Тоня

С каким важным видом Дима заводит меня в зал ресторана, это надо видеть. Будто повторил подвиг Геракла, не меньше.

Он расправляет плечи, придерживает мне дверь, кивает хостес с видом хозяина жизни.

— Столик на двоих, забронированный на фамилию Рудковского, — важно сообщает он девушке в строгом костюме.

— Конечно, проходите, пожалуйста. — Она ведет нас через практически пустой зал.

«Ампир» — не то место, где любой желающий может позволить себе обед.

Дима идет рядом и шепчет мне на ухо с гордостью в голосе:

— Представляешь, еще в девять утра позвонил, чтобы забронировать. Хотел, чтобы все было идеально для нашего разговора.

Хмыкаю про себя. Как трогательно, в девять утра, значит. Наверняка сразу после того, как узнал про то, что меня довез до работы генеральный. Какое совпадение.

Нас усаживают за уютный столик у панорамного окна.

За стеклом шумит центральная улица, снуют машины, спешат прохожие. А здесь тихо, вкусно пахнет какими-то изысканными специями. Хрустальная люстра над головой переливается тысячей бликов.

— Заказывай все, что хочешь, не стесняйся, — великодушно разрешает Дима, раскрывая меню в кожаном переплете.

— С чего такая щедрость? — не могу удержаться от колкости.

— Могу же я побаловать свою жену… — Он смотрит на меня с обаятельной улыбкой.

Ага, конечно. На краю развода решил побаловать. Лучше бы он вчера побаловал меня тем, что поставил бы свою маму на место.

Собственно, я не есть сюда пришла. Совсем.

Цели у меня гораздо значительнее.

Но назло бывшему супругу беру и заказываю драники с семгой. Не пробовала их тут никогда, но наверняка ведь вкусные?

— И большой латте, пожалуйста, — прошу официанта, молодого парня в безупречно белой рубашке.

Дима тоже не стесняется:

— Мне, пожалуйста, говяжьи медальоны с овощами, салат цезарь и, пожалуй, крафтовый лимонад.

Однако, мой благоверный решил гульнуть. Внезапно мои драники уже не кажутся таким уж мотовством.

Пока официант несет заказ, я чувствую, как нарастает напряжение.

Дима барабанит пальцами по столу, я кручу в руках салфетку.

Тихо играет классическая музыка, которая совсем не помогает расслабиться.

— Дима, я… — решаюсь на разговор.

— Ты не представляешь, как я волновался всю ночь, — перебивает он. — Как подумал, что ты вправду подашь на развод, так сердце знаешь как в груди екнуло? Тоня, ты мне очень нужна! Ты даже не представляешь как, без тебя мне край… Я ж люблю тебя, глупая…

Он говорит это с таким чувством, эмоциями, что поневоле хочется верить. Будто он вправду за ночь все осознал.

Дима снова открывает рот, будто хочет продолжить признания в любви, и замирает, так ничего и не сказав. Внезапно так, и мне становится очевидно, что его что-то конкретно сбило с мысли.

В этот момент я замечаю, что он смотрит куда-то в сторону, точнее мне за спину. В его глазах мелькает что-то похожее на раздражение вперемешку с опаской. Хмурю брови, оборачиваюсь и неожиданно замечаю, как к центральному столику шагает широким уверенным шагом наш директор.

Алмаз Акопович.

Он с невозмутимым видом садится таким образом, чтобы иметь возможность наблюдать нас как на ладони. Достает ноутбук из кожаного портфеля, усаживается поудобнее и подзывает официанта легким жестом руки.

Мое сердце делает кульбит. Зачем он здесь?

— Сейчас тоже будешь говорить, что у вас с ним ничего не было? — шипит на меня Дима так тихо, что его слова едва долетают через стол.

На его лице проступают красные пятна, даже жилка на виске дергается.

— А я при чем? — отвечаю тоже шепотом, стараясь не привлекать внимание. — Я, что ли, его в этот ресторан звала? Или я контролирую его места для обеда? Не неси бред, Дима!

— Если я узнаю, что у вас что-то было, я… — Он сжимает кулаки.

— И что ты сделаешь? — перебиваю его усталым голосом. — Откажешься от нашего ребенка и велишь мне съезжать? Так ты уже…

— Тоня, я вчера погорячился, мать погорячилась, ты погорячилась. Давай уже успокоимся… — Он пытается взять мою руку, но я отдергиваю ее.

— Объясни мне, в чем погорячилась я? Поставь себя на мое место… — Смотрю ему прямо в глаза и вижу, как он отводит взгляд.

— Я только этим и занимаюсь последние сутки, Тоня. Ставлю себя на твое место. И с этой позиции говорю: хватит дурить. — Он наклоняется ближе. — Сегодня я заберу тебя с работы, и мы поедем домой. Там все спокойно обсудим в приватной обстановке. Давай просто помиримся, и…

— Ты согласен на ребенка, продажу машины и переезд от мамы? — строго спрашиваю я.

Дима аж закашливается от моих слов. Видно, такого предложения никак не ожидал.

Он начинает активно возмущаться:

— Тоня, не неси чушь! Зачем машину-то продавать… Тем более от матери переезжать. Я не вижу никакого смысла…

Он хватается за стакан с водой, делает большой глоток, а потом выдает:

— По крайней мере, еще пару месяцев мы можем спокойно подумать, а там уж как-то рассосется…

Моя челюсть падает:

— Что рассосется? Ребенок?

