Слово дня: Amity (анг. дружелюбие)

Определение: тепло и гармония в дружеских отношениях.

Я ложусь спать в тот вечер с двумя уведомлениями на экране телефона, и взгляд первым делом цепляется за письмо от Седрика.

From: Cedricbrooks@brooks.com

To: Hello@HoneyBellStudios.com

CC: Tom@ashfordandelmpublishing.com

Мисс Хани Белл,

Хотя я и ценю ваш энтузиазм, мне не нравится, что вы решили исключить моего агента из переписки. Я уже высказывал свои сомнения насчет нашего сотрудничества, но, видимо, сообщение вышло недостаточно ясным, так что позвольте сказать прямо.

Ваш стиль иллюстрации абсолютно не подходит по тону и сути «Потертые нити». Это мрачный роман, а не пастельная сказка на ночь. То, что вы прислали, выглядит так, будто должно украшать коробку с хлопьями, а не страницы истории о пропавших детях и шепчущих тенях. Мне не нужны улыбающиеся белочки и сиротки с огромными глазами. Мне нужна тревога. Атмосфера. Зубы во тьме. Я не собираюсь смягчать материал, чтобы его можно было без опаски показывать родителям, которые предпочли бы не замечать детских кошмаров.

Короче: если это не ваш формат, я не стану продолжать. Все дальнейшие попытки предложить новые варианты — только через моего агента, чтобы избежать недоразумений.

С уважением,

Седрик Брукс

Я даже не успеваю придумать, что ответить, кроме капслока ЧТО и десяти знаков вопроса, как на экране появляется баннер с сообщением от Флетчера.

Флетчер: Есть причина, по которой ты выбрала для меня именно эту книгу?

Я улыбаюсь.

Я: Понятия не имею, о чем ты.

Флетчер: Сначала Рочестер, теперь Дарси. Мне кажется, ты что-то этим хочешь сказать.

Я: Это сказал ты, а не я.

Флетчер: Как тебе «Франкенштейн»?

Я: Чувствую, как внутри меня растет чудовище.

Флетчер: Ты правда можешь?

Я: Нет. Но я чертовски настроена заполучить этот заказ, и ради него могу притворяться.

Флетчер: Значит, больше книг?

Я: Много больше книг.

Флетчер: Постараюсь выбрать что-то потемнее.

Я: Никто не любит выскочек, Флетчер.

Флетчер: Пятница тебе по-прежнему подходит?

Я: То же место?

Флетчер: То же. Провести тебя на этот раз?

Я: Сказала бы да, но еду прямо с работы, так что, наверное, опять придется ловить Фиону Эппл.

Флетчер: Замечу, что ты ни разу не ездила никуда с Фионой Эппл…

Я: Хорошо, Дарси.

Пятница пролетает как один миг. Неделя — сплошная крошка времени, полная яблочных пончиков (спасибо внучке Эдит), наблюдения за тем, как Леннон постепенно втягивается в работу со мной, и жадного чтения «Франкенштейна», словно от этого зависит мое будущее. В каком-то смысле так и есть.

Мой новый черновой вариант «Потертых нитей» куда страшнее прежнего. Я убрала румяные оттенки, мягкие градиенты. Больше никаких небес цвета сахарной ваты и золотистых бликов теплого света. Палитра обесцвечена, соскоблена до тонкой пленки, как воспоминание, оставленное под дождем. Я даже нарисовала у Швеи странные тени — длинные, острые, неправильные по углам, а рядом иву с ветвями, свисающими до плеча, будто они касаются ее невидимой рукой.

Сравнивая этот вариант с первым, я понимаю, к чему вел старина Дженкинс, то есть Седрик. Мой первый вариант идеально подошел бы возрасту от восьми до двенадцати и соответствовал теме, но это была старая Флора. Новая Флора темна и загадочна. Берегись, мир.

По дороге в кафе я прохожу мимо прилавка с тыквами всех возможных цветов, размеров и форм. Глаза останавливаются на идеальной розовой. Женщина за прилавком уверяет, что это вообще-то не тыква, а тыквенное семейство и я фотографирую её, чтобы отправить Слоан, написав, что она напоминает мне о ней. А потом замечаю светло-зеленую, шершавую, со следами царапин снизу, с обломанной ручкой-черенком, без «шапочки».

Эта напоминает мне Флетчера. Я достаю последние деньги и с радостью плачу завышенные десять долларов за маленькую странную тыкву.

