Слово дня: sonder (анг. озарение)

Определение: ощущение, когда вдруг осознаешь, что каждый встречный человек живет такой же яркой и сложной жизнью, как и ты сам.

Кондиционер дует мне прямо на плечи, и я внезапно понимаю, что зря не взяла с собой свитер, но я сейчас посреди драконьего голоса, а драконы, как известно, слишком круты для толстых кардиганов.

Тридцать крошечных глаз уставились на меня, пока я переворачиваю страницу за страницей. Их маленькие охи и вздохи, когда Майки приближается к логову Дракона, невыносимо милы, но у меня нет времени ими любоваться. Леннон раздает перекус, следит за всеми входами и выходами, будто я в турне, а она моя личная телохранительница, готовая вырубить любого пятилетку, который рискнет забраться ко мне на сцену.

Последнюю неделю мы с ней превратили это место в настоящий осенний уголок. Я обвесила колонны медленно мигающими гирляндами. Леннон разложила по стеклянным витринам все наши детские осенние книжки, чтобы родители с детьми могли их рассматривать. Мы даже сделали перекус тематическим: палочки-претцели, шоколадные капли, конфеты-тыквы, смесь Chex и кукурузные рожки Bugles — Леннон называет их «ведьмиными пальцами» и любит надевать на пальцы, чтобы пугать детей.

Мой взгляд цепляется за круглые часы над зоной для чтения, у них стрелки из маленьких косточек, и они показывают, что мне надо было выйти пять минут назад, чтобы успеть к Флетчеру. Но Майки с этим драконом ну очень не торопятся. Маленькие слушатели слишком увлечены, и если я, скажем, случайно зажму четыре-пять страниц, чтобы перескочить сцену, они тут же раскусят.

Книга лежит у меня на коленях, упираясь в грудь, а руки бегло показывают жестами давно выученные слова.

Здесь только одна маленькая читательница с нарушением слуха, у нее кохлеарный имплант, и она воспринимает большую часть моих слов, но я все равно хочу, чтобы она чувствовала себя наравне с остальными. Ее большие голубые глаза следят за каждым моим знаком, и одна эта улыбка стоит всех усилий.

— Майки тянется, хватает серебряную ручку и… — я издаю протяжный «иииииич», и дети хихикают.

— …распахивает дверь. Внутри темно, лишь один-единственный луч света падает на золотой кубок, который он должен принести больной матери. И слишком уж тихо, чтобы ему это нравилось.

Блондинка прячется за ногой мамы, та заодно дремлет последние двадцать минут, отсыпаясь после беспокойной ночи. Я снова смотрю на часы. Я катастрофически опаздываю. Мои глаза в панике ищут Леннон, но она внимательно сканирует зал, будто собирается конфисковать у кого-то жевательные резинки или игрушки-антистресс.

— Кто осмелился потревожить мой сооон? — рычу я страшным голосом. Может, дело пошло бы быстрее без эффектов, но без них теряется вся магия, а мне потом захочется повторить. — Ты заплатишь, Майки, мальчик, несущий золото.

Мы как раз посреди сражения — мечи, удары, раны в формате «PG», и тут, за рядом молодых мам, борющихся с детьми, я его вижу: широкие плечи, кривой нос, приподнятые брови и тень усмешки на моем голосе, пока мышата пробираются в истории, чтобы спасти Майки. Флетчер стоит, скрестив руки на груди, прислонившись плечом к колонне. Золотой свет моих гирлянд делает его лицо янтарным, будто светится изнутри. Его рост позволяет ему легко видеть поверх других взрослых, и почему-то я отмечаю тот самый стол и стулья, куда я его усадила пару недель назад. Приходится сдерживать смешок, подступающий к горлу.

Никогда бы не подумала, что обрадуюсь, увидев Флетчера Хардинга в дверях, но вот он. Сердце колотится от радости, пока бумажные листья с потолка едва касаются его плеча.

Наши книжные клубы теперь превратились в два романа в неделю — нечаянно. С тех пор как он сделал мне пометки в «Грозовом перевале», я почувствовала необходимость ответить тем же. Своими двухдневными доставками я обзавелась целым набором для аннотирования и с азартом принялась за книги, которые хотела, чтобы Флетчер прочел. Романтика и хоррор — мы оба в теме. Иногда я поглядываю на его окно и вижу, как он перебирает розовые закладки, которыми я пометила страницы, и это всегда заставляет меня улыбнуться.

