Гарриет

— Внизу есть трещина. Видишь? Вот здесь.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки и делаю вид, что заинтересованно разглядываю крошечную трещинку на нижнем углу музыкальной шкатулки, которую продала на прошлой неделе. Эта вещь — одна из моих любимых. Позолоченная клетка с певчей птицей в центре, оплетённая цветущими лианами. Я так радовалась, что продала её человеку, который хотел подарить её кому-то близкому. Потратила на упаковку много времени.

Я взяла ту самую, «хорошую» упаковочную бумагу. Завила ленточки.

Теперь ни ленточек, ни тонкой золотистой бумаги. В воображении мой труд лежит комком в мусорном ведре, и во внутренней стороне груди облизывается раздражение. Даю ему пару секунд, потом глубоко вздыхаю и заталкиваю досаду подальше.

Это всего лишь бумага. Всего лишь лента. Всё это легко заменить.

Женщина в лосинах «Лулулемон» переворачивает шкатулку на бок и снова и снова тычет пальцем в трещинку размером с булавочную головку.

— Я не могу подарить сестре сломанную музыкальную шкатулку на Рождество, — говорит она. — Не верю, что вы вообще продаёте сломанные музыкальные шкатулки.

— Она не сломана, — объясняю я. Осторожно поворачиваю шкатулку в руках и завожу механизм в основании. Птица начинает кружиться, и льётся чудесная, переливчатая мелодия. — Видите? Музыка играет.

Женщина игнорирует мелодию, снова заваливая шкатулку на бок. Та глухо стукается о прилавок, и я так сильно сжимаю челюсти, что зубы щёлкают. Она обращается с ней небрежно.

— Но тут трещина, — повторяет она.

— Да, но…

— Тут трещина, — снова говорит она, замедляясь и тщательно выговаривая каждый слог так, как будто я не услышала этого первые сорок семь раз. Раздражение расползается от груди к щекам, лицо вспыхивает. Желание извиниться подступает к горлу, но я его глотаю. Она прищуривается. — Трещина значит, что вещь сломана.

Трещина не значит, что вещь сломана. Трещина значит, что она десятилетиями делала то, для чего создана. Трещина значит, что сотни рук держали её… слушали, как поёт эта маленькая птица. Трещина значит, что она единственная в своём роде. Не похожа ни на одну другую.

Трещина значит, что она особенная.

Одного крошечного изъяна достаточно, чтобы эта женщина тут же от неё отказалась.

Подтягиваю шкатулку ближе и душу ту часть себя, которая хочет спорить. Я сегодня устала, и никакой навороченный кофе из кафе через дорогу не приводит меня в чувство. Ночью мне снились странные сны. Красивый мужчина в старой выцветшей фланелевой рубашке. Хмурое лицо и протянутая ко мне рука.

Вот что бывает, когда засыпаешь в сиянии рождественской ёлки после того, как влила в себя полкоробки просроченного мятного чая. Я проснулась на диване, с волосами во рту, с включённым «Белым Рождеством», каким-то чудом всё ещё идущим по телевизору, и ни следа мужчины, который утверждал, что он призрак.

На всякий случай я проверила защёлки на окнах.

— Что вы хотите, чтобы я сделала с трещиной? — спрашиваю я.

Я-то знаю, чего хочу. Хочу нажать паузу на всём дне и снова лечь спать. Чувствую себя так, будто в каждом разговоре отстаю на два шага, и это меня бесит.

— Ну, я бы хотела другую шкатулку, — говорит она всё тем же тоном, словно я туго соображаю. — Без трещины.

— У меня нет другой такой шкатулки. Это антикварный магазин. Здесь всё в единственном экземпляре, — отвечаю я, хмурясь.

Уникальное и настоящее, лично мной выловленное на онлайн-аукционах, распродажах имуществ и в скидочных отделах «Гудвилл» по всему штату — так же, как раньше делала тётя Матильда. Всё детство я носилась вверх-вниз по этим тесным рядам, пока родители занимались делами в Капитолии. Тогда всё казалось волшебным. Ожерелья и кольца размером с мою ладонь с блестящими цветными камнями. Музыкальные шкатулки и тарелки с нарисованными лошадьми. Плетёные корзины и хрустальные бокалы, «рассыпающие» радугу по потолку. Тётя Матильда любила говорить, что войти в «Воронье гнездо» — как шагнуть внутрь сундука с сокровищами.

