Тоня

Алмаз Акопович смотрит на меня нечитаемым взглядом. В нем нет ни капли сочувствия, ни намека на жалость — только какая-то непроницаемая глубина, в которой я не могу разглядеть даже отблеска его мыслей.

Потом он протягивает руку к счету.

Я замираю на своем стуле не дыша, наблюдаю за тем, как он смотрит на цифры.

В этот момент я готова провалиться сквозь землю от того, что не в состоянии его оплатить.

Но Алмаз Акопович ничего и не спрашивает у меня. Он со спокойным, даже скучающим видом достает бумажник из крокодиловой кожи. Вытаскивает черную карточку и небрежным жестом подзывает официанта:

— Принесите терминал.

В его голосе звучит привычная властность. Тон такой, что официант подлетает мгновенно, словно ужаленный. Терминал появляется на столе через секунды.

— Без ПИН-кода, — бросает Алмаз Акопович, даже не глядя на экран.

Карточка прикасается к считывателю.

Раздается негромкий писк.

Готово.

Я сижу и чувствую, как щеки пылают. Стыдно до ужаса, в то же время меня накрывает волной облегчения.

— Уберите все, — кивает он на мою нетронутую тарелку и пустую посуду от Димы. — И принесите девушке шоколадный чизкейк.

При этом он поворачивается ко мне, и во взгляде мелькает что-то почти теплое:

— Ты же любишь?

Я моргаю от неожиданности. Люблю, да. Шоколадный чизкейк — мое любимое лакомство. Но откуда ему это известно? Мы ведь даже не общались до вчерашнего дня…

— Да, — шепчу растерянно.

Официант с поразительной скоростью убирает со стола, оставляя только мою чашку с кофе.

Алмаз Акопович так же аккуратно и без эмоций убирает оплаченный чек в кошелек.

Молчание. Тягучее, долгое, напряженное.

Я ощущаю каждую секунду этой паузы всеми нервными окончаниями.

Шеф продолжает буравить меня фирменным нечитаемым взглядом. В его черных глазах потеряться можно — там целая вселенная, темная и загадочная, для меня совершенно недоступная. Хочется отвести взгляд, но не получается. Словно он держит меня, гипнотизирует.

Официант возвращается с небольшой тарелкой, на которой красуется идеальный треугольник шоколадного чизкейка. Сверху — глазурь цвета горького шоколада, сбоку — ягоды малины и веточка мяты.

— Попробуй, Тоня, — говорит Алмаз Акопович мягко. — Сладкое помогает справиться со стрессом.

Как послушная обезьянка, беру вилку, отламываю кусочек, кладу в рот.

На языке взрывается невероятный вкус — нежный творожный крем смешивается с горчинкой шоколада и сладостью глазури. Закрываю глаза от удовольствия.

Лучший чизкейк в моей жизни.

Но следом накатывает горькая волна грусти.

Почему совершенно чужой мужчина заботится обо мне больше, чем собственный муж? Почему мои чувства волнуют его сильнее, чем человека, с которым я прожила целый год?

— Зачем вы это делаете, Алмаз Акопович? — выпаливаю внезапно, откладывая вилку.

Он чуть приподнимает бровь, и в уголках его губ мелькает едва заметная усмешка:

— Зачем заказал чизкейк? Угощать люблю.

— Я не о чизкейке, а в целом, — качаю головой. — Заботитесь… Можно этот счет просто вычесть из моего аванса, и…

— Нет, Тоня, — перебивает он вроде бы спокойно, но в голосе звучит сталь. — Забудь про счет, нет его. Тебе не нужно беспокоиться о подобных мелочах.

Он демонстративно показывает мне пустую кожаную папку из-под счета, словно фокусник, доказывающий, что в шляпе действительно пусто.

В этот момент меня пронизывает острое чувство благодарности. Горячая волна поднимается откуда-то из груди, подступает к горлу. Но чувство это смешивается с горькой, едкой обидой на мужа, который поставил меня в такое унизительное положение.

Абсолютно посторонний мужчина заботится, а он… А он даже не подумал спросить, есть ли у меня деньги на обед, который сам же и предложил.

И тут меня прорывает на очередную откровенность, как будто вчерашних излияний было мало:

— Знаете, Алмаз Акопович, я ведь у мамы очень поздно появилась. — Голос дрожит, но я не могу остановиться. — Она сделала аборт лет в двадцать, по глупости и безденежью. Потом вышла замуж, очень долго пыталась забеременеть, и ничего-то у нее не получалось. Она страшно жалела о том аборте. Из-за отсутствия детей развелась с мужем. А в сорок, когда все надежды были потеряны, абсолютно случайно забеременела мной. Растила одна и часто повторяла: «Вот не сделай я глупость, была бы у тебя взрослая сестра или брат». Не простила она себя, до сих пор чувствует вину за тот свой поступок.

Я на миг прерываюсь, делаю глоток кофе.

Алмаз Акопович слушает на удивление внимательно, не перебивая, как будто ему вправду интересно.

И я продолжаю:

— Сейчас, конечно же, другие врачи, другая аппаратура, и все проходит по-другому, не так, как это было у моей мамы в двадцать лет. Но я все равно никогда не сделала бы аборт, потому что знаю, к чему это может привести. Это душу съедает! И я очень хотела ребенка. Мечтала о нем… Дима ведь все это знает. Я ему все рассказывала, и не раз. Не понимаю, почему он так жестоко…

Не могу договорить. Ком в горле мешает дышать.

Алмаз Акопович молчит несколько секунд, потом произносит тихо, но в его голосе слышится что-то опасное:

— Хочешь, я его уволю с волчьим билетом? Раздавлю, как букашку… За каждую твою слезинку.

От его тона мурашки бегут по коже.

В этих словах нет ни капли пустой угрозы. Он действительно может это сделать. И сделает, если я попрошу.

— Чего вы хотите от меня, Алмаз Акопович? — шепчу, глядя ему прямо в глаза.

Он не отводит взгляда.

Секунда, другая.

В ресторане звучит тихая музыка, звон посуды где-то вдалеке. А между нами — тишина: напряженная, наэлектризованная.

— Предложение все то же, Тоня.

Сердце делает кувырок.

— Замуж за вас?

— Да.

И так он произносит это «да» — медленно, весомо, будто каждая буква имеет особый смысл, — что у меня кожа вибрирует.

— Зачем я вам? — выдавливаю из себя.

— Я вроде бы вчера все доходчиво объяснил.

— Вы не объяснили ничего, — качаю головой. — Я не понимаю, зачем вам нужна чужая женщина с ребенком под сердцем?

Его глаза темнеют еще больше, если это вообще возможно. Он наклоняется ко мне через стол, и я ощущаю легкий аромат его парфюма — что-то древесное, мужественное.

— Согласишься, и я все тебе расскажу, — говорит он вкрадчиво.