Мы и переписываемся чаще. На прошлой неделе он прислал фото самой уродливой тыквы с огромной шишкой, как нос орангутана, и спросил: «И эта, по-твоему, тоже на меня похожа?» Теперь я обязана отправлять ему фото каждой уродливой тыквы, которую встречаю на ступенях браунстоунов. Мы, конечно, много говорим о книгах. Но и не только. Он рассказал, что Леннон проводит много времени в художественных музеях, я взяла себе на заметку спросить подробнее, а я делюсь историями о том, как выросла на побережье и безуспешно пыталась научиться серфингу.

— Беги, Майки, — пищит мой мышиный голос, — я спасу вас всех.

Еще две страницы.

— Вы не должны, мистер Уискерс. — Я переворачиваю страницу, возвращаясь к мышиному голосу.

— Для меня это честь, сэр.

Почему у меня мыши всегда британцы?

К счастью, финал наступает быстро. Спойлер: дракон засыпает вечным сном, Майки приносит кубок и успевает вылечить мать. Мыши поселяются у него и дружат с его старым псом Морисом. А мышонок, пожертвовавший собой, приползает домой к своей жене героем войны. Конец.

Я уже иду к Флетчеру с извиняющейся улыбкой, когда четырехлетка дергает меня за штанину.

— О, — я приседаю, — привет, Ферн.

Кудрявая девочка смотрит на меня и выпаливает:

— У моего дяди иногда ночевки с моей мамой в ее комнате. — На что я только улыбаюсь и говорю «О!».

Вопрос для другого дня.

Леннон направляет всех к полке, где можно купить книгу, они никогда не покупают, но попытка достойная.

— Привет, — выдыхаю я, добравшись до колонны, у которой стоит Флетчер. — Прости, я просто безумно опоздала. Как ты вообще догадался прийти?

— Лени сказала, что это затянется. — Я оглядываюсь: Леннон ведет серьезный разговор с болтающим двухлеткой. Она кивает с хмурым видом, и, кажется, папа, наблюдающий за сценой, мгновенно влюбляется в мою тихую соседку.

— Я решил заехать и забрать тебя.

— Я очень рада, что ты пришел, потому что есть большая вероятность, что я бы опять заблудилась и пришлось бы отменить встречу, чтобы вернуться в цивилизацию.

Он кивает.

— Справедливо. Тебе нужно что-то доделать, прежде чем уйдем?

Я проверяю у Леннон, она уже машет мне, половина толпы выходит из магазина без книг.

— Думаю, все. Только сумку возьму. — Я тянусь за холщовой сумкой в красно-белый горошек с надписью «Будущее — за независимыми», но рука Флетчера оказывается быстрее.

Он закидывает увесистую сумку себе на плечо, и я прищуриваюсь.

— Дежавю.

— Из?

— Из той книги о художнице, что ты упоминал. Там сцена, где кто-то протягивает руку через нее, чтобы приложить карту, а потом крадет у нее завтрак.

— Симпатичный персонаж.

— Ему бы пригодилась доработка.

Он снова пожимает плечами, и мы выходим на улицу. Я вдыхаю прохладный воздух, который хотелось бы сохранить на потом. Думаю, осень всегда будет моим любимым временем года. Мне нравится, что с ее приходом сразу чувствуешь перемены, цвет листьев, их шуршание под ногами, зной сменяется прохладными вечерами, когда видно дыхание. Все думают, что перемены — это боль, и, может быть, так и есть. Но осень прекрасно напоминает, какой красивой бывает жизнь в промежутках, в неопределенности, в предвкушении. Иногда приятно не знать, что будет дальше, а просто замечать, как меняешься.

— Я не знал, что ты знаешь язык жестов.

Мы сворачиваем за угол. На этот раз выбирать место для нашего книжного клуба выпало мне, так что я пытаюсь довести нас, чтобы не застрять где-нибудь посередине.

— Моя младшая сестра родилась глухой.

— О. — Флетчер на мгновение замолкает, пока мы проходим мимо женщины, раздающей щенков из коробки. — Сколько ей лет?

Понимаю, что «младшая сестра» звучит как «пятилетка».

— Ей восемнадцать. Для меня она все равно малыш.

— А.

— А у тебя есть братья или сестры?

— Нет, не совсем.

— Не совсем?

— Стефан для меня как брат. Райан тоже был.