Это место всё ещё хранит ту самую магию, но сегодня мне трудно её почувствовать. Не люблю, когда сюда заходят и обращаются со всем, как с забавными сувенирчиками.

И я до сих пор не успела выставить свои ёлки.

Хмурость на лице женщины становится очевиднее.

— То есть вы хотите сказать, что у вас нет точно такой же шкатулки? Ни одной?

Именно это я и хочу сказать. Именно это я всё это время и говорю.

— У нас есть шкатулки. Другие шкатулки, — выбираю краткость. — Не точь-в-точь такие, но столь же особенные. Хотите, покажу остальной ассортимент? Уверена, у нас есть что-то…

— Я хочу вот эту, — она стучит по верхушке позолоченной клетки. — С птицей. Моя сестра заядлый бёрдвотчер⁴. Она обожает воробьёв.

Я смотрю на неё. Птица в клетке — вообще не воробей. Это голубка.

— Вы… хотите, я её вам снова упакую?

— Нет, я хочу такую же, только без повреждения у основания. Не верю, что мне приходится объяснять это вам уже в который раз.

И так по кругу. Интересно, не родственница ли она того мужчины, которому нужны были прикроватные тумбочки в разобранном виде.

— Давайте я просто верну вам деньги? — удар на себя всегда принять легче, чем лезть в драку, а уж за эту точно не стоит сражаться. Я поднимаю шкатулку. Честно говоря, я и так предпочла бы оставить её себе. — А потом я направлю вас в магазин в двух кварталах отсюда, там вам, возможно, больше повезёт.

Пара минут, и возврат оформлен, женщина уже вылетает из двери, а огромные очки сидят на самом кончике её вздёрнутого носа. Я поворачиваю заводной ключ на дне шкатулки и слушаю первые дрожащие ноты, пока дверь захлопывается за ней.

— Ты же не сломана, правда? Просто чуть-чуть повреждена, — я веду пальцем по крошечной трещинке внизу. — Ничего страшного. Это её потеря.

Я ставлю шкатулку и закрываю глаза, вдавливая костяшки пальцев в середину груди. Там сидит ноющая боль, от которой мне никак не удаётся избавиться, как бы я ни старалась.

Может, тот странный сон прошлой ночью был чем-то вроде пророчества. Зеркалом, поднесённым к моему сознанию. Может, я правда принимала плохие решения. Может, я и правда плохой человек.

— Ну, и стерва же она.

Саша, моя управляющая, выныривает из-за стеллажей, как дымок. Я вздрагиваю, и она смотрит на меня с прищуром.

— Что это ты дёргаешься?

— Кроме как из-за твоих подкрадываний, ты имеешь в виду?

Саша пожимает плечами.

— Ничего, — я убираю волосы с лица.

«Странные сны. Просроченный чай. Мужчина, который говорит, что он призрак, присланный преследовать меня в наказание за то, что я ужасный человек».

Она оценивающе на меня смотрит, протискиваясь за прилавок — на законное место. На место, где я её оставила двадцать пять минут назад, чтобы наконец-то заняться ёлками. На место, где её точно не было, когда в дверь вошла та стерва в лосинах.

— Можем добавить её в чёрный список, — говорит Саша.

— У нас нет чёрного списка, — отвечаю я, наблюдая, как она стучит по древнему кассовому аппарату.

Ногти покрыты облупившимся чёрным лаком, пальцы увешаны не подходящими друг другу кольцами. Её клубнично-русые волосы на фоне чёрного свитера светятся розовым, приглушённый свет витражной лампы над нами делает её почти мерцающей. Для человека, который выглядит так, будто его место — на верхушке капкейка, границы отстаивать она умеет безупречно.

Когда я вырасту, хочу быть как она.

— У нас ещё есть правило «товар возврату не подлежит», — напевает она. — Но это никогда не мешало тебе сдавать позиции.

