Десять лет спустя
Алмаз
Сижу себе в кабинете, никого не трогаю.
За окном моросит октябрьский дождь, в квартире тепло и уютно. Пахнет кофе и свежей выпечкой — Тоня с утра пекла шарлотку.
Работаю над новым проектом, цифры в таблицах послушно выстраиваются в ровные колонки.
Никаких пакостей не совершал, в противоправных действиях замечен не был.
Однако ж от жены прилетает неожиданное сообщение: «Нам нужно очень серьезно поговорить».
Читаю эсэмэску и шумно вздыхаю.
Не знаю, у кого какие ассоциации с этой фразой. Но лично по моему опыту это можно перевести с женского только так: «Ты накосячил!»
Нет, нет, от жены я таких обвинений обычно не слышу. Мы с Тоней живем дружно, можно сказать в обнимку. Два раза в год ездим в отпуск: на моря, да в разные страны. В прошлом году были на Бали, загорали на пляже, Тоня в белом бикини выглядела как богиня. Работаем вместе, растим нашу Марию, между прочим отличницу. В четвертый класс ребенок пошел — умница растет, сообразительная, папина гордость.
Однако я заметил, что в последнее время Тоня проводит слишком много времени с моими сестрами и матерью, а это не может пагубно не сказаться. Женские посиделки, обсуждения всяких женских штучек. А главное — планы, вечные планы и идеи, как «улучшить» нашу жизнь.
Предыдущие браки также многому меня научили.
В общем, от фразы «Нам нужно серьезно поговорить» я по умолчанию не жду ничего хорошего.
Следом от Тони приходит подтверждение моих догадок: «Уже еду домой, не вздумай никуда уходить».
Ну точно спешит мне за что-то высказать.
Знать бы только, за что? Мозг перебирает возможные варианты. Может, забыл что-то важное? День рождения тещи через месяц, годовщина свадьбы в конце ноября…
Причем с утра, когда собиралась к косметологу, Тоня была в очень хорошем настроении. Напевала что-то под нос, крутилась перед зеркалом в новом платье. Поцеловала меня, попросила денег на новые сапожки. Я дал, понятное дело. Потом сидел дома, работал в кабинете. Какие ко мне могут быть претензии?
Коротко отвечаю: «Жду».
Салон, в который Тоня обычно ходит, находится в получасе езды.
Но моя милая женушка умудряется прикатить домой на своей красной торпеде за пятнадцать минут.
Шумахер фигов! Вижу в окно, как она лихо паркует мерседес у подъезда.
По заднице дам за такое вождение!
Тоня несется в подъезд, как на пожар.
Встречаю жену в дверях. Она влетает, щеки розовые, дыхание сбивчивое.
— Что происходит? — спрашиваю. — Сапожки не понравились? Ты вроде за ними после косметолога собиралась.
— Да какие сапожки, Алмаз? — Тоня стягивает пальто, бросает сумочку на тумбочку. — Я тут такое узнала…
— Какое «такое»?
Она берет меня за руку, тащит в гостиную. Усаживаемся на диван.
— Косметолог рассказала мне про революционное лечение твоей проблемы. — Глаза у Тони горят, голос дрожит от возбуждения. — Я имею в виду по части твоих живчиков. В общем, можно все исправить!
Ну снова-здорово.
Неужели Тоня опять собралась взять меня за уздцы и протащить по всем врачам, знахарям, волшебникам, чудотворцам — нужное подчеркнуть.
Проходили уже! И не раз.
Восемь лет назад они сговорились с моей матерью, объявили мне ультиматум, что я просто обязан еще раз провериться.
Я тогда дал слабину, поддался на уговоры Тони, слезы матери, а надо понимать, что рыдала она картинно, долго, со всхлипами.
В общем, протащили меня через семь кругов ада. Анализы, УЗИ, биопсии, консультации. Убедились в том, что пациент никакого потомства дать не может. Отстали.
Потом мы растили всем миром Марию. Доченьку мою любимую, цветочек аленький.
И тут на тебе…
Я второй раз не дамся!
— Тоня, — говорю строго, — хочу заметить, ты была у косметолога. Косметолог — не равно специалист по репродуктивным функциям. С чего ты решила, что какая-то дура…
— Вообще-то, эта, как ты выражаешься, дура, — Тоня обиженно надувает губки, — также работает медсестрой в краевой больнице. Они сейчас делают революционные операции. Это все не больно, под наркозом, потом лечение…
— Тоня, стоп! — поднимаю руку. — Какие к шутам операции?!
По моему тону ясно и понятно, что я не согласен.
Но Тоня сразу начинает расписывать мне в деталях, как сейчас лечат бесплодие, активируют резервные запасы организма, восстанавливают проходимость каналов и так далее и по тому же месту. Говорит быстро, взахлеб, размахивает руками.
— Хватит, я сказал! — рявкаю громче, чем хотел.
Тоня моментально замолкает, смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Понимаю, что перегнул палку, но отступать уже поздно.