Я не знаю, что сказать дальше, но внутри горит сигнал: не спрашивай. Я молчу, позволяя ветру говорить за нас, он свистит между зданиями. Волосы выбиваются из свободного пучка на затылке, пряди цепляются за блеск для губ каждые тридцать шагов. Мимо нас проходит женщина с щенком в коляске, мужчина продает сомнительные кумкваты, уличные танцоры собирают толпу. И больше всего мне нравится, что у каждого есть место, куда он идет.

— Ты близка с сестрой? — нарушает тишину Флетчер.

— Ага, — улыбаюсь я. — Она моя лучшая подруга дома. И не только там.

— Круто. Я рад, что у нее есть ты.

— О нет, радуйся, что у меня есть она. У нее столько друзей, что мы с родителями уже не успеваем запоминать, кто есть кто.

— Ну, это хорошо тогда.

Я пытаюсь выровнять голос, чтобы в нем не прозвучала тоска, но, похоже, выбора у меня нет, она все равно прорывается.

— Да, хорошо.

— Ты говоришь так, будто это не совсем хорошо.

— Нет. — Я размахиваю руками, чувствуя, как щеки заливает жар. — Боже мой, нет! Для нее это прекрасно. Я хочу, чтобы вокруг нее было как можно больше любви.

Он приподнимает бровь.

— Но?

— Но… у нее всегда есть люди, которые… ну, я не знаю, как сказать. — Я пинаю камешек по тротуару. — Она всегда у кого-то на первом месте, понимаешь? Первая, кого зовут, кому звонят за помощью, кому бегут рассказать важные новости. А мне бы хотелось хоть раз почувствовать, как это — быть чьим-то первым выбором. Чтобы все, что человек делает, в итоге вело к тебе. Чтобы тебя всегда выбирали — не как «возможно» или «плюс один», а как безусловное «да». Наверное, это невероятное чувство.

Он молчит довольно долго, хватает времени дважды перейти оживленную улицу и почти дойти до нашей цели. Внутри меня кричит голос: «Вот опять! Ты снова вывалила свои мысли, как будто у других людей точно такие же проблемы, как у тебя». Я столько раз пыталась исправиться, но в итоге мои признания, как вечный хит Бритни Спирс «…Baby One More Time».

Я уже открываю рот, чтобы сказать: «Ой, я пошутила, никогда такого не чувствовала», но Флетчер опережает меня, кивнув.

— Да. Я понимаю.

Может, он и правда понимает. А может, просто подыгрывает. Но я не забираю свои слова обратно. И это само по себе потрясающее ощущение.

— Нет.

— Да.

— Почему именно здесь?

— А почему нет?

Флетчер стонет и сжимает переносицу.

— В прошлый раз я отсюда ушел с кишечной инфекцией.

— Это не их вина.

— Флора. Давай будем честны друг с другом.

Я смотрю на яркую неоновую вывеску «Backside Diner» с легкой ностальгией. В букве I нарисованы контуры нижней части бикини, раньше я этого не замечала. Очаровательно.

— Если тебе так хочется их еды, я с радостью закажу на вынос, и мы поедим на скамейке.

— Но тогда я не получу весь опыт целиком.

— Что только подтверждает мои слова.

— Если возьмем на вынос, ты подбросишь блинчик на своей заднице?

— Конечно.

Я скрещиваю руки.

— А как же честность?

Он снова стонет, и я еще до ответа понимаю, что победила.

— Ладно. Быстро зашли, быстро вышли.

Я сияю и распахиваю дверь.

— После вас, сэр.

Все лицо и шея Флетчера пунцовые весь процесс заказа. Сегодня нас обслуживает Диана, ей семьдесят два года, и онакопит на учебу в художественной школе для внука. Я сразу решаю оставить ей щедрые чаевые.

— Ты не ешь свой бургер, — указываю я вилкой с блинчиком. Капля сиропа падает на тарелку.

— Не голоден.

— Врешь.

— Ладно. У меня пропал аппетит, когда я увидел, как повар берет деньги, а потом трогает сырую говядину.

Ммм, справедливо. Но ведь в блинах сальмонеллы точно нет? Я с удовольствием продолжаю жевать.

Флетчер пододвигает ко мне свою тарелку.

— Ну как у тебя дела? Этот твой проект-мечта, возможная работа?

— Идет. — Я ворую его картошку фри. — Определенно есть прогресс, просто приходится привыкать. Для меня это совершенно новый стиль, и я чувствую, что на меня давят какие-то ожидания…

— Почему?