Я делаю вид, что не слышу. По поводу возвратов мы с ней никогда не соглашались, как и по поводу чёрного списка. У нас с Сашей что-то вроде дуэта «добрый полицейский/злой полицейский». Я выполняю любое пожелание клиента, а Саша, только раздражается, просто смотрит в упор и ничего не отвечает.

— Ты куда делась? — спрашиваю я. — Я думала, ты осталась за прилавком.

Она подталкивает очки повыше на нос.

— Я почувствовала «Victoria's Secret Love Spell», когда она открыла дверь. Я понадобилась на складе.

— Кому ты понадобилась на складе?

Мы вдвоём во всём магазине.

— Я понадобилась себе на складе.

— То есть, — фыркаю я, — тебе понадобилось усесться в бескаркасном кресле в дальнем углу складского помещения, про которое ты думаешь, что я не знаю, и почитать, пока я разбиралась со сложной клиенткой.

— Да, — уголки её губ довольно поднимаются. — О-Ч-Е-В-И-Д-Н-О, что да.

Она нажимает ещё одну кнопку, и сверху кассы медленно выползает чек. Нам очень нужен апгрейд, но каждый раз, когда я слышу визгливый звонок выезжающего денежного ящика, мне кажется, что где-то рядом сквозь зубы ругается тётя Матильда. Скорбь по ней до сих пор ощущается тяжёлым камнем на груди. Я слишком сентиментальна, чтобы расстаться хоть с чем-то, что о ней.

Касса издаёт ещё один измученный стон. Я морщусь.

— Сможешь, сегодня собрать заказ для компании, которая занимается интерьерами?

Саша кивает, её тёмные глаза уже скользят по отчёту.

— Ага. Я уже загружаю паллеты. Всё должно быть готово к вечеру, к приезду грузовика.

— Отлично. Спасибо.

Может, я и позволяю клиентам вытирать об себя ноги, но эта же мягкость помогла мне заключить несколько контрактов с местными партнёрами, которые вытащили нас из десятилетнего долга. Впервые за долгое время «Воронье гнездо» приносит прибыль. Саша отрывает чек, уныло свисавший почти до пола, и складывает его в три аккуратных квадратика.

— Девчонкам подавай эстетику, — говорит она.

— А мы девчонок за это любим, — я слегка толкаю её бедром. — Не делай вид, будто сама не припрятала бронзовые подсвечники.

— Виновна, — хихикает Саша.

Она тянется под прилавок за планшетом на клипборде и маленьким пакетиком с ореховой смесью, который, должно быть, припрятала ещё на прошлой неделе.

— Ладно. Я буду на складе. Кричи, если понадоблюсь.

Я смотрю, как она петляет между стеллажами.

— А придёшь, если крикну?

— Ещё спрашиваешь, — отвечает она, растягивая слова по слогам, чтобы протянуть их песней.

Замедляет шаг около резного, тёмно-зелёного шкафа. Я вижу только макушку её ягодно-розовых волос.

— Не забывай держать оборону! — кричит она. — Перестань всем возвращать деньги и перестань позволять им переезжать тебя катком!

Я снова беру в руки шкатулку.

— Постараюсь.

Я не собираюсь держать слово. Люди всегда отмечали мою мягкость как слабость. Каждый раз, когда мне приходилось участвовать в дебатах в юршколе, я слышала одно и то же: «Слишком робкая». «Поддаётся внешнему давлению». «Сомнения снижают силу аргумента». От младшей из Йорков все всегда ждали большего, и это ожидание, по сути, тянется за мной всю жизнь. На бумаге у меня всегда получалось лучше.

Но в том, чтобы выбирать свои битвы, тоже есть сила. Я хорошо чувствую обстановку и умею подстраивать под неё ожидания. Это навык, который я довела до совершенства, вырастая в холодном доме с холодными родителями. Иногда лучше всего сделать себя как можно меньше, чтобы остаться незамеченной.

Даже если от этого у тебя разбивается сердце.

— Не могу представить, чтобы это относилось к тебе, — знакомый голос лениво раздаётся по ту сторону прилавка. — «Держать оборону»? — он цокает языком. — Не думал, что с этим у тебя проблемы.

