Слово дня: synallagmatic (анг. синаллагматический)

Определение: относящийся к взаимному договору, в котором каждая сторона обязуется выполнить определенные обязательства.

От: tom@ashordandelmpublishing.com

Доброе утро! Надеюсь, вы в порядке.

К сожалению, мистер Брукс решил отказаться от вашего заказа для своей новой книги.

Пожалуйста, не принимайте это на свой счет — как я уже говорил, до вас мы отказали еще семи художникам, потому что ему все не нравилось.

Если у вас есть сайт, мы можем оставить отзыв на вашу следующую работу, если вы захотите.

Спасибо за вашу чудесную попытку. Мы обязательно будем иметь вас в виду для будущих заказов.

С наилучшими пожеланиями,

Том

Спойлер: это письмо застало меня совсем не в порядке. Оно застало меня за последние пять минут обеденного перерыва в кафе «Закоулок и Щелочка». Когда я ответила, спросив, что именно не так с моей работой, агент просто переслал мне письмо напрямую от Седрика Брукса и лучше бы я его никогда не читала.

Всюду мягкие игрушки.

Крошечные белочки в портале царства смерти.

Она сделала Иви похожей на бесхребетную пятилетку. Она хоть читала рукопись?

А хуже всего было то, что мне оставался еще целый час смены, когда я прочитала это письмо. Это значило, что я должна держать свои эмоции под замком целых шестьдесят мучительных минут, пока в голове роились мысли, а телефон был заперт в корзине под столом у Эдит из-за ее правила «никаких устройств». Я должна была читать вслух книгу «Харри Хопс едет в Гарвард» группе семилеток — рассказывать историю кролика, который добивается своей мечты и поступает в престижный университет. А в голове у меня снова и снова звучали слова этого старика.

Только сейчас, когда я иду по улицам Парка Слоуп к своей квартире, я наконец даю волю чувствам. Крупные, тяжелые слезы стремительно катятся по щекам, мои рыдания не остановить. То, что начиналось как тихое всхлипывание, превратилось в полновесный, уродливый плач. Нижняя губа дрожит, волосы падают кудрявой завесой, скрывая заплаканные глаза.

Каждое судорожное всхлипывание перемешивается с запахами осени, кружащими в ветре: едва уловимый аромат кожи от курток и сапог, пар из метро, пропитанный запахом масла, далекий шепот яблок от уличных торговцев и терпкий аромат свежесваренного кофе из стаканов без крышек. Все это кажется таким… огромным. Есть слово получше. Всеобъемлющее. Давящее. Суматошное. Но сейчас в голове крутится только одно — большое.

Почти смешно: в моем родном городке, если бы тебя застали плачущей на улице, по меньшей мере десять человек остановились бы, чтобы спросить, что случилось. А к завтрашнему обеду весь город уже обсуждал бы, у кого у тебя проблемы — с парнем, с работой или из-за того, что в единственной забегаловке перестали готовить твой любимый сэндвич.

Виспер-Бэй, штат Мэн, — место, где никто не умел шептать.

А здесь я могу бежать по улице, рыдая и крича о конце света, и никто даже не посмотрит в мою сторону.

Тридцать минут плача и ни один из сотен людей, которых я прошла, так и не остановился…

— Ай! — я врезаюсь плечом в кого-то, кто шел не по той стороне тротуара.

Я поднимаю голову, готовая прочитать лекцию о правильной стороне улицы, и встречаюсь глазами со знакомым темноглазым мужчиной.

— Господи, — мои пальцы взлетают к щекам, чтобы стереть слезы, но по неудобной гримасе Флетчера понимаю — он уже все увидел. Голос дрожит, но я выдавливаю: — Этот город слишком большой, чтобы я продолжала на тебя натыкаться.

— Прости, — его щеки порозовели от тепла, идущего от решетки паропровода. — Я не понял, что это ты.

— Ты шел не по той стороне тротуара.

— Нет… я шел правильно.

Я оглядываюсь — и, увы, понимаю, что он прав. Это я, ослепленная слезами, перебрела не туда. К счастью, мне не нужно оправдываться: как только он видит мои розовые от слез глаза, Флетчер своим низким, резким голосом спрашивает:

— Кто-то тебе что-то сказал?

Да.

— Нет.

По тому, как его брови нахмурились, я понимаю — он понял, что я лгу. Но у меня нет сил развивать эту тему.

И вдруг Флетчер Хардинг делает невозможное. Совершает то, чего никто бы не ожидал. Нежно спрашивает:

— Тебя кто-то обыграл в викторине по любовным романам? Узнал раньше тебя, какое белье любила Нора Эфрон, или что-то в этом роде?