— Ты вовремя.

Глаза Флетчера округляются, он переводит взгляд с меня на мои занятые руки.

— Обязательно было так удивляться?

Он жестом приглашает меня сесть напротив. Я ставлю зеленого малыша между нами, словно центр композиции.

— Что…

— Напомнила о тебе.

— Эм. Хорошо.

— Это подарок. Сказать спасибо за помощь.

— А, ну ладно.

Я ненадолго ухожу за ванильным чаем, а когда оборачиваюсь, он вертит крошечную тыкву в руках с озадаченным видом.

Когда я снова сажусь, замечаю, что он передвинул тыкву ближе к себе, принимаю это как знак, что подарок он принял. Я делаю глоток из горячего стакана и достаю книгу, за которую цеплялась всю неделю.

— Передай своему другу спасибо за то, что дал мне её почитать.

— Ладно.

Я могла бы оставить всё как есть. Следовало бы. Но в голове включается какой-то стоп-кран, который велит мне сидеть и дождаться ответа на следующий вопрос.

— Это не мое дело, но Леннон как-то странно отреагировала, когда увидела, что у меня эта книга.

Ну да, вопрос так себе.

— Странно — в смысле сердито?

— Нет. Скорее… любопытно.

— А.

Я поднимаю брови — ну? что-нибудь еще? Он берёт вилку и разрезает маффин пополам, подвигая одну часть мне, словно этим можно заменить настоящий ответ.

Я решаюсь спросить прямо:

— Я что-то упускаю?

— Леннон что-нибудь говорила? О том, чья это книга?

— Не совсем. Просто ей показалось странным, что она у меня.

Флетчер молчит так долго, что я уже думаю, что у него мозг завис. Но потом вижу. Тот самый миг, когда он решает сказать правду.

— Это была книга моего лучшего друга. Он собирал классику, а я просто взял её с его полки.

— О. — Слово гремит в голове, как барабан. Я сразу думаю о худшем. — И он…

— Умер.

— Боже мой, Флетчер. Мне так жаль. Я вообще не должна была брать её. — Я почти кидаю книгу обратно, будто страницы могут меня обжечь. — Я могла ее испортить, могла…

— Ты бы не испортила.

— Ты не знаешь. Я могла уронить её в лужу, пролить кофе. Могла потерять в магазине.

— Ты бы не потеряла.

— Флетчер, — я включаю строгий голос. — Ты чересчур уверен для человека, который не видел, сколько кружек я умудрилась расколоть, просто пытаясь их помыть. Зачем ты дал мне её?

Он пожимает плечами.

— Не вижу в этом ничего особенного.

Но это особенное. Очень. И я не понимаю, как он этого не чувствует.

— Могу я спросить о нем?

— Если хочешь.

У меня в голове куча вопросов, но первый, который срывается:

— Когда он…

— В марте.

— В этом году?

— Да.

Шесть месяцев. Всего шесть. Всего за месяц до того, как я переехала сюда, в доме напротив жил парень, который потерял своего лучшего друга. Он ведь тоже был молодым, правда? Флетчеру… двадцать семь? Двадцать восемь, максимум? Я провожу ладонью по груди.

— Флетчер, мне так, так жаль. Я не верю, что ты позволил мне взять его книгу…

— Ты делаешь из этого слишком большую драму.

— Это и есть большая драма. Если бы я потеряла лучшего друга, я бы хранила его вещи в огнеупорном сейфе и никого к ним не подпускала.

Хотя, конечно, я сама однажды потеряла лучшего друга, только не смертью. И в отличие от Флетчера, я уничтожила все следы его существования, как только он вышел из моей жизни. Единственное, что осталось от Остина, — шрам в груди, в самом укромном месте, куда никто не заглядывает. Призрак, сидящий в конце пустого коридора, отпугивающий всех остальных.

Флетчер не отвечает. Он просто медленно делает глоток кофе, глядя на книги на нашем столе и на уродливую зеленую тыкву рядом с собой.

— Могу я спросить, как…

— Рак простаты, — перебивает он меня. — Узнал слишком поздно, и хоть пытался лечиться, прошло всего четыре месяца после диагноза.

Он говорит это абсолютно ровным тоном, будто повторял уже сотни раз, будто репетировал перед зеркалом.

В животе у меня поднимается волна тошноты — от того, как больно светятся его карие глаза с золотыми вкраплениями. Я резко встаю, стул издает ужасный визг по полу.

