Часть 3. Вместе

Глава 28. Секрет

Тоня

Наконец наступает этот великий момент. Мать Алмаза прощается и уходит, входная дверь лязгает замком с таким звуком, словно захлопывается тяжелый сейф.

Наконец-то!

Я с трудом расслабляю челюсти и только сейчас понимаю, что с силой сжимала их все время, пока эта женщина находилась здесь.

Все-таки насколько Алмаз и его мама отличаются друг от друга. Он всегда такой собранный, неподвластный чувствам, словно выточенный из мрамора, а она — ходячая эмоция, настоящий торнадо в человеческом обличье. Причем настроение у нее прыгает, как трехлетка на батуте. То вниз, то вверх, то вниз, то вверх. От ненависти к экстазу за какие-то минуты.

Интересно, как Алмаз вообще умудряется с ней ладить? Ведь ему чужды яркие проявления эмоций везде, кроме постели. Там он совсем другой — страстный, требовательный, живой. А в обычной жизни как будто носит невидимую маску спокойствия.

Алмаз возвращается на кухню, пока я на автопилоте прибираю стол, складываю грязную посуду в раковину. Движения у меня нервные, а в голове такой кавардак, что и за неделю не разгребешь.

— Тонечка, брось это гиблое дело, — машет Алмаз в сторону горы посуды, в его голосе слышится легкая усталость. — Я сейчас вызову клининг.

Но вместо того, чтобы как-то отреагировать на это его предложение, я нервно сглатываю и спрашиваю то, что жжет изнутри:

— Алмаз, она ведь решила, что это твой ребенок!

— Естественно, она так решила, — отвечает он спокойно, опираясь плечом о дверной косяк. — Я ведь так ей и сказал.

Его тон такой обыденный, словно мы обсуждаем погоду, а не ложь, которая может разрушить мой хрупкий мир с будущей свекровью.

— Но зачем? — Я поворачиваюсь к нему лицом. — Ложь рано или поздно раскроется, и тогда твоя мама…

— Ничего не раскроется, — перебивает он с такой уверенностью, которая одновременно успокаивает и пугает. — Мама получит долгожданного внука, а я — ребенка… И тебя. Все в выигрыше. Ей не нужно знать, поверь мне. Иначе покоя не будет.

В его голосе проскальзывает что-то такое, от чего хочется не спрашивать больше ни о чем. Но я не могу остановиться:

— Но что если…

— Никаких «если», Тонь. — Он делает шаг ко мне, и я чувствую, как воздух в кухне становится плотнее. — Ты главного не понимаешь, что ли?

— Какого «главного»? — шепчу я, а сердце сжимается в тревоге.

— Моя мать очень болтлива, — говорит он медленно, словно объясняет ребенку таблицу умножения. — И если, не дай бог, она узнает, кто отец нашего малыша, то растрезвонит всем, потому что ничего не может удержать в себе. А потом пойдут разговоры, что Алмаз — лошок, который берет в жены беременную женщину, потому что сам не может сделать ребенка. Слабак, не мужик…

В последних словах слышится скрытая боль.

У них так принято, что ли? Не жалеть, а, наоборот, гнобить? У него, конечно, мама с прибабахом, но очевидно, что она любит Алмаза и вряд ли стала бы себя так вести. Впрочем, я ее не знаю, поэтому тут сложно сказать. Но будь я на месте его матери, уж конечно хотела бы знать правду. Какой бы она ни была горькой, приняла бы.

— Неужели ты думаешь, что твои родственники стали бы… — начинаю я, но он качает головой.

— Ты хоть понимаешь, какой это позор для армянского мужчины — стрелять холостыми? — Он мерит меня горящим взглядом.

Слово-то какое подобрал — «позор».

Почему позором не считают, допустим, инфаркт или инсульт, или вот еще — больные почки. Бесплодие ведь тоже болезнь.

Кажется, я только сейчас понимаю, насколько Алмаз стыдится своих проблем с бесплодием, считает себя ущербным. Мне хочется подойти и обнять его.

— Но ведь ты в этом не виноват, — говорю я мягко, делая шаг к нему. — Мы все рождаемся с какими-то изъянами. Или приобретаем их потом. Твой такой… Но ведь не по твоему желанию! Как это можно ставить тебе в вину?