— Неужели ты не хочешь хотя бы попробовать? — Голос у нее становится тихим, просительным. — А вдруг понянчим маленького Алмазика? Или сестричку для Машеньки… Ну неужели не хочется?
Представляю себе маленького сына, и сердце болезненно сжимается. Конечно, хочется. Но сколько можно обманываться?
— Тоня, мне сорок пять лет! — развожу руками. — В двадцать ни с каким лечением ничего не получилось, в тридцать не получилось, а в сорок пять вдруг раз — и получится? Ерунду не говори!
— Алмаз, прошло много лет. — Она наклоняется ко мне, берет за руки. — Медицина сейчас на другом уровне. Я проверила в интернете, там точно говорят…
— Ах, ну если в интернете говорят… — Иронично поднимаю бровь. — Тоня ты в своем уме? Ну если тебе так приспичило второго ребенка, давай сделаем ЭКО, проблемы какие? Я ж предлагал тебе раньше.
— Я не хочу ЭКО. — Тоня отдергивает руки. — Я хочу ребенка от тебя, ты не понимаешь разницу?
Шумно вздыхаю, хмурю брови, грозно на нее смотрю.
Обычно, когда я одариваю жену таким взглядом, она успокаивается, начинает ластиться. Обнимает, целует в щеку.
Но, видимо, не в этот раз.
— Алмаз, — Тоня достает телефон, — я сейчас твоей маме позвоню!
Убийственный аргумент, ага.
Если бы мне было пять лет.
Но мне сорок пять…
К тому же мать укатила со своим новым мужем на Мальдивы еще в начале месяца, так что достучаться до нее будет проблематично.
— Тоня, мать на морях, ты забыла? — усмехаюсь.
— Ради такого дела она прилетит… — упрямо заявляет жена.
— Тоня, тебе тридцать пять лет, — говорю жестко. — Ты что надумала себе там? Тебе уже тоже поздно…
Тоня замирает, медленно опускает телефон. Смотрит на меня так, будто я обругал ее матом.
— И в сорок рожают, и ничего. Ты что-то имеешь против моего возраста?
Тут-то я понимаю, что язык надо бы прикусить.
Ох уж эти женщины, никакого от них покоя.
Еще через полгода:
Алмаз
В одно не прекрасное утро я подмечаю, как Тоня в очередной раз скрывается в ванной с коробочкой теста в руках.
Уже который месяц одна и та же история. Просыпается раньше меня, тихонько встает, чтобы не разбудить, крадется в ванную. Потом сидит там минут пятнадцать, а выходит с красными глазами и расстроенным лицом.
Сейчас опять начнется: слезы, сопли.
«Алмаз, пожалей меня».
«Давай еще попробуем!»
Каждый раз жалею… О том, что в очередной раз позволил надежде пустить в душе корни.
Как последний долдон, доверился врачу, пошел на операцию, потом курс реабилитации, последующее лечение таблетками. Полгода мучений, надежд, ожиданий.
А толку-то…
Тихие слезы жены, которые давят на психику хуже любых упреков.
Да что там, я сам каждый раз чувствую себя ужасно, убеждаясь, что не способен зачать, хоть триста операций мне сделай. Будто неполноценный какой-то, бракованный.
Еще большим гадом чувствую себя в отношении Тони. Ведь она искренне мне поверила, что все получится. Месяцы высчитывала благоприятные дни, пила витамины, берегла себя.
Стою у двери ванной, слушаю, как течет вода, жду, пока Тоня выйдет.
Про себя репетирую успокоительные речи: «Ничего страшного», «Еще попробуем», «Главное, не расстраиваться».
Однако, когда жена выходит из ванной с красными от слез глазами, все идет не по плану.
Накопившееся раздражение прорывается, как вода через дамбу.
Вместо успокоения я строго на нее смотрю и говорю:
— Все! Достало! Я выкидываю все твои тесты на овуляцию, все тесты на беременность, чертовы пренатальные витамины, которые ты ешь горстями. Терпелка закончилась!
— Алмаз… — стонет она и протягивает мне тест.
Долго стою, долго на него пялюсь. Одна полоска четкая, яркая, а вторая… Вторая тоже есть! И тоже четкая.
Не знаю, как реагировать. Пульс долбит виски, в ушах звенит.
Радоваться боюсь…
Слово сказать и то не выходит.
Чувства переполнят.
— Боже мой, Тоня… — шепчу, глядя в ее счастливые, хоть и мокрые от слез глаза.
А она кидается мне на шею, смеется и плачет одновременно.
И я понимаю — бывают чудеса. Даже для таких упрямых ослов, как я. Видимо, где-то там наверху решили, что мы достаточно долго мучились, и наградили нас вторым ребенком.
Уж мы его родим! Уж мы его так воспитаем, что он самым лучшим будет! Ну, после Марии, разумеется. Первенцы — дело такое, и тут не важно, кто биологический папа.
Это что же получается? Я полноценный все-таки?
А ведь без Тони ни хрена бы не вышло. Я упрямый, но моя жена в сто раз упрямее.
За то ее и люблю.
Конец