Слово дня: languor (анг. томление)

Определение: английское слово латинского происхождения, означающее мечтательное, вялое состояние легкой меланхолии и удовольствия.

Наблюдать за тем, как Флетчер пытается ехать на велосипеде, всё равно что смотреть на детёныша жирафа на роликах во время землетрясения. Огромные руки с растопыренными пальцами трясутся на руле, а колёса под ним бесконечно виляют из стороны в сторону.

И это, между прочим, была его идея.

Вчера вечером мой телефон завибрировал, пока я чистила зубы, и я чуть не забрызгала зеркало пастой, так резко дернулась, вдруг это Седрик прислал одобрение на мой новый эскиз. Но на экране был не старик, от чьего ответа зависело моё творческое эго, а Флетчер. И теперь, когда мы видимся дважды в неделю, он вызывает у меня не меньший восторг.

Флетчер: Ты умеешь кататься на велосипеде, да?

Я: Давненько не пробовала, но, думаю, да. Говорят же, что это не забывается.

Флетчер: Говорят. У меня есть идея для завтрашнего книжного клуба.

Я: Жду не дождусь.

Я легла спать в приподнятом настроении и долго не могла уснуть.

Оказалось, что ездить на велосипеде можно и разучиться.

Флетчер выругался сквозь зубы, резко опять затормозив. Я легко подкатилась к нему.

— Раньше я умел это делать.

— Ну конечно.

Он сверкает на меня взглядом.

— Я умел!

Представляю, что когда-то он был ниже ростом и не таким долговязым, то тогда, наверное, ему было проще. Но мысль о маленьком Флетчере кажется просто невозможной, как будто семилетний мальчик с одеколоном на щеках раздавал окружающим лекции о важности богатого словарного запаса. А сейчас он весь, острые локти и слишком длинные ноги, которые не помещаются даже при максимально поднятом сиденье. Я же, наоборот, еле достаю до педалей. Другие люди на таких же прокатных велосипедах явно борются с той же проблемой, что и я, а не с его.

— Эти городские велики огромные. Как у тебя вообще получается так страдать?

— Можешь хотя бы… ш-ш-ш, минутку помолчать, чтобы я мог сосредоточиться?

Велодорожки здесь широкие, намного шире той тропы в Мэне, по которой я каталась в детстве, но Флетчера это не спасает. Он умудряется занимать всю полосу сразу, колёса прыгают от одной белой линии до другой. На нас уже десять минут пялятся и сигналят, но мне это ни капли не мешает.

— Держу пари, все думают, что ты турист.

— Ещё чего.

Парочка, проезжающая мимо, бросает на нас взгляд, полный презрения: «Уф, туристы». Флетчер снова резко жмёт тормоз, и я едва сдерживаю смех.

Погода сегодня идеальная, около двадцати градусов, солнце пробивается сквозь редкие облака, а тротуары усыпаны золотыми и бронзовыми листьями. Чуть прохладно, но идеально, если ты в объёмном свитере и рваных джинсах. Рукава зелёной хенли Флетчера закатаны до локтей, и его предплечья напрягаются, когда он наконец-то едет почти прямо.

А вен у него много. И все они на виду. Для мира. И для меня.

— Знаешь… — я заставляю себя поднять взгляд на его лицо, полностью сосредоточенное на том, чтобы не опозориться. — Я не представляю, как мы можем два часа разговаривать, пока едем на этом.

— Я не собирался, чтобы мы крутили педали два часа без перерыва, — бурчит он.

Ну, судя по его навыкам, я бы не была так уверена.

— И чем мы тогда займёмся?

Он ругается сквозь зубы, когда переднее колесо снова врезается в бордюр.

— Проспект Парк.

— Но я там уже была.

— Не в том месте, куда мы идём. Говори, когда приедем. Мне нужно сосредоточиться.

Так что я еду за ним и его ужасными навыками, молча наблюдая за его предплечьями.

Он был прав, я точно никогда не видела этого места раньше.

Этот уголок парка сияет, как акварель в оттенках рыжего и мандаринового: золотые клёны, пылающие красные дубы, оранжевые вязы.

С чашкой кофе в руках я сижу и просто любуюсь видом. Флетчер настоял, чтобы мы зашли в кафе Regular по пути. Я заказала латте с медом и корицей, а он какой-то «золотой латте», который, по его словам, полезен для иммунитета, потому что в нём есть куркума, имбирь и чёрный перец. Звучит как катастрофа в кружке, но ладно.