Он смотрит на меня так, словно я сказала что-то несуразное.

— Тонь, ты такая наивная… — Он устало вздыхает. — Люди обожают осуждать, высмеивать, обмусоливать чужие беды. Я лишь не хочу, чтобы обмусоливали мою, это сильно ударит по моему имиджу, и пострадают все. Поэтому я требую, чтобы ты держала язык за зубами.

Слово «требую» звучит очень грозно.

— Пусть этот секрет будет только нашим с тобой, и ничьим больше, — продолжает он твердым голосом. — Ни одна живая душа не знает о моих проблемах с бесплодием, только ты. Пусть так оно и остается. Ты хорошо меня поняла?

Вот тебе, пожалуйста: вернулся строгий шеф, от одного вида которого я раньше терялась, робела и забывала все мысли. Но теперь я знаю, что за этой суровостью прячется израненная мужская гордость.

— Я поняла, Алмаз, — киваю.

— Вот и хорошо. — Его плечи расслабляются, но взгляд остается настороженным.

— Но что если… — Не могу удержаться от вопроса.

— Что если что? — нетерпеливо спрашивает он.

— Если ребенок будет похож на Диму? Он же блондин, а ты… — выпаливаю я и тут же жалею об этом.

Алмаз молчит секунду, и я вижу, как у него работают мышцы на челюстях. Потом он говорит с той же деловой интонацией, с какой решает рабочие вопросы:

— Высветишь волосы, и всего дел. Все будут считать, что ребенок — копия мамочки. Тебе пойдет быть блондинкой, у тебя совершенно уникальная, я бы даже сказал, универсальная внешность. Тебе что угодно пойдет.

Нервно трогаю свои каштановые волосы, пока перевариваю его слова. Значит, и мне придется измениться ради этой лжи.

Ну и семейка у Алмаза, раз за такое могут высмеять или унизить, пусть даже за глаза. В моей семье проблем хватало, но такого жестокого осуждения я не припоминаю.

— А у тебя большая семья? — спрашиваю я, пытаясь представить масштаб предстоящего обмана.

— Очень, — кивает он. — Две сестры, свояки, четверо племянников, дяди, тети, бабушки и дедушки… Я тебя со всеми познакомлю. А у тебя много родни?

— Только мама… — отвечаю я, и почему-то становится грустно от этого признания.

— Иногда это плюс, Тоня, — говорит он мягко.

А мне становится не по себе.

— Ты не любишь своих родных? — удивляюсь я.

— Очень люблю, — отвечает он быстро, но почему-то отворачивается к окну.

Любит, ага. Но про свою проблему рассказать не хочет. Значит, не доверяет.

Впрочем, кто я такая, чтобы его судить? У самой за плечами паршивый брак и не слишком крепкие отношения с мамой, которая и половины о моей жизни не знает. Мы все носим свои тайны и стараемся выглядеть лучше, чем есть на самом деле.

— Тонечка, ты чего загрустила? — Алмаз поворачивается ко мне, и его голос становится теплее. — Все хорошо, я не сегодня стал бесплодным, давно свыкся с этим. Поначалу, конечно, было тяжело, но сейчас… В общем, тебе не о чем переживать, тем более что я буду растить нашего малыша, как своего, обещаю тебе это. Так что вместо того, чтобы переживать, пойдем лучше, пока ждем клининг, досмотрим вместе «Матрицу». Ты как? Еды закажем вкусной.

В его словах столько простой человеческой заботы, что мне хочется отбросить все тревоги и просто довериться ему. Может, он и правда знает, как лучше.

— Ты не поедешь обратно в офис? Говорил, у тебя много работы.

— Я хочу побыть с тобой, — отвечает он.

Иду за ним в гостиную, очень хочется «заесть» недавние события чем-то хорошим, приятным. Уютно устраиваюсь с ним на диване, кладу голову на мужскую грудь. Под щекой ощущаю мягкую ткань его рубашки, слышу ровное биение сердца.

Он обнимает меня, включает фильм. Но вместо того, чтобы следить за сюжетом, я уплываю в собственные мысли.

Сегодня я узнала кое-что о моем Алмазе.

Оказывается, и у него есть пробоина в броне. Ткни туда пальцем — и попадешь в незаживающую рану, которую он прячет от всего мира под маской успешности и уверенности.