— Ну не утрируй, я ж в общих чертах…

— Ах, ты в общих чертах… В таком случае я не хочу мириться. И тем более возвращаться в квартиру твоей матери! — Я отчеканиваю каждое слово.

— А зачем ты тогда вообще пошла со мной обедать? — В его голосе звучит растерянность и обида.

Будто он уже жалеет, что пригласил.

Именно в этот момент официант приносит наш заказ. Ставит передо мной тарелку с золотистыми драниками, украшенными тонкими ломтиками семги и веточкой укропа. Пахнет божественно, чего уж там. Диме подают его медальоны.

Вроде бы все хорошо, красиво, но мне это все отчего-то кажется пиром во время чумы.

— Я надеюсь, ты сейчас поступишь по-мужски, — говорю, разрезая драник вилкой. — Позавчера я оплатила все кредиты, и у меня на карточке денег кот наплакал. Мне нужны деньги на первое время, и…

Дима смеется. Тихо, но очень противно.

Отвечает с деланой веселостью:

— Ты сейчас прикалываешься надо мной, Тоня? То есть ты собралась от меня уходить, и я еще должен выдать тебе на это денег?

Со стороны оно может так и казаться, но у нас другая ситуация.

— Но я ведь платила кредиты для обустройства квартиры твоей матери. Твоей, Дим!

— Ни хрена я тебе не дам, поняла? — шипит он тихо.

При этом как ни в чем не бывало берется за вилку и с аппетитом ест.

Будто его вообще не трогает тема нашей беседы.

А я и кусочка проглотить не могу.

Тихо начинаю закипать:

— То есть пока я обустраивала тебе быт, покупала продукты, помогала с ремонтом, все было окей, да, Дим? А теперь, когда я больше не смогу этого делать по причине беременности, нужно меня выпотрошить, чтобы и дальше вкалывала, вкладывала в семейный бюджет всю зарплату до копейки и не мяукала?

— Вот только не надо мне сейчас строить тут из себя деву Марию. — Он агрессивно орудует ножом и вилкой, режет мясо на мелкие кусочки. — Ты жила в этой квартире, между прочим, и за это ты не платила ни копейки…

— Съем квартиры обошелся бы мне значительно дешевле того ремонта, продуктов и прочего! — отвечаю, и чувствую, что готова лопнуть от несправедливости.

— Ну так снимай, какие проблемы! — он пожимает плечами с показным равнодушием.

И продолжает есть.

Пока я собираюсь с духом продолжить спор, Дима меня огорошивает:

— Вижу, ты не настроена на конструктивный разговор. Я подожду, пока ты успокоишься, созреешь. Потом и поговорим.

Он вытирает губы белой салфеткой, швыряет ее на абсолютно пустую тарелку. Когда только успел все сожрать, непонятно — я же моргнуть не успела! А потом встает, расправляет пиджак и направляется к выходу, даже не оглядываясь.

Сижу, как дурочка, хлопаю ресницами, наблюдаю за его уходом.

И это мой муж? Тот самый, с которым я делила постель, кому готовила еду, обнимала, поддерживала. Все свои ресурсы ему отдала. Мои силы, мою энергию, любовь…

Он ведь даже не спросил, где я ночевала этой ночью. Его это не волновало разве? Только лишь не была ли я с шефом… Ужинала ли я, завтракала ли, были ли у меня вообще деньги на это. Он ведь меня сейчас на тотальное безденежье обрек! Выбор дал — или возвращайся, или бомжуй, ведь пойти-то мне некуда.

Разве так поступают с любимыми? Он вообще меня любил? Хоть когда-то, хоть в самом начале…

От неожиданности до меня даже не сразу доходит, что он ушел, не заплатив.

Я нервно пригубляю кофе, даже вкуса от расстройства не чувствую.

— Простите, счет. — Внезапно появляется официант с кожаной папкой в руках. — По вашему желанию можно перевести чаевые по кьюар-коду.

Оставляет папку на столе и уходит.

Открываю ее дрожащими пальцами. Цифры прыгают перед глазами. Пять тысяч рублей. А у меня на карте три с небольшим. Какие там нафиг чаевые…

Осознав всю кошмарность ситуации, я нервно сглатываю.

Я ведь сказала Диме, что у меня практически нет денег. Он ведь понимал, что мне может не хватить… Ему все равно было?

Тут-то до меня и доходит — это он писал то сообщение. Не его мама! Он.

А потом, видно, подумал, что не хочет лишаться такой удобной жены, и решил попытаться еще раз меня прогнуть. Сломать, заставить сделать, как он хочет.

Впрочем, его мотивы сейчас не важны.

На первый план выходит другая проблема.

Мне нечем заплатить по счету. Нечем! И владельцев этого ресторана вряд ли будет волновать, что мой заказ не составлял и трети стоимости того, что значится в ценнике.

Диме мало было меня раздавить катком, он еще и попрыгал на том, что осталось.

Это ж насколько мало мое человеческое достоинство для него значит?

И что мне говорить сейчас официанту? Представляю, как он на меня посмотрит…

Сначала краснею до корней волос, потом бледнею так, что, наверное, становлюсь похожа на привидение. Сердце колотится где-то в горле, ладони становятся влажными.

И икаю от неожиданности, когда место Димы напротив меня занимает Алмаз Акопович.