Флетчер вскидывает взгляд на меня, потом на людей вокруг.

— Что ты делаешь?

Я поднимаю руку.

— Вставай.

— Я в порядке.

— Это обязательно.

Он оглядывается по сторонам в поисках поддержки, но все настолько увлечены своими экранами и напитками, что никому нет до нас дела.

— Они даже не смотрят, — говорю я.

— Еще как смотрят.

— И тебя это так волнует?

— Меня бы волновало меньше, если бы я понимал, зачем ты стоишь.

— Уступи мне.

— Думаю, ты сама себе можешь уступить.

— Тогда позволь мне уступить тебе.

Он нервно ерзает на стуле, руки прячет в карманах.

— Я правда в порядке.

— Вставай. Немедленно.

Слова срываются резко и твердо, и то ли он слишком устал спорить, то ли мой командный тон становится все убедительнее, он наконец поднимается.

Я чуть поднимаю подбородок и делаю пару шагов к нему.

— Что…

Я тяну руки, пытаясь обхватить его между руками, но он тут же прижимает их к туловищу.

— Что ты делаешь?

— Пытаюсь тебя обнять, если бы ты только… уф, наклонись немного… — я не учла разницу в росте. Я выше среднего роста, но сейчас это совершенно бесполезный факт.

— Это совершенно не обязательно.

— Это необходимо.

— Нет.

Я продолжаю искать способ обхватить его нелепо длинный торс, пока он неуклюже пытается понять, куда деть свои руки, чтобы они не легли на меня. В итоге мои руки замыкаются у него на спине, и я крепко его сжимаю. Из его груди вырывается глухое «Ух!» и теплый выдох обдает мое ухо.

— Что… происходит?

— Тридцатисекундное объятие.

— Почему тридцать секунд?

— Мама всегда так делает. Говорит, это идеальная продолжительность, ровно столько, чтобы в кровь пошли эндорфины. Сколько прошло? — сейчас это ощущается как вечность.

Он смотрит на часы на стене.

— Десять секунд.

— Еще двадцать.

Мы стоим неподвижно: я крепко его держу, а он просто… существует.

— Начали действовать?

— Нет.

— Подожди еще немного.

И вдруг, совершенно неожиданно, ближе к тридцатой секунде Флетчер медленно ослабляет напряжение. Руки, застывшие над моими, чуть расслабляются, и, хотя он меня не обнимает, он позволяет мне обнимать его. Его грудь чуть приподнимается, а потом подбородок опускается как раз настолько, чтобы коснуться макушки моей головы, будто из его тела выходит огромный, тяжелый вздох. От него пахнет кожей, сигарами и коричным кофе.

— Сколько прошло? — шепчу я, словно боюсь спугнуть этот хрупкий момент.

Должна же уже пройти минута, правда? Я успела заметить, как люди за соседним столиком собрались и ушли, а я следила за ними, пока они не свернули за угол улицы. Это точно секунд тридцать.

— Двадцать пять секунд, — глухо произносит Флетчер над моей головой.

О. Спорить мне сложно, я не считала. Но отпускать его я все равно не собираюсь.

Когда он поднимает голову, мое лицо горит. И я не знаю, что говорит обо мне тот факт, что простое объятие, даже не возвращенное, заставляет мои нейроны взрываться фейерверком, а в животе начинают носиться целые стаи слонов.

— Сработало?

Он садится и, сделав глоток кофе, спокойно отвечает:

— Нет.

Но по легкому румянцу на его щеках я решаю не верить этому ответу.

Мы возвращаемся к своим кофе и книгам. Я рассказываю ему, что, наверное, смогу дойти сюда пешком после своей смены в книжном.

— Быстрее всего идти дворами. Поверни на Шестнадцатую возле дома и иди прямо, потом сверни на эту улицу, так избежишь толпы.

— Я не знаю. Я не особо гуляла по городу.

— Ты же переехала в апреле.

Я все время забываю, что он дружит с Леннон и знает обо мне больше, чем я думаю.

— Так и есть.

— И с тех пор особо ничего не смотрела?

— Не особо. Раньше мы ездили сюда в детстве, весенние каникулы или короткие праздничные уик-энды. Я тогда видела все туристические места. А сейчас только Trader Joe's на Двенадцатой, это кафе, моя квартира, книжный, вечер квизов и… забегаловка с бургерами на Двадцать третьей.

— Ленно водила тебя в Backside?