— Что — почему?

— Почему есть ожидания?

— Так. — Я подтягиваю ноги на сиденье кабинки. Флетчер бросает на меня взгляд, в котором ясно читается его мнение о чистоте, и я поджимаю ноги ближе, чтобы он видел.

— Ну, ты же знаешь, что я в основном иллюстрирую детские книги?

Он отпивает воду.

— Нет, не знал.

— Я не говорила?

— Нет.

Хм. Обычно я, наоборот, рассказываю слишком много.

— Ну, в основном это маленькие независимые книжки. Несколько авторов из Мэна написали мне после того, как я начала выкладывать быстрые фан-иллюстрации по любимым книгам и прочее.

— Есть что-то из опубликованного, что я мог бы знать?

— Вряд ли. Я делала пару фирменных наборов для компаний, но со временем все развалилось. Но если я смогу справиться с этим проектом, все может круто выстрелить.

— И что за проект?

Я оглядываюсь: в закусочной почти никого, только несколько завсегдатаев у стойки и официантки, кокетничающие с молодым поваром, на которого Флетчер все время злобно смотрит.

— Ну… — шепчу я. — Не знаю, можно ли уже говорить, ведь это еще неофициально.

— Я в полном недоумении, — сухо говорит он, крутя лед в стакане соломинкой.

— Ладно, ладно, не умоляй. Расскажу. Мне предложили сделать иллюстрации для новой книги Седрика Брукса.

Флетчер резко втягивает воздух и начинает кашлять, расплескав воду по своей стороне стола и чуть-чуть по моей тоже. Он кашляет раз, другой, третий… уже семь. Официантки наблюдают за нами с интересом, но помогать не спешат. Я тянусь за салфетками, чтобы убрать беспорядок, но он останавливает меня, положив руку на мое запястье.

— Прости, — хрипит он. — Не в то горло попало.

Он пару секунд восстанавливает дыхание, и я уже почти готова применить прием Хаймлиха, как он делает еще один глоток воды и откидывается на спинку сиденья.

— Значит, Седрик Брукс…

— Самый настоящий.

— Это тот затворник, да? Никто не знает, кто он.

Я делаю глоток своего напитка и киваю.

— Ага. Все, что я знаю, — он ворчливый старик, который ненавидит восклицательные знаки.

Флетчер громко смеется.

— Звучит ужасно.

— Вот и я говорю!

Я думала, что он будет более впечатлен тем, что я работаю с лучшим автором детских книг нашего времени. Хотела похвастаться. Но Флетчер так решительно двигает разговор дальше, что у меня почти не остается времени рассказать.

— Ты виделась со своей сестрой…

— Слоан.

— Слоан, с тех пор как переехала сюда?

— Лично нет. Мы постоянно переписываемся, и она все хочет приехать, но, думаю, выйдет только на осенних каникулах.

Он, похоже, уже преодолел страх перед деньгами и мясом, потому что откусывает огромный кусок холодного бургера. Щеки надуваются, и голос глухой.

— Когда это?

— Где-то в середине октября, надо уточнить. Я хочу, чтобы ее визит был особенным, так что дай знать, если знаешь классные места, куда нам стоит сходить. Кроме очевидных, — я указываю на дозатор в виде попки, и он морщится.

— Она похожа на тебя?

Ого, сколько вопросов.

— Нет, — фыркаю я. — Она вылитая мама. Когда мы вместе выходим, все думают, что они сестры. А я похожа на папу. Ну, кроме волос. — Я дергаю кончики длинных кудрей. — У всех в семье, кроме моей сестры и папы, такие волосы, это по маминой линии. Только у мамы они выглядят как естественные пляжные волны, а у меня — как будто лев сунул лапу в розетку.

Флетчер не смеется вместе со мной, просто смотрит на локон у меня на плече.

— Мне нравятся твои волосы.

Судя по тому, как он на них сейчас смотрит, с крошечным блеском в карих глазах, впервые в жизни мне кажется, что, может, они и правда красивые.

Флетчер не ненавидел восклицательные знаки. Ему даже нравилось, как она использовала их в сообщениях: «Я сегодня купила те самые маленькие йогурты с M&M's!!» Или: «Ты слышал про новый фильм Marvel?! Безумие!» Но вот чего он ненавидел пуще всего в этот момент, так это три маленькие буквы: NDA. (*Соглашение о неразглашении)