Слово дня: Prevaricate (анг. Увиливать)

Определение: уклоняться от прямого ответа или искажать правду

Я уже несколько дней сгорбленно работаю над этим первым наброском, утопая в процессе, углубляя тени, вытягивая углы и приглушая палитру, чтобы создать мрачную атмосферу, которую требует эксцентричный хоррор Седрика Брукса. Тишину нарушают только редкие щелчки стилуса. Прямо сейчас это больше похоже на работу невыспавшегося студента художественного факультета, который принес ее с дрожащими руками и бормочет извинения.

Всё уже на уровне мышечной памяти, я стараюсь изо всех сил, чтобы угодить каждому зрителю. Снова становлюсь восьмилетней девочкой, которая лихорадочно раскрашивает взрослую раскраску, тщательно штрихуя по краям, как «настоящий художник», а потом с замиранием сердца протягивает лист родителям и ждет восторженных «ахов» и «охов». Это чувство чистого счастья, когда они говорят: «Это достойно места на холодильнике», и берут магнит из местной стоматологической клиники, чтобы прикрепить рисунок прямо над ледогенератором.

Тепло в груди разливается по всему телу, когда я вижу, как наши кухонные приборы покрываются моими работами. Хотя ни одна из них не была особенно хорошей — сейчас я это ясно вижу, когда приезжаю в родительский дом и натыкаюсь на стены, завешанные рамками с рисунками девятилетней девочки, которая отчаянно пыталась превратить карандаш и бумагу во что-то достойное похвалы. Но родители, со своей чрезмерной любовью, никогда не давали мне усомниться в себе.

В конце концов эта безумная вера в меня привела к тому, что мои эскизы уже не выглядели худшими на школьных уроках рисования. Потом были конкурсы в старших классах, стипендии и, наконец, диплом по искусству.

Мама даже поднимала на руки трехлетнюю Слоан, подбрасывала ее и показывала на мои рисунки — жалкие подделки под Пикассо, развешанные по всей комнате.

— Твоя сестра однажды станет художницей, представляешь? А ты сможешь стать кем захочешь.

Она не могла показать это жестами — руки были заняты, — а даже если бы и могла, Слоан поняла бы слово «искусство» и мой знак-имя, но остальное ускользнуло бы. Мама сказала это вслух — только для меня, стоящей в соседней комнате и наполовину слушающей, пока я пробовала новую акварель, подаренную на Рождество.

Потому что мама всегда такая — не дает людям, которых любит, усомниться в себе. Пока у нее есть хоть какая-то возможность помочь.

Мне нравится думать, что эти слова остались со мной. Прошли через годы учебы, тяжелые расставания — ну, одно такое было — и темные дни, когда я смотрела на пустой холст и не могла ничего придумать. Их слова выстроились стеной между творческой частью моего мозга и той, которая клялась все бросить. И со временем я сама начала в это верить. Верить, что могу все, что захочу. Что я талантлива. Что я достойна.

Хотя сегодня утром я чувствую, что близка к перегибу. Когда толкаешь себя, толкаешь, толкаешь — и вдруг линии начинают кривиться, а лица персонажей превращаются в смесь Сальвадора Дали и карикатурного рисунка из парка развлечений.

Я резко закрываю айпад и иду на кухню за завтраком.

Медленные, спокойные утра вроде этого заставляют меня скучать по временам, когда я жила напротив закусочной — там твой заказ знали настолько хорошо, что повар начинал готовить, как только видел, как твоя машина въезжает на гравийную парковку. Красно-белые клетчатые скатерти, сломанный музыкальный автомат, который крутит только Сэма Кука, запах жареной еды и полов, недавно вымытых хлоркой. Бекон всегда чуть пережаренный, блинчики — размокшие от сиропа.

И за всем этим — вид на океан, волны с силой разбиваются о скалистый берег.

Мой желудок сводит от воспоминаний.

Я открываю холодильник и с горечью понимаю: у меня есть всё, чтобы приготовить завтрак дома, а значит, нет оправдания заказать еду на вынос в шестой раз за неделю. Я уже начинаю уговаривать себя, что домашняя еда не хуже, чем в закусочной в Мэне, как вдруг дверь резко распахивается. Леннон влетает в квартиру, чтобы ее не захлопнуло сквозняком. Ее длинные, почти белые волосы взлетают у меня перед глазами, она резко останавливается у стойки, тяжело дыша.