Я так резко поднимаю голову, что шея протестующее хрустит. Это тот самый призрачный мужчина из моих снов, подпитаных мятой, сдобренных сотрясением. Он стоит по другую сторону кассы, держа в каждой руке по стакану кофе.

Вчера ночью я не могла толком разглядеть его лицо, но сейчас вижу всё.

Глаза — цвета полуночного неба. Густые ресницы. Нос чуть с горбинкой, будто его ломали не раз и не два. Полные губы, один уголок которых чуть поднимается. Тонкий белый шрам над левой бровью.

Если он и, правда, призрак, то чертовски красивый.

— Ты, — шепчу я.

— Я, — отзывается он.

Весёлое выражение делает морщинки у его глаз глубже.

В щетине у него на щеках появляются две ямочки.

«Блядь», — шепчет мой мозг.

Он ставит стакан кофе передо мной и облокачивается одной рукой о прилавок.

— Снова здравствуй, Гарриет.

На нём тёмно-зелёный, видавший виды лонгслив. У самого воротника — маленькая дырка. Я разглядываю её, лишь бы не встречаться с ним взглядом. В горле у него что-то дёргается, когда он сглатывает.

— Я думала, ты плод моего воображения, — шепчу я.

В ответ он расплывается в улыбке, и ямочки становятся ещё глубже.

«Или герой особенно неприличного сна».

Он выглядит как типичный мужчина с тех старых обложек любовных романов. Таких, какие тётя Матильда держала неровной стопкой на тумбочке. Сильный. Чуть грубоватый, обточенный жизнью.

Ямочки — просто нечестное и, честно говоря, совершенно лишнее дополнение.

— Нет, — он явно чеканит конец слова и пододвигает ко мне стакан с кофе. — Держи. Я принёс тебе.

— Я снова упала с лестницы? Выпила «Найквил»?

Однажды я переборщила с лекарством от простуды и видела на подоконнике танцующих сусликов. Пыталась вызвать дезинсектора. Уверена, это голосовое до сих пор живёт в легендах. Наверняка её ставят на ориентации для новых сотрудников.

— Я в коме? — шепчу я.

— Нет. Ты не в коме.

Он смотрит на красивый витражный фонарь, свисающий между нами. Тётя Матильда выцепила его на распродаже имущества в Балтиморе, а потом ушла в загул, купив ещё штук шестнадцать. Они висят по всему магазину на разной, абсолютно случайной высоте.

— Хотя эти фонари висят довольно низко. Вполне возможно, что ты всё-таки врезалась головой в один из них.

— Я сплю? — снова щипаю внутреннюю сторону запястья. — Я приняла что-то галлюциногенное?

— Ты в сознании и невредима, — он хмурится на красный след у меня на коже, затем поднимает стакан с прилавка и болтает им у меня перед лицом. — Пей кофе.

Я подозрительно смотрю на картонный стаканчик.

— Это мятно-шоколадный мокко, а не мышьяк, — он чуть трясёт им. — Пей.

— Я не уверена, что стоит брать странные напитки от странных мужчин.

Он ставит стакан обратно и меняет его на свой.

— Тогда возьми мой.

— Ты пьёшь кофе?

Он подносит мятный мокко к губам и делает глоток. Плечи подскакивают к ушам, когда он с усилием его проглатывает.

— С трудом могу назвать это кофе.

— Но ты же говоришь… ты призрак?

Синие глаза скользят к моим.

— Да. Приятно видеть, что ты всё-таки помнишь наш разговор.

— Призраки пьют кофе?

Одна тёмная бровь взлетает вверх.

— Это то, на чём ты решила зациклиться?

Я киваю. Либо так, либо пересматривать всё, что я когда-либо знала. Не уверена, что мой мозг сейчас способен спорить со вселенной.

Он чешет затылок, затем проводит ладонью по линии челюсти. Я слышу, как щетина шуршит. Это ночной звук — ему самое место вперемешку с шорохом простыней и шёпотом в темноте. Ветер за окнами и руки, скользящие по тёплой ото сна коже.

Я так сильно щипаю запястье, что втягиваю воздух сквозь зубы.

Вот что со мной бывает, когда я толком не сплю. Мозг начинает бродить по переулкам, в которых ему делать абсолютно нечего. Я начинаю думать неприличные вещи о призраках.

