Всем читателям любовных романов и тому, что нас связывает.

Слово дня: vorfreude (предвкушение)

Определение: немецкое слово, означающее удовольствие от предвкушения

Мне было десять, когда я впервые поняла, что магия существует. Я открыла ее в городской библиотеке, как ни странно — между стеллажей с твердыми переплетами, в запахе старой бумаги, с ириской, тающей на языке. Я сидела на ковре в виде арбуза, скрестив ноги и задрав голову, и смотрела, как младшая библиотекарша читает новую книжку про единорогов или радуги, или радужных единорогов — уже не помню. Но вот что помню точно: я сидела рядом с двухлетней сестренкой и видела, как чистое восторженное счастье вспыхивает у нее на лице, словно фейерверк на Четвертое июля. Ее голубые глаза распахнулись, улыбка ширилась с каждым переворотом страницы. Пока другие дети ковыряли ковер или канючили у родителей перекус и «на ручки», моя драгоценная сестра ловила каждую новую картинку.

Устный пересказ завораживал детей вокруг нас. Они без тени сомнения впитывали писклявые интонации мышонка и низкое, глухое рычание дракона. Но Слоан была глухая, и ей ничего не оставалось, как цепляться за рисунки на каждой странице. Ее глаза обнимали иллюстрации, зрачки смешно расширялись и плясали по деталям — блестящим чешуйкам на крыльях дракона или величавой радуге под пышными облаками. Я переводила ей книгу на жесты, подстраивая движения пальцев под голосовые краски библиотекарши, но все было напрасно. Слоан была не в сюжете. Ее не занимали завязка, кульминация или счастливый финал.

Она влюбилась в рисунки.

Так вот и вышло. Магия реальна. И живет она, сложенная между страницами книг.

Эта самая магия и приводит меня к дню, который, без тени сомнения, можно назвать самым важным в моей жизни. А может, к целой эпохе моей жизни. Это не история «один раз — и готово», хотя мне нравится думать, что работаю я быстро.

Я крепче сжимаю в руках планшет, перекатываясь с носков на пятки в новом для меня кафе. В распахнутые двери тянет прохладой, пахнет гвоздикой и пережженным кофе. За стойкой кто-то кричит: «Джессика!», и к прилавку подходит крупный, лысеющий мужчина, хватает стакан с шапкой взбитых сливок и удивляется, обнаружив, что это вовсе не его зеленый чай со льдом. За подпертой дверью шуршит опавшая листва, а на полках расставлены маленькие керамические тыквы.

Настал сезон ботинок, и у каждого прохожего — свой вариант. Деловые мужчины в дорогих ботинках, красотки в стильных коричневых кожаных ботильонах на каблуке, татуированные парни и девушки в Doc Martens со следами листьев и травинок, забившихся в потертые протекторы. Обожаю сезон ботинок.

Вот-вот моя очередь делать заказ, и тут из-за угла появляется приятная женщина с блондированным пучком и подносом выпечки. Она пополняет витрину перед собой. Печенье, сконы, круассаны, пончики. Жареные и печеные сахарные совершенства выстраиваются рядком, все до единого — слюнки текут, но я смотрю только на одну вещь.

Мой взгляд цепляется за самый аппетитный черничный маффин из всех, с какими мне доводилось «встречаться глазами». В коричневой бумажной манишке, он сидит — золотистый, от него поднимается пар, сверху — крупинки сахара, — и он зовет меня по имени с расстояния двух шагов.

Последний маффин. Весь мой — в мой самый важный день.

Женщина передо мной уходит искать место. Пожелаю ей удачи — здесь так тесно, что за счастье будет отыскать хотя бы урну, чтобы, как крыска, есть, нависнув над ней.

Кассир смотрит на меня вопросительно, и это мой звездный час. Я заберу маффин, поблагодарю небеса за каждый благостный укус, а потом найду уголок, чтобы сесть за первый из, будем надеяться, множества проектов к публикации.

Я указываю на маффин в витрине с решимостью ребенка, выбирающего щенка из картонной коробки на заброшенной парковке. Вот тот. Я улыбаюсь. Он мой.

Роналдо — так написано на бейдже — тянется за маффином, кладет его в белый бумажный пакет и выставляет на стойку. Называет сумму, и я понимаю, что сегодня лечу на эйфории: даже не вникаю, разумно ли это для девушки, едва сводящей концы с концами. Просто достаю карту, тянусь к «тапу» — и тут бац.

Очень большая и очень жилистая рука шлепает блестящую черную дебетку на считыватель прямо перед моим касанием. Кассир скучающе переводит взгляд с меня на кого-то позади. Я оборачиваюсь — и вижу мужчину. Этот мужчина с бледным, худым, угловатым лицом — четкие скулы, щетина по линии челюсти — просто смотрит на меня сверху вниз, ореховые волосы растрепаны и взлохмачены. Неряшлив. Уголок его рта сильнее тянет вправо, чем влево, а глаза пустые… уставились на меня.

От него пахнет сигарным дымом, джинсовой курткой в середине осени и щепоткой свежемолотого кофе — или это все-таки Роналдо за нашими спинами.