— Привет, — говорю я слишком поспешно, выпрямляясь.

Не знаю почему, но когда Леннон наблюдает за мной, пока я собираюсь готовить, мне кажется, что меня застукали на месте преступления. Абсурдно, учитывая, что все продукты в этом холодильнике купила я. С самого переезда было ясно — подписывать еду и делить полки не нужно. У Леннон нет в шкафчиках и холодильнике ни единой вещи. Даже подозрительной полупустой бутылки воды с инициалами L.S. Я не уверена, что Леннон вообще когда-либо заходила в продуктовый магазин. И еще меньше уверена, что она не правительственный эксперимент, посланный шпионить за одинокими художниками.

Леннон в ответ только мычит. Невнятно.

— Мне понравился квиз на днях, — пробую я наладить разговор, внимательно следя за ее лицом. Может, хоть проблеск эмоций? Или хоть что-то человеческое?

В ее глазах на мгновение вспыхивает любопытство, но тут же гаснет, как свеча, оставляя лишь тонкую струйку дыма.

Интересно, сколько секретов она хранит в себе. Что-то в словах Флетчера до сих пор не выходит у меня из головы: Если бы она с тобой разговаривала, ты бы точно знала, почему я живу напротив. Может, она молчит только со мной?

— Ага, — кивает она, уткнувшись в телефон. — Это традиция.

Кажется, сейчас тот редкий случай, когда она не возненавидит, если я продолжу разговор. Надо найти тонкую грань.

— Традиция для всех вас?

— Для большинства.

Хмм.

Она уходит в ванную, пальцы все еще лихорадочно набирают текст, лицо — каменная маска с надписью «скука». Через секунду я слышу шум воды и глухой стук труб в стенах.

Я быстро готовлю на завтрак тост с яйцом-пашот, солью и перцем, пока Леннон не вернулась. Она выходит из ванной в чем-то, что формально можно назвать одеждой, продолжая скроллить телефон. Я только тянусь вилкой к целому желтку, как она громко вздыхает и опускается на стойку, что-то пробормотав в рукав куртки.

— Ты в порядке?

Она чуть приподнимает голову и бормочет:

— Мои друзья — отстой.

— Стефан? Или кто-то из тех, кто был на квизе? — я особенно надеюсь, что речь о том, кто меня раздражает больше всех.

— Не они. И Стефан никогда бы меня не подвел. — Она вскакивает со стойки и уходит к себе, с грохотом захлопнув дверь.

Я остаюсь наедине со своим жалким тостом.

Не знаю, не игра ли это моего воображения, но через минуту мне кажется, что я слышу приглушенный всхлип за тонкой стеной ее комнаты. Я понимаю, что Леннон — человек закрытый. А я — полная противоположность. Но сейчас мне кажется, что я могу… сделать что-то. Если кто-то отменил встречу, может, она захочет провести время с кем-то другим?

В голове всплывают ненужные слова бывшего парня: Ты просто слишком. Слишком громкая. Никогда не замолкаешь. Раздражающая. Напористая. Чересчур. Может, во мне и правда есть что-то из этого. А может, всё сразу. И, возможно, именно поэтому мои попытки завести друзей здесь ни к чему не привели.

Но потом я вспоминаю недавние слова сестры: А ты пыталась подружиться с теми, кто уже рядом?

Пыталась ли я? На самом деле?

Вспоминая, я понимаю, что может, я действительно говорю слишком много. Может, рассказывать про любимую марку тампонов и давать десять фильмов к просмотру при первой встрече — это и было «чересчур». Но вдруг именно такого человека Леннон и нужно сейчас — того, кто вытянет ее из грусти, что просачивается из-за двери.

Я убираю тарелку с едой в холодильник и иду к ее комнате. Костяшки пальцев дважды стучат по дереву.

— Эй, Леннон?

Она тихонько мычит в ответ — звук хрупкий, высокий, и это только подстегивает меня.

— Хочешь… сходить со мной куда-нибудь позавтракать?