— Я пью кофе. Ем еду, — мой призрак говорит медленно, не замечая, как у меня развивается внутренняя деградация. — Сплю в кровати и состою в довольно бурном романе с тамалес. Мне не нужно ничего этого делать, чтобы существовать как дух, но старые привычки трудно искоренить.

— Привычки с тех пор… как ты был человеком?

— Да.

— Потому что ты призрак.

— Да, — повторяет он, уже явно изматываясь. — Потому что я призрак.

— М-м.

Его глаза сужаются.

— Ты сказала, что поверишь мне, если я вернусь.

— Да, ну, я ещё думала, что ты воображаемый человек. Сделки, заключённые во сне, не считаются.

— Это был не сон.

— Похоже, что нет.

После короткой паузы я тянусь к стаканчику, который сейчас не в его руках, и делаю глоток. Обычный чёрный кофе от Полы, без топпингов. На вкус — ужас.

— Хочешь забрать свой мятный мокко обратно? — спрашивает он, голосом, в котором гораздо больше самодовольства, чем у любого мужчины — живого или мёртвого — должно иметься по закону.

— Хм, да, пожалуйста, — я практически швыряю ему его стакан и двумя руками хватаюсь за другой. Пью из него как жадный маленький гоблин. Идеальный баланс сладкого и насыщенного, шоколад и мята взрываются у меня на языке.

Он опирается локтями о прилавок, прислоняясь к нему спиной. Сплошная вытянутая линия, рукава закатаны до предплечий. Кисти исполосованы шрамами. Тонкие белые полоски пересекают костяшки.

— Лучше? — спрашивает он.

— Этот кофе значительно лучше, спасибо, — моя жизнь, с другой стороны, продолжает кувыркаться вниз по спирали.

— Превосходно. Тогда обсудим всё остальное?

— Смело предполагаешь, что я вообще понимаю, что это за «всё остальное», — бормочу я.

Набравшись храбрости и старательно заглушив десять тысяч вопросов, мечущихся в голове, я откидываю волосы за плечи, пара упрямых прядей цепляется за горловину свитера. Пытаюсь собрать их руками, тщетно пытаясь укротить весь этот хаос.

Сегодня они особенно неуправляемые, сухой зимний воздух напитал их статикой. Иногда я пытаюсь спрятать их под шапкой-бини или усмирить косой, но, после беспокойной ночи, сил ни на что такое не осталось. Теперь мои волосы выражают протест за нас двоих, наверняка топорщась над головой, как морское чудовище. Могу поспорить, выгляжу, как Медуза Горгона.

С тяжёлым вздохом я опускаю руки. Есть дела поважнее, чем состояние моих волос. Например, самопровозглашённый призрак напротив и его, так называемый суд над моей душой. Я внимательно его рассматриваю. Ничего особенного.

— Саша здесь, — неожиданно для себя говорю я.

Он с явной неохотой отрывает взгляд от моих волос и переводит его на лицо:

— Кто?

— Моя управляющая магазином. Она здесь. Если она выйдет, увидит, как я разговариваю в пустоту, и, скорее всего, заселит меня в какой-нибудь «особый спа-центр».

Он прячет улыбку за крышечкой своего моторного масла, замаскированного под кофе.

— Люди меня видят, Гарриет.

— Правда?

— Видят, — кивает он, — но не запоминают. Призраки скользят воспоминанием по краю сознания.

— Ага, конечно, — фыркаю я.

Звук вырывается сам, без разрешения и обдумывания.

Его синие глаза остро вспыхивают, любопытство становится насыщенно-кобальтовым.

— Это ещё что значит?

Я неопределённо машу рукой в его сторону, чувствую, как щеки пылают. Щетина. Челюсть. Волосы. Эти… предплечья. Почти-усы. Не думала, что это меня зацепит, но вот мы здесь.

— Хочешь сказать, люди тебя не замечают?

Уголок его рта поднимается. Почти столь же разрушительное зрелище, как ямочки.

— Флирт не принесёт тебе поблажек, Гарриет.

— Я не флиртую, — сообщаю я крышке своего стакана.

В уголках его глаз собираются лучики морщинок.

— Не флиртую.