— Божественные блинчики.

— Спорные блинчики.

Я улыбаюсь, а он смотрит в кружку.

— И всё?

— Всё.

— И больше нигде?

— А! — я вскидываюсь. — И парк, где я за тобой бегала.

— Проспект-парк?

— Наверное.

— У тебя есть еще друзья, которые могли бы тебе показать город?

В этом вопросе есть две детали. Первая: если я признаюсь, что у меня нет друзей, — где это по шкале стыда? Где-то между «тебя застукали за одиночной тренировкой в комнате» и «заказала DoorDash для лекарства от молочницы». Вторая: он сказал других друзей. Это намек на то, что он считает себя моим другом?

Мой первый настоящий друг в этом городе — мужчина, который украл у меня завтрак и ненавидит жанр, который я обожаю всей душой? Кажется, да.

В любом случае, мне нечего терять, сказав правду.

— У меня нет.

Его брови хмурятся.

— Леннон пошла бы, если бы ты её попросила.

— Леннон только-только перестала выбегать из комнаты, как только я туда захожу. Думаю, хочу сохранить это хрупкое равновесие.

Он долго обдумывает.

— Я мог бы.

— Что — мог бы?

— Показать тебе город. Мы же всё равно встречаемся на два часа каждую неделю. Можно делать это в новых местах.

— Хорошо, — улыбаюсь я. — Это было бы здорово.

— Хорошо.

И вот так всё решено. Флетчер теперь не только поставщик жутких книг, но и мой гид по нетуристическим местам.

Оставшееся время мы обсуждаем его любимые районы города, их расположение и как быстро понять, где я нахожусь, если заблужусь. Я узнаю, что он, Стефан и тот самый друг, что умер, были лучшими друзьями еще со школы в часе отсюда. Он страшно обиделся, когда я спросила, не в музыкальной ли группе они подружились, потому что он «выглядит как саксофонист». Он до сих пор не ответил, и я уверена, что угадала.

Мы выпиваем еще по две кружки латте с рисунками на пенке. У него всегда выходят сердечки, у меня — звезды. Я уверяю, что это потому, что бариста к нему неравнодушен, он же говорит, что я выдумщица. И, скорее всего, прав.

Когда он напоминает, что два часа подошли к концу, мы нехотя встаем, и он протягивает мне новую книгу.

— Дам тебе передышку на этой неделе. Это все еще готический роман, но тут есть романтическая линия — думаю, тебе понравится.

Я переворачиваю мягкую обложку и вслух читаю название:

— «Грозовой перевал»?

— Читала?

— Нет, не знаю почему. Это ведь совсем в моем стиле.

Его челюсть дергается.

— Я тоже так думал.

Я пролистываю страницы и замечаю яркие закладки — темно-оранжевые, желтые, зеленые, как осенние листья. В углах — его аккуратные заметки, стрелочки к фразам, подчеркнутые слова. Я стараюсь не схватить случайный спойлер, но взгляд все равно цепляется за маленькие подсказки.

— Это была… — я замолкаю, не зная имени его друга.

— Райана?

— Райана.

— Нет. Я купил ее на прошлой неделе. Читал еще давно, но свой старый экземпляр, наверное, где-то в хранилище.

Мое тело будто загорается изнутри.

— Значит, ты купил ее специально для книжного клуба?

— Да.

— Ты купил книгу, — я потрясаю её в воздухе, разноцветные закладки дрожат, — и оставил все эти пометки… для меня?

— А что в этом такого удивительного? — он повторяет мои же слова с нашей первой встречи.

И будь я не в таком шоке, возможно, даже рассмеялась бы.

Но мой мозг занят другим — осознанием того, что он купил книгу, чтобы читать её со мной, и аккуратно оставил сотни пометок: «Вот эта часть тебе понравится», «Перетерпи эту сцену, дальше лучше».

Может, это что-то говорит и обо мне. Что я до слез тронута простым фактом: мужчина купил для меня книгу и сделал заметки на ее страницах.

Наверное, мы действительно друзья.

Флора Андерсон купила Флетчеру тыкву, потому что она напомнила ей его.

Правда, это была самая уродливая тыква, которую он когда-либо видел. И всё же он принес её домой, поставил на журнальный столик и целый час сидел, глядя на неё и размышляя, как ему ко всему этому относиться, вместе с теми тремя минутами объятий, которые напомнили ему, насколько он истосковался по прикосновениям.