Тишина затягивается так долго, что я почти возвращаюсь за своим тостом. Но в последний момент — мои ноги уже разворачиваются в пушистых тапочках-зайцах — она отвечает:

— Дай только переоденусь.

Я улыбаюсь сама себе. Планы номер два — в силе.

Она выходит позже, чем я ожидала, но следов слез почти нет — только чуть размазанная подводка и легкий румянец.

— Знаешь какое-нибудь хорошее место? — спрашиваю я, когда мы обе вылетаем за дверь, чтобы не попасть в воздушную волну от захлопывающейся створки.

— Знаю одно.

Услышав это, я должна была догадаться, чего ждать, вспомнив тот бар.

Но когда мы приезжаем в Backside Diner, где до сих пор есть зона для курящих, я просто в восторге.

Официантки катаются на роликах — весело, но и утомительно смотреть.

Всё место напоминает Hooters, только тут работают женщины постарше и в очень коротких шортах, открывающих их аппетитные попки — та самая «задняя сторона» в названии. Если бы моя попа выглядела так же, я, пожалуй, тоже пошла бы работать сюда на пенсии.

Меню заламинированы, липкие, с коктейлями для завтрака с названиями вроде I Like Big Buns and I Cannot Lie (*Мне нравятся большие булочки и не умею Врать) или Fuzzy Navel (*Пушистый пупок). Каждые пятнадцать минут здесь начинается мини-танцевальная вечеринка: повар за стойкой подбрасывает блинчик, и тот приземляется на чью-то попу в игривой позе. Сначала я думала, это только официантки, но потом мужик в кожаной байкерской экипировке счастливо согнулся вперед и позволил шлепнуть себе на задницу шоколадный блинчик прямо со сковороды.

Интересно, что они делают на дни рождения.

Леннон заказывает номер семь — яйца-глазунью и три тоста в форме попок. Я беру французские тосты с клубникой. Наша официантка, Дайэн, достает приборы прямо из своей юбки — слегка несанитарно, как по мне, — и ставит тарелки перед нами.

— Моя мама всегда говорила, что по завтраку человека можно многое понять.

Леннон переводит взгляд со своей тарелки на мою, приподнимая бровь, будто я ее оскорбила. Я в панике добавляю:

— Я обожаю яичницу и тосты! — как будто это настоящий комплимент.

Она берет вилку, разбивает желток, и он растекается по тарелке. Я хватаю сиропницу с керамическими бикини на крышке.

Мы едим в тишине, и я изо всех сил пытаюсь удержаться, чтобы не спросить, что именно натворили ее друзья. Но решаю: если уж я хочу наладить с ней дружбу, то нужно сделать все правильно. Прорываться в ее жизнь не сработало за последние месяцы. Так что если ей нужна неловкая тишина в «попной» закусочной, пусть будет неловкая тишина.

Я оглядываюсь. У входа в закусочную стоят кучкой мотоциклы Harley Davidson, на окне наклейка с блинчиком, показывающим средний палец. Стены увешаны разномастными сувенирами — винтажные номерные знаки, выцветший плакат с Бёртом Рейнольдсом и грифельная доска с названием «задних» коктейлей недели. Я в восторге наблюдаю, как пожилые официанты и официантки проносятся мимо нас на роликах, а на их крошечных шортиках красуются фразы вроде Горячая сковородка или Слегка перевернутые. На нашей кабинке трещина на виниле подозрительно напоминает очертания Флориды.

Я прямо-таки влюбляюсь в это место.

Я откусываю кусочек французских тостов с ванилью, когда Леннон вдруг очень громко спрашивает:

— Так ты спала с Флетчером?

Кусок недожеванной еды застревает у меня в горле. Я задыхаюсь, выпрямляюсь и начинаю колотить себя кулаком в грудь, пытаясь спасти себе жизнь. Наша официантка лениво поднимает на меня взгляд и тут же возвращается к мужчине, который в шестой раз просит долить ему кофе.

— Я… я извиняюсь, что? — хриплю я.

— Он проводил тебя после квиза.

— Ну, он меня не провожал, — пытаюсь дышать ровнее, но получается плохо. В голове вспыхивает образ Флетчера в уязвимом положении, и у меня по коже бегут мурашки. — Он просто шел домой. Который, случайно, находится как раз напротив моего, — говорю я с легкой ноткой а ты не хочешь объяснить подробнее?