— Ладно, хорошо, — он смеётся. Делает ещё один долгий глоток кофе, потом чешет челюсть. Взгляд становится задумчивым. — У тебя бывали мурашки по коже без причины? Что сидишь в комнате и чувствуешь, будто кто-то есть рядом?

Дыхание перехватывает. Иногда, когда я одна в магазине, я готова поклясться, что слышу в дальнем углу тихий голос, напевающий припев «I'll Be Home for Christmas». Половицы скрипят в знакомом до боли ритме шагов, и я жду, что тётя Матильда выйдет из-за стеллажа с колокольчиком или тарелочкой для колец, гордо демонстрируя свою новую находку.

— Иногда, — хриплю я.

Он снова отпивает кофе.

— Скорее всего, где-то рядом призрак. Ты чувствуешь, даже если не понимаешь. Дети обычно воспринимают это лучше, чем взрослые, — он делает паузу и наклоняет голову набок, задумавшись. Это до боли человеческий жест. Совершенно искренний. — И кошки, — добавляет он с лёгкой улыбкой.

— Кошки?

— Кошки всегда знают, когда рядом призрак, — кивает он.

— Здесь… ты можешь сказать, есть ли тут другой призрак? Прямо сейчас?

— В твоём магазине? — хмурится он.

Я киваю, почти не решаясь дышать. Он быстро оглядывается, взгляд скользит по дальнему углу, даже не задерживаясь. Моя надежда трепыхается и гаснет.

— Нет, — медленно говорит он. Его взгляд возвращается к моему. — Нет, здесь больше никого нет.

— Всё в порядке, — быстро говорю я, хотя он и не думает извиняться. Он смотрит на меня, словно ждёт объяснений, но я не хочу расковыривать эту конкретную боль. — У меня есть другой вопрос.

Он выдыхает, уголки губ чуть поднимаются.

— Разумеется.

— У тебя есть имя или ты предпочитаешь свой… титул?

На лбу у него появляется складка, он не понимает.

— Имя, — медленно повторяю я. — У тебя же точно есть имя.

А может, и нет. Откуда мне знать? Мой мозг всё ещё тащится где-то в четырнадцати километрах позади, глядя на всю ситуацию с плохо скрываемым скепсисом.

Призрак прошлого Рождества. Преследует меня.

Между его бровями проступает морщинка.

— Я ещё не назывался?

Я мотаю головой.

— Прошу прощения, — он выпрямляется во весь рост, всего на десяток сантиметров выше меня, но каким-то образом кажется гораздо более крупным.

Я поднимаю взгляд, чтобы на него посмотреть, и замечаю, как в глазах у него что-то темнеет. Он протягивает руку между нами, жест почти болезненно старомодный. Хотя, по идее, так и должно быть, да?

— Меня зовут Нолан. Очень рад знакомству.

Я подозрительно смотрю на его руку. Вчера он предлагал мне руку совсем по другой причине.

— Если я её пожму, ты не утащишь меня внезапно в призрачное измерение?

— Нет, — его грудь вздрагивает от беззвучного смеха. — Я не собираюсь утащить тебя в призрачное измерение. Я собираюсь пожать твою руку своей. Это же просто знакомство, да?

Справедливо.

Я медленно протягиваю свою руку к его, и он бережно обхватывает мои пальцы, его большая ладонь полностью накрывает мою. Рука чуть холодная, у основания ладони — мозоли. Я жду вспышки, разряда или фейерверка искр, но, когда мы соприкасаемся, ничего сверхъестественного не происходит. Меня не выдёргивает в альтернативную реальность. У наших ног не открывается воронка рока. Мы просто стоим, пожимая руки, посреди моего уютного антикварного магазинчика.

— Очень приятно познакомиться, Нолан.

— Взаимно, Гарриет, — склоняет подбородок он.

Мы всё ещё пожимаем друг другу руки, продолжая смотреть друг другу в глаза. Его хватка крепче сжимает мою ладонь, и весёлое выражение медленно исчезает с лица. Вместо него он начинает вглядываться в меня, словно что-то выискивая, меж бровей прорезается морщина. Я стараюсь выдержать его взгляд, позволяя ему смотреть. Мне нечего скрывать.