— О, — я запрокидываю голову и улыбаюсь. — Вам не надо было платить за мое…

— Я и не платил. — Голос у него хрипловатый, будто горло просит прочистки. Он протягивает руку поверх моего плеча. У самого уха что-то шуршит, потом рука опускается — уже не пустая. — Я заплатил за свое.

— Что… — Его пальцы сжимают белый бумажный пакет с моим маффином — как у гориллы, держащей одуванчик. Тот самый маффин, который должен был задать тон моему утру, стать началом моей новой карьеры, а та — началом моей новой жизни. Это моя новая эра, черт побери. Это старт моей работы мечты в городе мечты, и не хватало лишь жирной печати «одобрено» на сегодняшнем задании и пары друзей — ну или десятка, — и я зажила бы так, как восьмилетняя Флора грезила на уроках естествознания.

Я мгновенно решаю, что нет. Сегодня — мой день, он будет полон магии, добра и черничных маффинов, а вот этот самозваный Эндрю Гарфилд образца две тысячи двенадцатого может идти лесом.

— Это мой маффин. — Голос у меня твердый, но под ним слышится шепоток сумасшедшей.

— Я оплатил тебе кофе. — Он кивает на латте у меня в руках. — Значит, это мой маффин.

Ладно уж, кофе. Я все равно половину не выпью. Но маффин — это старт моей успешной карьеры, и я не дам его у меня вырвать.

Я поворачиваюсь к кассиру, Роналдо пожимает плечами с тем же скучающим видом.

— Он заплатил.

— Послушайте, дружок, — отметим, что слово «дружок» я никогда не говорю, — я понимаю, у всех бывают тяжелые утра, но сегодня — один из самых важных дней моей карьеры, и я рассчитываю на этот маффин, чтобы придать стартовый импульс. Я относительно новенькая в Нью-Йорке, — его карие глаза закатываются, будто это и так ясно, хотя на моем планшете красуется наклейка «NYC LOCAL», — и пытаюсь прорваться на очень важную должность. Так что будьте добры, — я указываю на полную витрину восхитительной выпечки, — выберите что-нибудь другое.

Я уже горжусь собой за верность своим принципам, как оборачиваюсь — и вижу, что вор маффина исчез. За мной — только очередь ожидающих, ни одного симпатичного похитителя завтраков. Пальцы сжимаются вокруг бумажного стакана, и хотя обычно я бы просто нашла место, присела и накатала сестре сообщение про очередную «о, Нью-Йорк, ты дикий и прекрасный город» историю, сегодня все иначе. Вчерашняя Флора не видела, какие близкие перспективы впереди. Флора сегодняшняя знает лучше и видит тьму возможностей, растущих из одного заказа, который, в свою очередь, растет из этого маффина. Старт моей прекрасной, новой жизни в духе «Секс в большом городе».

Я выскальзываю к выходу с кофе в руке и оглядываю шумную улицу. Шансов найти этого мужчину в восьмимиллионном городе почти нет, но шансы найти второй такой маффин — еще меньше, так что рискну. К заказу я не приступлю, пока желудок не будет готов кормить мои пальцы.

Выясняется, что Парк-Слоуп в Бруклине гораздо больше, чем думают. Я прочесала улицы вдоль и поперек, высматривая темный взъерошенный чуб и крошки маффина, тянущиеся следом по тротуару. И вот, когда у меня остался последний вариант — разве что расклеить ориентировки на пропавший маффин — я дохожу до ближайшего парка и вижу это. Вижу его. Черные кроссовки с золотой подвеской на шнурках, светлая джинсовка на широких плечах. И в руках у него — половина моего великолепного завтрака. Еще не поздно.

Мои ноги несутся быстро, как тепловая ракета на цели, я жду, что он меня узнает. Вместо этого, не доходя двадцати шагов, он встает, подходит к урне слева и выбрасывает ПОЛОВИНУ моего маффина.

В животе закипает злость, поднимается к горлу, и я кричу через парк:

— Эй!

Он смотрит в урну, как в колодец желаний. Я бегу, сколько силы хватит. Когда наконец подбегаю, все расплывается перед глазами, а руки упираются в колени.

— Ты его даже не съел, — говорю зловеще и запыхавшись.

— Ты шла за мной?

Каждый вдох — как крошечные ледяные иголки в легких.

— Ты украл мой маффин. — Я тычу в него обвиняющим пальцем. — И даже не доел.

Он пожимает плечами.

— Слишком сладко.

— Сладко? — я уже почти визжу, и, хоть живу здесь всего пять месяцев, Нью-Йорк, похоже, на меня повлиял — ругаюсь на незнакомцев посреди парка. — В этом маффине была вся моя карьера, а ты просто швырнул половину в мусор.

— Жалкая же у тебя карьера, если ее судьба зависит от выпечки.

— Ты… ты…

Он терпеливо ждет, а я, собравшись, выдаю только яростное:

— Тип с маффином.

Вместо того чтобы пасть ниц от страха, этот тип отворачивается и уходит, запустив руки в карманы, и еще на ходу умудряется пробормотать:

— Добро пожаловать в Нью-Йорк.

Я уверена, в магию он не верит.