Но она не объясняет. Перескакивает дальше.

— Я не осуждаю. Флетчера приятно разглядывать.

Мне кажется, я никогда не ощущала такой адской жары. Апельсиновый сок, который я в себя заливаю, не помогает.

— Ну, в любом случае, между нами ничего не было.

— Просто любопытно, — пожимает плечами Леннон и возвращается к еде.

Мы едим почти в тишине, прерываемой лишь танцевальными мини-шоу, я уже почти готова получить свой бесплатный блинчик, звуком роликов по плитке и гулом разговоров с других столиков. Я так жадно уплетаю свои идеально хрустящие и слегка размокшие французские тосты, что Леннон начинает на меня пялиться. Мне приходится мысленно напомнить себе: «Флора, замедлись».

Она прочищает горло, и я думаю, что сейчас услышал замечание о моих «пещерных» манерах, но она тихо спрашивает:

— Ты сегодня не работаешь?

— О. — Я выпрямляюсь. — Работаю, но только с часу.

Я стараюсь брать утренние смены — тогда приятно закончить работу пораньше и посвятить весь остаток дня рисункам, не чувствуя надвигающийся ужас похода в «Уголки и закоулки».

Моя начальница неизменно напоминает, что я неправильно оформляю детский уголок. Ленты по семь дюймов каждые два фута, Флора.

Я люблю эту работу. Там тихо, можно спокойно почитать, а еще у меня есть доступ к новым книгам до официального выхода. И я обожаю читать малышам во время «часа сказок». Но Эдит, при своих четырёх футах роста, — это человек, способный являться в кошмарах.

— Они там не набирают новых сотрудников? — вдруг спрашивает Леннон.

— Что? — я поднимаю голову от сиропа, в котором вожу вилкой. — Кто?

— Книжный, где ты работаешь. Набирают?

Я поднимаю брови и запихиваю в рот очередной кусочек тоста.

— Вообще-то да.

Нас там всего трое, с тех пор как последний кассир ушел — он писал чудовищно откровенные фанфики о персонале. Мой, под названием Wizard of Want, набрал тысячи читателей. Это было одновременно лестно и травматично.

Я поднимаю взгляд на Леннон, щека у меня раздута, будто там прячется мяч для гольфа.

— Ты… знаешь кого-то, кто ищет работу?

Леннон качает головой и отодвигает тарелку — почти нетронутую, всего три укуса сделаны.

— Я потеряла работу две недели назад.

— Что?! — мой голос взлетает так, что женщина за соседним столиком косится на меня с осуждением, и я поспешно сбавляю тон.

Она потеряла работу? Тогда куда она каждый день уходит? И какая это была работа? И как она ее потеряла? В голове вопросы скачут, как логотип DVD по экрану телевизора, который никак не попадет в угол. Я бы отдала многое, чтобы хоть пять минут побыть в голове Леннон.

— Долгая история, — отмахивается она. — Я пропустила важное мероприятие, и они позвонили, чтобы сообщить, что я уволена.

Я собираю все оставшиеся мозговые клетки, чтобы сложить внятное предложение.

— Эм, ну… я… ой, черт.

— Так ты сможешь устроить мне собеседование?

Может, стоило подумать. Может, сказать что-то вроде «постараюсь» или «попробую». Но я не делаю ни того, ни другого. Выпаливаю:

— Абсолютно! Конечно! — как будто я хоть что-то решаю на работе, где даже не уверена, нравлюсь ли коллегам.

На днях Эдит застала меня, когда я переставляла книгу — не знала, отнести ее в «Young Adult», «Fantasy» или «Sci-Fi». В итоге поставила в «YA». Эдит покачала головой, издала недовольное «ммм» и, отвернувшись, что-то прошептала другим работникам. Я не люблю делать поспешные выводы, но подозреваю, разговор был примерно такой: «Флора тупая. Какая же неудачница». Я тут же вернула книгу на полку «Fantasy».

— Класс. Спасибо.

Когда нам приносят счет, полоску бумаги с пятном помады в углу, моя тарелка уже абсолютно пуста, а в голове роятся миллионы новых вопросов.