Где-то в глубине магазина стул с противным визгом скользит по полу.

Я выдёргиваю руку и прижимаю к груди. Нолан прочищает горло.

— Я поговорил со своим начальством, как ты просила, — говорит он первым, разрывая повисшую тишину.

Берёт свой стакан и делает долгий глоток. Я стараюсь не замечать, как он подносит губы ровно к тому месту, где остался бледный след помады.

— Ого. Я как-то забыла, что вообще требовала этого вчера вечером. Мятная Гарриет — та ещё фейерверк.

Морщинки от улыбки снова появляются на его лице, смягчая резкие черты.

— Мне правда сложно поверить, что кто-то считает, будто тебе нужно учиться держать оборону.

— Ну да. Как я уже говорила, я думала, это был сон, — я занята тем, что тру рукавом свитера мокрый кружок от стакана на прилавке. — И что сказала твоя начальница?

Я представляю себе призрачный силуэт на троне, длинная струящаяся мантия облекает её величественную фигуру. Нолан стоит на коленях у её ног, прося пощады. На коленях у неё раскрыт древний фолиант, моё имя обведено дважды.

«ГАРРИЕТ ЙОРК», — наверняка гремел её голос. — «ДОЛЖНА ИСКУПИТЬ ВИНУ. ЗАСТАВЬ ЕЁ СТРАДАТЬ».

— Она сказала, ошибок не бывает. Если я преследую тебя, значит, на то есть причина.

Я хмурюсь, глядя на мокрое пятно на своём бледно-зелёном свитере. Вспоминаю холодную ночь в середине декабря, кулаки, сжатые на юбке. Лицо матери — сначала искажённое болью, а потом гневом.

— А какие причины? — спрашиваю.

Бровь у Нолана приподнимается.

— Ну, какие обычно бывают причины, по которым вы кого-то преследуете? Приведи пример, чтобы я понимала, в чём именно могла провиниться.

Он шумно выдыхает, взгляд уходит к жестяным плиткам на потолке, он явно роется в памяти.

— Был один мужчина, который всё повышал и повышал арендную плату своей квартиросъёмщице, пока она уже не могла себе этот дом позволить — исключительно потому, что она не ответила взаимностью на его заигрывания. Другой уволил всех своих подчинённых накануне Рождества.

Меня передёргивает.

— Фу.

— Была женщина, которая постоянно вызывала полицию на детей в своём квартале, когда они играли в баскетбол. Другая регулярно рассылала своим друзьям и семье мошеннические письма. А, ну и, конечно, отец, который ни разу не пришёл на рождественские выступления своего ребёнка. Зато регулярно был в казино, спуская семейные накопления.

Выражение моего лица становится мрачным.

— Ничего подобного я не делала.

— Пожалуй, увидим, — легко отвечает он, но в голосе у него вибрирует настороженность.

Низкий гул предупреждения, который ясно даёт понять, на этом он себя продавить не даст.

Я вижу, что он мне не верит, думает, будто я прячу какой-то большой секрет, но вот в чём фокус. Мой самый страшный секрет в том, что иногда я оставляю одежду в сушилке больше чем на неделю, постоянно перезапуская машину, чтобы разгладить складки, которые всё равно никуда не денутся. Я едва ли тот монстр, каким он меня себе рисует.

Кроме одной ночи. Одной ошибки.

И за неё я уже заплатила.

— И как ты собираешься меня судить? — медленно спрашиваю я.

Пытаюсь вспомнить, что происходило в «Рождественской песне», но не могу. Призрак с индюшачей ножкой, что ли? Дверной молоток, который ожил? Я точно помню призрака с цепями на руках и ногах, шаркающего по полу.

Я выглядываю из-за края прилавка и смотрю на ноги Нолана. Два коричневых, слегка стоптанных ботинка.

Никаких цепей.

— Я буду твоим проводником, и вместе мы будем просматривать твои воспоминания. Мы окажемся в тех, которые нужно разобрать, и как только у тебя случится момент озарения, тебя передадут следующему призраку. Довольно простой процесс.

— Простой, — из меня вырывается смешок. — В этом нет ничего простого, Нолан.