Я уверена, он даже не знает, кто такая Нора Эфрон, но, удивительно, это срабатывает. Я перестаю плакать.

— Нет, — я вытираю нос рукавом и прячу руку за спину.

Он хмыкает.

— Может, они сказали, что ты читаешь посредственные романы?

— В таком случае ты заставил бы меня плакать уже на первом вопросе викторины.

— Возможно.

Мой взгляд падает на коричневый бумажный пакет в его руках.

— А что у тебя…

— Тут неподалеку фермерский ларек. Они выращивают гибрид Голден Делишес и Осеннего Великолепия, — он поднимает пакет. — Яблоки раскупают за час после открытия, так что я пошел пораньше и подождал.

Я киваю, дыхание постепенно приходит в норму.

— Л-ладно.

Кажется, я еще не полностью выплакалась, потому что мой голос звучит жалко и чуть ноет.

Флетчер разворачивается в мою сторону и продолжает идти. Он бросает на меня взгляд через плечо и делает кивок, мол, иди за ним. Может, дело в этих дурацких яблоках, а может — просто хочу как можно скорее добраться до квартиры, чтобы доплакать в одиночестве, но я иду за ним.

Мы проходим мимо общественного сада за коваными воротами, где на лозах еще висят поздние сливы, а травы переливаются через высокие грядки. Сентябрьское солнце заливает тротуары золотым светом. Мы идем молча, бок о бок по улицам Парка Слоуп. Флетчер перекладывает огромный пакет яблок из одной руки в другую. Ветер подхватывает пакет, и он заглядывает внутрь, будто опасается, что порыв ветра похитил одно из двадцати пяти яблок и теперь нужно отомстить. Он заворачивает пакет и прижимает к груди с суровым, решительным видом.

Мы сворачиваем за угол и продолжаем путь. Я думаю, что он ведет нас к нашим домам. Несмотря на пять месяцев пути на работу, я до сих пор постоянно путаюсь в этих улицах и этот район мне совсем незнаком.

И тут мои мысли снова возвращаются к словам Седрика, и слезы прорываются без моего разрешения. Какая противоречивая жизнь: быть слишком многим и в то же время всегда недостаточной.

Эта мысль вырывает из меня новый, горький рыдающий всхлип, и кто-то, выходя из магазина пластинок, косится на меня с раздражением.

— Перестань реветь, — шипит Флетчер.

— Боже, — я кашляю. — Я стараюсь.

Мы обходим парочку, целующуюся возле фонарного столба.

— Хочешь Золотое Великолепие?

Я поднимаю на него глаза, солнце позади заставляет меня щуриться.

— Типа… золотого душа?

— Эм, нет. Не… не это. Это яблочный гибрид, — он достает идеально желтое яблоко. — Гибрид Осеннего Великолепия и Голден Делишес. Золотое Великолепие.

— А, — я всхлипываю. — Ладно.

Я вгрызаюсь в яблоко, и сок стекает по губам и подбородку. Фейерверк вкусов взрывается на языке — сладость, легкая кислинка, и такой яркий вкус осени. Он как момент, когда включаешь «Когда Гарри встретил Салли» и устраиваешься под одеялом с горячей тарелкой маминого куриного супа с клёцками. Как момент, когда зажигаешь новую свечу или раскрываешь любимый, зачитанный до желтых страниц исторический роман.

Вкус настолько напоминает детство, что мне хочется снова разрыдаться. Кажется, я скучаю по дому. Скучаю по себе прежней. По ощущению, что в соседней комнате всегда есть кто-то, на кого можно опереться — друг или родитель. Я скучаю по школьным автобусам на улицах, по смеху детей на пляже. По воздуху штата Мэн — соленому и теплому. По Слоан и ее безупречному вкусу в одежде.

Кажется, я не понимала, как сильно по всему этому скучала… пока не надкусила это яблоко.

И поэтому я продолжаю плакать.

— Я вчера прочитал «Сумерки», — бормочет Флетчер в пакет.

Я поднимаю взгляд.

— Правда?

— Правда.

Я морщу нос.

— И как?

— Я… не понял.

— Печально.

— Да, — он кивает, как будто сочувствует. — Я не понял, но… прочитал все за один присест.

Представив Флетчера, бродящего по квартире с книгой о блестящих вампирах и озадаченным видом, я впервые за день улыбаюсь.

— Кажется, я смутно помню, как сама так читала в седьмом классе.

— В лучшем случае — завораживающе.

— Завораживающе, — я киваю. — Магически.

— Хорошее слово. — Он достает яблоко и вгрызается в него.

Я отвожу взгляд, чтобы не смотреть, как сок блестит на его кадыке.

