Тоня

Я превозмогаю слабость, снова открываю глаза и натыкаюсь на внимательный взгляд Алмаза.

В палате полумрак, только ночник у изголовья бросает мягкий желтоватый свет. Пахнет больничной стерильностью и каким-то лекарством — то ли йодом, то ли спиртом.

Алмаз явно обеспокоен, его черные глаза не отрываются от моего лица, изучают каждую черточку, словно проверяют, все ли со мной в порядке.

Пытаюсь привстать на больничной койке. Но он моментально меня останавливает, его ладонь мягко, но настойчиво прижимает меня к постели:

— Лежи, отдыхай, тебе нужны силы. Ни о чем не волнуйся…

Снова опускаю голову на подушку. Чувствую, как по телу разливается слабость, но уже не такая острая, как несколько часов назад.

Жду, что он сядет обратно в кресло, но Алмаз так и остается на коленях у моей кровати. Нежно гладит мою руку — его пальцы теплые, чуть шершавые.

Такое отношение совсем не походит на то, как он обычно со мной себя ведет. Всегда деловой и собранный, с непроницаемым выражением лица, сейчас он как будто открылся для меня с новой стороны, показал что-то настоящее, живое.

— Извини, пожалуйста, что так вышло, — шепчу я, чувствуя, как к горлу подступает комок.

Мне хочется плакать, вспоминая весь тот шок, что испытала в проклятой каморке. Ту резкую боль в животе, которая меня так напугала, — словно что-то разрывалось внутри. И удар в висок…

Алмаз качает головой, его лицо мгновенно темнеет:

— Что ты, Тонечка, тебе не за что извиняться.

То, как он произносит мое имя, удивляет еще больше. Он делает это нежно, даже как-то… не могу подобрать слова, благоговейно, что ли?

— Это я прошу прощения за то, что допустил такое, — продолжает он, и в голосе появляются металлические нотки. — Я не должен был оставлять этого поганца в фирме, надо было уволить его в тот же день и оградить тебя от него. Как только узнал, что он неадекватно себя ведет по отношению к тебе.

Алмаз сжимает руку в кулак. Чувствую, как напрягается его тело.

Переживает за меня, причем искренне, винит в случившемся себя.

Мне приятно и странно слушать его слова, ведь уж кто-кто, а он точно не виноват в том, что я паршиво разбираюсь в людях. А это именно так, раз я умудрилась выйти замуж за Диму.

— Этот прыщ на ровном месте больше к тебе не приблизится, я обещаю, — говорит Алмаз. — На пушечный выстрел не подойдет… Но скажи мне, милая, за каким чертом ты ушла из приемной сегодня днем? Я же тебе сказал, что сам отвезу пообедать. Ты отказалась, а потом сбежала. Зачем?

Что мне ему сказать?

Как я, конченая неудачница, решила поразить его красным бельем, которое теперь валяется в той подсобке? Или кто-то уже подобрал, наверное. Представляю, как завтра весь офис будет обсуждать найденный кружевной комплект.

Стыд-то какой…

Алмаз явно ждет ответа, буравит меня требовательным взглядом, хмурит брови. Очевидно, что не отстанет, пока не добьется правды.

— Я… Мне нужно было кое-что купить, — мямлю, пряча взгляд.

— Почему ты не обратилась ко мне? — Его голос становится жестче. — Я бы отвез тебя в магазин по пути домой, и мы все купили бы вместе. Зачем тебе, беременной, бегать сломя голову по коридорам? Я же видел по камере, с какой скоростью ты шла. Что такого важного могло быть в той покупке, объясни мне детально.

О какую речь выдал. Прямо допрос какой-то, а не разговор. Босс проснулся, не иначе.

Отчего-то мне дико стыдно признаваться ему. Как можно сказать мужчине, что ты покупала сексуальное белье специально для него? Это же… неприлично как-то.

Пытаюсь уйти от ответа:

— Кое-что важное, личное. Я бы не хотела это обсуждать.

— Милая Тоня, — его голос становится мягче, но настойчивость никуда не девается, — мы скоро поженимся, и между нами не может быть никаких секретов, стеснений и прочего. Или… — Его глаза вдруг сужаются. — Ты покупала что-то противозаконное? Если это так, то…

Эдак он мне сейчас припишет какую-нибудь статью, с него станется.