Маленькая бронзовая табличка у ближайшей скамейки гласит, что мы находимся в Fallkill Falls. Это место не полностью уединено, по пути мы встретили ещё несколько человек, но тут достаточно тихо, чтобы слышать пение птиц и журчание ручья.

— Круто, да?

Круто? Я бросаю на него взгляд, и он улыбается и я замечаю его ямочку на щеке.

— Его только что открыли после тридцатилетнего закрытия. Думаю, многие о нём забыли. Я тоже, пока однажды утром не наткнулся на него.

Не нужно уточнять, что это за утро. Понятно, что он говорит о том дне, когда я почти сбила его в другой части парка.

— Я тогда прошёл все тропинки и оказался здесь. Подумал, тебе понравится.

У него талант находить места, которые меня радуют. Это похоже на тайное убежище посреди Бруклина, о котором знают только феи и тролли, если ввести правильный код.

Я слышу, как вода струится за деревьями, но не хочу уходить с этой поляны. Листья кружатся в вихрях ветра, раскрашивая воздух в осенние оттенки. По идее, мне должно быть холодно, температура ощутимо упала с тех пор, как мы оставили велосипеды на станции проката. Но я слишком увлечена всем, что вижу, чтобы думать о таких мелочах, как тепло тела.

Мы в осеннем калейдоскопе, где вдали доносятся обрывки чужих разговоров и звук воды. Где-то смеётся ребёнок. Шуршат подошвы по бетонной дорожке, ведущей к каменному мостику. Флетчер прочищает горло.

Я оборачиваюсь и вижу, что он уже расстелил красно-белый клетчатый плед на траве и ждёт, пока я сяду первой. В руках у него наша книга недели «Энн из Зелёных крыш», и розовые цветы на обложке чудесно сочетаются с розовым румянцем на его шее, щеках и кончике кривого носа. Мне хочется ущипнуть этот нос.

Я знаю, что он хочет сразу перейти к делу, но думаю, что тут есть урок.

— Знаешь, в чём твоя проблема?

— Кроме моих ужасных кофейных вкусов?

— Ты думаешь, что нужно быть романтиком, чтобы уметь романтизировать.

— А разве не так?

— Вовсе нет. В этом моменте нет ничего романтичного…

Он тихо бормочет.

— Ну, не сказал бы «ничего».

— Но я могу остановиться и просто насладиться… запахом свежих яблок. Смехом старушки позади нас. Детьми, несущими новые школьные принадлежности. Саундтреком к «Неспящим в Сиэтле». Кухней Норы Эфрон. Шерстяными шарфами. Теми красивыми лампами с витражным стеклом, как окна старых церквей…

— Ладно, понял, — перебивает он.

Я делаю приглашающий жест рукой.

— Твоя очередь.

— Моя очередь что?

— Романтизируй. Давай, мистер Угрюмый.

Он смотрит на меня в ужасе.

— Это было слово дня вчера.

— Самое отвратительное, что я когда-либо слышал. И я даже не знаю, что оно значит.

— С каждой секундой промедления я снижаю тебе баллы.

— Ладно… э-э… — он оглядывается по сторонам. — Вон там белка подавилась орехом. А, нет, она его выплюнула. Земля холодная, несмотря на плед. Мой рюкзак… ну, очень рюкзачный.

— Вау. Вот это глубина.

— Давай договоримся: романтикой занимаешься ты, а я нахожу во всём ужас.

— Согласна.

Я двигаюсь вправо и присаживаюсь, счастливая, что не выбрала свитер-платье, которое изначально собиралась надеть. Отклоняюсь назад на руки, вытягиваю ноги. Флетчер, убедившись, что я устроилась, садится рядом.

— Как же здесь хорошо, — вдыхаю я холодный воздух.

Он чистый и чуть терпкий от влажных листьев, с землистым и сладковатым оттенком. А ещё запах моего вкусного кофе… и жуткой смеси в кружке Флетчера. Всё это сливается в аромат, который я бы с удовольствием превратила в свечу и зажигала на столе рядом со свежими букетами фиолетовых и оранжевых хризантем.

Флетчер пожимает плечами и натягивает рукава вниз, и мой взгляд тут же цепляется за его хенли глубокого лесного зеленого цвета.