— Думаю, больше всего меня смутило, как он назвал ее обезьянкой.

— Понимаю. А сцена на лугу?

— Так себе.

И как раз в тот момент, когда мне казалось, что ненавидеть его сильнее уже невозможно.

— Это тоже было завораживающе, — поправляю я его пренебрежительный тон. — Узнавать, как сильно он хочет ее защищать.

— А, — он снова откусывает яблоко. — Ладно.

Его «ладно» так явно отдает мощным несогласием, что у меня просто нет сил затевать спор. Тем более, с таким невозможным человеком.

Мы идем дальше, яблоки тают во рту и превращаются в огрызки с косточками, которые мы выбрасываем в ближайшую урну, и Флетчер спрашивает:

— Скажешь, почему ты плакала?

То ли потому, что мне тут особенно нечего терять, то ли потому, что я уверена — друзей я в нем не найду, но я рассказываю. Он может спорить, подтрунивать, что угодно — меня это уже не удивит.

— У меня есть работа…

— Та самая, которая должна была зависеть от моего маффина?

— От моего маффина. И да. Это заказ, над которым я должна работать, и тот, кто меня нанял, по сути сказал, что у меня эмоциональная глубина мультяшной белочки. Ему подавай мрачно-готические темы, а я просто не умею так.

Почти ирония: Флетчер «не понимает» любовные романы ровно так же, как я «не понимаю» готические подростковые книги Седрика Брукса.

Флетчер молчит, пока мы петляем сквозь толпы.

— Твое утешение неоценимо.

На его губах тень усмешки, и с ней он выглядит менее угрожающе.

— Я не понял, это из тех монологов, где совет не требуется, или ты правда хочешь мое мнение?

Мне не должно хотеться его мнения. Оно не должно иметь для меня значения.

Но все же, когда мы вместе переходим улицу, до наших домов остается два квартала, я шепчу:

— Я бы не отказалась от мнения.

— Ты много читала?

Я киваю.

— Помнишь ту книгу про художницу, у которой ничего не выходит?

Я судорожно перебираю в памяти сюжеты — пусто. Не хочу говорить «нет», поэтому спрашиваю:

— Какую именно?

На лице у него какое-то неуловимое выражение.

— Не помню название, но там девушка никак не может найти музу для важной работы. И парень, который однажды утром украл у нее завтрак, как раз эксперт по стилю, которого ей не хватает. Самое лучшее — ему тоже нужна помощь с статьей, так что они заключают сделку.

Я прищуриваюсь.

— Странно, не помню такую.

— Подумай еще. У них там… что-то вроде книжного клуба. Она помогает ему врубиться в любовные романы, которые он читает и не понимает.

— А что получила она?

— Ну, помимо отличной компании…

— Посредственной.

— Он помогает ей нащупать более мрачные, темные темы, которые ей нужны.

— И как именно они это делали? — мы уже в квартале от дома. Я хочу еще одно яблоко так же сильно, как меня слегка заинтриговала эта «книга».

— Кажется, у них было что-то вроде соглашения: раз в неделю встречаться, обмениваться книгами и обсуждать. Постепенно каждый подбирает недостающее и в итоге никого не увольняют, и аренду они платить продолжают.

Я глухо мычу, горло пересохло после слез, и от Золотого Великолепия в нем не осталось и следа.

— То есть просто книжный клуб?

— Просто очень странный клуб на двоих.

— И как долго они так встречались?

Он приоткрывает рот и тут же закрывает.

— Я… не помню. Напомни мне в конце.

— Хм. Кажется, мне бы понравилась эта книга.

На лице у него появляется почти-улыбка. Уголок губ упрямо тянется вниз, будто он изо всех сил ее сдерживает.

— Дай телефон.

— Зачем? — спрашиваю я, но пальцы уже кладут аппарат на его широкую ладонь.

— Отправлю тебе твое назначенное «исследование». И придумаю, где нам встречаться.

— О.

Как раз когда он заканчивает слать сообщение сам себе, мы подходим к нашему условному экватору. Логично было бы остановиться на углу, чтобы ему удобнее перейти дорогу к своему дому, но вместо этого он провожает меня до самой двери моего подъезда. Прощаемся — он: «Поплачь уже дома, когда поднимешься», я: «Ты всегда такой мудак или только со мной?», и он уходит, плечи подрагивают. Я жду, пока он войдет к себе, и только потом захожу в свой подъезд.

Вернувшись в пустую квартиру, я сразу открываю почту и отправляю агенту письмо и умоляю дать мне еще одну попытку в течение следующей недели.

Флетчер не испытывал такого глубокого удовлетворения уже очень давно — с того момента, как ему удалось осушить слезы Флоры Андерсон.