я посмотрю. Дарен снял ткань. На портрете была женщина. Молодая. В тёмном северном платье с серебряной вышивкой по вороту. Длинные тёмные волосы заплетены в косу. Лицо тонкое. Глаза серо-зелёные. Не красавица южного двора. Не хрупкая тень. В её взгляде была внимательность, которую легко принять за покорность, пока она не поднимет голову. Я смотрела на неё. И видела себя. Нет. Не просто похожую женщину. Отражение. Если бы Лиана Морр родилась сто лет назад и научилась смотреть на мир так, будто уже однажды пережила чужое решение, она могла бы быть ею. У меня похолодели пальцы. Кольцо на руке загорелось мягким синим светом. Дарен тихо сказал: — Мирана Морр. Невеста князя Эйдана Вейра. Та, с которой, по старым книгам, началось проклятие нашего рода. Портрет смотрел на меня из прошлого. И теперь я уже не могла притворяться, что попала в эту историю случайно.