— Любимый цвет Райана. — Я тянусь, слегка дергая его за манжет. Но, заметив, как он смотрит на мои пальцы, быстро сажусь на руки, будто ничего не было.

— Лени рассказала тебе?

— Да. Теперь многое понятно. Особенно то, что он был её братом.

— Она тяжело это переживала. Мне жаль, что ты знаешь только такую версию её.

— Думаю, Леннон — одна из тех, кого я бы полюбила в любом варианте.

Флетчер улыбается. Вот и эта ямочка снова, как же хочется ткнуть в неё мизинцем.

— Она замечательная. Просто уже не та, что раньше.

— Я, наверное, тоже изменилась бы, пройди я через то, что пережила она.

— Тебе стоит поговорить с ней об этом.

Я резко выпрямляюсь, убирая руки из-под себя и начиная ковырять ногтем трещинку на кремовом лаке.

— О, верно. Прости, наверное, ты не хочешь…

— Нет, Флора. — Его рука тянется и обхватывает мое запястье. Жар собирается где-то глубоко внизу живота. — Я не имел в виду, что не хочу говорить об этом с тобой. Я имел в виду… с тобой легко говорить. И думаю, Лени это было бы полезно. Поговорить с тобой.

— Со мной?

— Очень.

— О.

Его большой палец мягко скользит по моему пульсу, и у меня сводит живот.

— Наверняка ты слышишь это часто? Я не люблю разговаривать ни с кем, но с тобой это так просто.

Я не успеваю ответить: Флетчер ставит свою чашку за пределы пледа, подтягивает угол к себе, чтобы прикрыть траву, так мы можем сидеть, не касаясь ногами друг друга. Затем он берет свою книгу.

— Ну, впечатления?

— Можно честно?

— Предпочел бы именно это.

— Я… еще не дочитала.

Он ахает, будто я совершила святотатство, и я хихикаю.

— Знаю, знаю. Неделя была сумасшедшей, и я пообещала Леннон перечитать с ней «Эмбермур»…

— Опять?

— Но у меня осталось страниц тридцать, если ты не против подождать, пока я узнаю, сбегут ли внуки.

Его хитрая улыбка не выдает концовку, и мне это нравится.

— Я не против подождать тебя, Флора.

Я улыбаюсь этому, переворачиваюсь на живот, закидываю ноги в воздух с книжкой и погружаюсь в другой мир — мир пончиков с мышьяком и извращенных желаний. Удивительно, но «Цветы на чердаке» совсем не о цветах на чердаке. Кто бы мог подумать?

Мы остаемся так около часа, впитывая сквозь свитера солнечное тепло. Флетчер лежит на спине, одна рука треугольником за головой, другая держит книгу к небу. Я — на животе, болтая ногами в воздухе и дочитывая историю детей Доллангер. Ветер шуршит страницами, холодные мурашки бегут по спине. Рядом Флетчер тихо напевает настолько тихо, будто сам не замечает. Глаза мои бегут по странице, но слова не оседают. Ни концовка, ни поворот сюжета не остаются в голове. Только размеренный гул голосов, проходящих мимо, шелест изменяющихся листьев и напевание Флетчера, медленно убаюкивающее меня в глубокий сон — сон, из которого мне совсем не хочется просыпаться.

Флетчер перечитывал каждую книгу, которую давала ему Флора, минимум дважды до их встречи. Но он с удовольствием открыл бы её в третий раз, если это означало бы лежать рядом с ней в парке и наблюдать за размеренным подъемом и опусканием её груди. Слышать короткие вздохи, слово «нет», сказанное шепотом, на каждом повороте сюжета. Сколько нежности было в том, как она тянула последние страницы, словно сама была не готова, чтобы это закончилось. А когда ее дыхание замедлилось и превратилось в мягкое, урчание котёнка, глаза закрыты, тело расслаблено, он позволил себе по-настоящему рассмотреть её. Веснушки на носу. Плотные, крупные кудри, спадающие на плечи. Мелкие мурашки на открытых участках кожи. С тех пор, как они сели на велосипеды, температура заметно упала, и она во сне всё ещё вздрагивала, что-то бормоча. Флетчер достал из рюкзака запасную куртку и накрыл её спину, укрыв наполовину, и он был более чем счастлив видеть её в чем-то своем.