Нолан кивает, тень улыбки мелькает на его лице. Но исчезает так же быстро, как и появилась, и в чертах проступает сосредоточенная серьёзность. Либо до меня ему доставались удивительно лёгкие задания, либо он этим занимается уже так давно, что даже не понимает, какой это сумасшедший аттракцион — всё то, что происходит.

— Всё может быть просто, если позволишь. Чем ты сейчас вообще занимаешься?

— Прямо сейчас? — я оглядываюсь по магазину. — Прямо сейчас я работаю.

Его губы вытягиваются в прямую линию, он скользит взглядом по пустому залу.

— Да, вижу, ты невероятно занята.

Возмущение выпрямляет мне спину.

— У меня фурнитура, которую нужно рассортировать. Бумаги, с которыми надо разобраться. Ёлки… — машу рукой в сторону двух пихт Дугласа на витринах, всё ещё стоящих по стойке смирно, с голыми ветками. — Мне нужно заняться ёлками.

— С твоими ёлками всё будет в порядке.

— Ты этого не знаешь.

— Когда я пришёл, ты печально смотрела на маленькую птичку. Время у тебя есть, — он дважды постукивает стаканчиком о прилавок. — Пойдём.

— Подожди, подожди, подожди. Прямо сейчас?

Он допивает остатки кофе и бросает пустой стакан в мусорку за кассой.

— Да, прямо сейчас, — он смотрит строго. — Для человека, который якобы хороший, ты оказываешь немало сопротивления. Тебе есть что скрывать, Гарриет?

— Нет, — отвечаю в оборонительном тоне. Чёрт. Звучит так, будто есть. А нету. — А если я понадоблюсь Саше? Я не могу просто исчезнуть.

— Мы вернёмся в этот же момент, вплоть до секунды. Будто временя вообще не прошло, — он снова протягивает руку между нами, ладонью вверх.

Я отступаю на два шага и прижимаю свои руки к груди.

Нолан тяжело вздыхает, пальцы нервно сгибаются.

— Гарриет.

— Я просто… я нервничаю, — выдыхаю резко. — Что это за ощущение?

— Что за ощущение?

Я слышу его акцент сильнее, когда он раздражён. Грубое, отрывистое начало и конец, обтёсывающий последние буквы слов. Интересно, как он звучит, когда злится, или устал. И происходит ли то же самое, когда он счастлив.

Не выглядит он особенно счастливым.

Я переплетаю пальцы в замок.

— Путешествия в этот… призрачный портал, или как там. Это больно? — спрашиваю я.

— Нет, не больно, — лицо у него, наконец, смягчается в понимании. — Ощущение… как погружение в сон.

Он тянется ко мне, кончиками пальцев касаясь тыльной стороны моей руки, безмолвно подталкивая отпустить, довериться. Поверить в эту невероятную сказку, в которую почему-то превратилась моя жизнь.

— Как уснуть в машине на длинной, извилистой дороге и проснуться в другом месте.

— О, — моргаю я, и напряжение неожиданно уходит из плеч. В его описании это звучит как то, что я сама хочу испытать. — Ты не думал о карьере в продажах?

— Ни на секунду, — отвечает он. Сглатывает, и его взгляд цепляется за мой. — Со мной ты будешь в безопасности. Даю тебе слово.

Я прикусываю нижнюю губу и разжимаю хватку, которой стискивала сама себя. Руки дрожат.

— Ты не отпустишь?

Он мотает головой.

— Не отпущу.

— Обещай мне.

Если уж я собираюсь во всё это ввязаться, мне нужно подтверждение, что я не окажусь в восьмом круге ада. Или на острове из «Остаться в живых». Я погибну за миллисекунду, если увижу в джунглях белого медведя.

Нолан подходит ближе.

— Обещаю тебе, Гарриет. Я не отпущу.

Я вполне могу ещё поспорить, найти повод потянуть время. Я всё ещё не до конца понимаю, как вообще оказалась в этой точке, но, возможно, увидеть — значит поверить. Нолан сдержал свою часть сделки. Пора сдержать свою.

Кажется, я действительно всегда верила в рождественскую магию.

Я протягиваю руку, прижимаю ладонь к его, и мы исчезаем.