— Белье, — выпаливаю я, не выдержав его пристального взгляда.

— Тоня, — он явно не понимает, — ты работаешь в фирме, торгующей бельем. За каким чертом тебе понадобилось идти куда-то еще, что-то заказывать…

Тут-то я и понимаю, что полумерой не обойдешься. Придется выкладывать все как есть.

— Я не хотела, чтобы мои покупки обсуждали коллеги. Но мне хотелось выполнить твой приказ…

— Приказ? — Брови Алмаза взлетают к волосам.

— Ну, ты вчера так резко мне сказал про совместную ночь и белье, — бормочу я, уткнувшись взглядом в одеяло. — Точнее, что хочешь видеть меня красивой. Я дико нервничала из-за этого, переживала, вот и…

— Ясно, — чеканит он.

В палате повисает тягучая пауза. Слышно только, как тикают настенные часы да где-то в коридоре скрипят каталки. Алмаз молчит, о чем-то думает, лицо непроницаемое.

— Тоня, — произносит он мягко, почти нежно, — если бы я знал, что ты так дико нервничаешь из-за простого секса, то вообще не поднимал бы этой темы.

Он берет мою руку свои, согревает ладонями:

— Слушай меня внимательно. Если тебе нужно время — у тебя есть сколько угодно времени. Если будет нужно, я готов терпеть хоть до родов. Важнее, чтобы ты чувствовала себя комфортно, чтобы была здоровой, и ребеночек был здоров. А если вдруг тебе захочется красивого белья или чего-то еще, то я сам тебя отвезу и все куплю. В самые дорогие бутики, к лучшим консультантам. Только не нервничай больше из-за таких глупостей, хорошо?

Я не знаю почему, но именно в этот момент окончательно успокаиваюсь.

Может быть, дело в его голосе — таком искреннем, заботливом. Или в том, как он смотрит — без тени принуждения, только с пониманием.

Благодарно сжимаю его руку, чувствую, какая она сильная, надежная.

И млею, почувствовав его губы на своих пальцах.

Алмаз жарко дышит, целуя каждый палец по отдельности — сначала мизинец, потом безымянный, средний. Губы горячие, слегка влажные, прикосновения легкие, нежные. По моему телу мгновенно разливается непонятное томное ощущение.

Алмаз хрипло спрашивает, не отрывая губ от моей руки:

— Можно, пожалуйста, посмотрю…

Сдуру разрешаю:

— Можно.

Хотя понятия не имею, о чем он. В голове туман, от его поцелуев мысли путаются.

Но вскоре соображаю, что он имеет в виду мой живот.

Алмаз аккуратно стягивает с меня одеяло — движения медленные, осторожные, словно боится напугать.

Я одета в белую больничную ночнушку, которую мне выдали здесь: простой хлопок, ничего сексуального. Но даже через эту грубоватую ткань чувствую жар от его касания. Он кладет руку на мой живот поверх ткани, ведет вниз. От этого его движения аж дыхание сбивается.

— Только посмотрю, — продолжает Алмаз, глядя мне в глаза.

А потом вдруг ныряет рукой под ткань ночнушки, ведет по бедру вверх, задирает одежду. Пальцы скользят по коже живота, оставляя за собой огненные дорожки.

Замираю, позволяя ему это. Не могу ни пошевелиться, ни слова сказать.

Моя кожа покрывается мурашками, и он это чувствует, не может не чувствовать.

Через пару секунд он оголяет меня до самого пупка.

Живот пока плоский, там еще ничего не выпирает, но Алмаз смотрит на него неотрывно. Кладет руку на низ живота.

— Ты очень красивая, — хрипит он.

А потом вдруг тянется к моему телу и прикасается губами к месту чуть ниже пупка. Его дыхание щекочет кожу, губы горячие и влажные.

Только посмотрит он, как же.

На миг мне кажется, что Алмаз сейчас сунет руку мне в трусики. В животе что-то сжимается от этой мысли — то ли страх, то ли предвкушение.

Но он больше ничего не делает… Только продолжает целовать мою кожу, оставляя на ней обжигающие следы своих губ.

В этот момент я понимаю, что он ко мне сильно неравнодушен. Я ему нравлюсь, привлекаю. Понять бы только, чем.