Нолан

Она смотрит на меня в немом, застывшем на лице изумлении, не двигаясь со своего места на диване, вцепившись в плед мёртвой хваткой, карие глаза расширены. После бурной первоначальной реакции, похоже, она решила притвориться невидимой.

Что ж. Меня это вполне устраивает. Я мужчина терпеливый.

Всё ещё прихожу в себя после шока от того, как пульт от телевизора едва не задел меня по уху. Хотя бурные реакции на моё появление не редкость, не могу сказать, что ожидал такого от этой маленькой женщины в нелепой пижаме.

Я разворачиваюсь наполовину и тянусь к ёлке у себя за спиной, выуживая из веток тонкий прибор, пока она переваривает происходящее. Аккуратно кладу пульт на её журнальный столик.

Она издаёт невнятный, захлёбывающийся звук.

Прекрасно.

— Ты не… — она сглатывает, резко вдыхает, потом снова выдыхает. — Ты не похож на призрака, — наконец говорит она.

— Ну… — слово вываливается у меня изо рта и зависает в воздухе, неуверенное.

Я не привык, что люди сомневаются в самом факте моего существования, пока я стою прямо перед ними.

— Ну? — повторяет она, уставившись на меня в полном замешательстве.

У её локтя кружка в форме рождественской ёлки, а с такого количества торчащих повсюду леденцов-тросточек, наверное, уже можно выписать предписание по пожарной безопасности. Каждое свободное пространство занято безделушками. Дом — полная катастрофа, но… предпраздничная, пожалуй. Праздничное бедствие.

Я пытаюсь собрать всю свою призрачную браваду в кулак.

— Собственно, им я и являюсь.

— Призраком?

— Да, — киваю. — Я — призрак. Или дух. Как тебе больше нравится.

В ответ — одно медленное моргание. Её волосы — хаос из диких светлых кудрей, стянутых кое-как в хвост на макушке. Пара прядей выпали и щекочут высокие скулы. Она кулаком трёт глаза, будто пытаясь разглядеть что-то, затем опускает руку и снова недоверчиво смотрит на меня.

— Ну конечно. Логично, — говорит она, и из груди вырывается немного истеричный смешок, глаза закатываются к потолку. — Ты призрак, — бормочет себе под нос. — Он призрак.

— Да, — киваю я. — Я — призрак.

Улыбка с её лица сползает, словно частями.

— Ты призрак, — повторяет она, и сарказм сменяется неверием.

— Призрак прошлого Рождества, да.

— Послан, чтобы меня преследовать? — она тычет пальцем себе в грудь. — Меня?

Я утвердительно мычу.

— То есть меня сейчас преследуют? Прямо сейчас? — она щурится, морщинка собирается у переносицы. — Это… мне сложно в это поверить.

— Довольно распространённая реакция.

— Ты преследуешь меня? Меня. Я — хороший человек. Плачу налоги. Кормлю соседскую кошку, — она щурится ещё сильнее. — Ты уверен, что это не просто незаконное проникновение?

Я качаю головой, обводя рукой комнату.

— Я сюда не вламывался. И не проникал. Я появляюсь там, куда меня призывают. Побочный эффект общего процесса преследования.

Она шевелится под пледом, губы вытягиваются в тонкую линию от задумчивости. Так тоже бывает. Медленный переход от шока к замешательству и отрицанию. То, как люди пытаются осмыслить моё внезапное, непрошеное появление. Я знаю, что не выгляжу как призрак. А выгляжу как обычный мужчина. Коричневые ботинки. Тёмные джинсы. Тёплая фланелевая рубашка. Я никогда не разделял любви некоторых коллег к эффектному выходу с громом и молниями. В костюме нет особого смысла, если само появление из воздуха обычно хватает, за глаза. Я уж точно не собираюсь ради драматичного эффекта облачаться в длинный белый плащ.

Хотя, возможно, стоило бы. Это могло бы ускорить процесс.

Надо будет иметь в виду, в будущем.

Её взгляд медленно возвращается к моему, и в её выражении есть нечто, что отдаётся у меня в затылке. Я наклоняю голову набок и присматриваюсь. Она кажется… знакомой. Как остаточное воспоминание, за который никак не ухватишься. Или… как впечатление, почти. Будто песня, которую уже где-то слышал.

— Мы раньше не встречались? — спрашиваю я.

— Не знаю, — отвечает она едва слышно. Шевелится на диване, и свет падает на неё под другим углом. Чувство ускользает. — Тебе виднее. Ты у нас тут сталкер в придачу к вандализму?

— Я не врывался в твой дом, Гарриет, — закатываю глаза я. — Я воспользовался магией.

— Магией, — скептически повторяет она. — Ты понимаешь, что способ незаконного проникновения никак не отменяет сам факт незаконного проникновения, верно?

Я сжимаю переносицу пальцами.

— Можем мы, пожалуйста, перестать говорить о незаконном проникновении?

— Конечно, ты бы этого хотел, да?

Хотел бы. Отчаянно. Я едва начал это задание, а уже раздражён. Обычно такое состояние накрывает где-то ко второму или третьему воспоминанию. Проведение праздников в компании худших представителей человечества не то чтобы смягчило мой характер в загробной жизни.

Часть моей магии вырывается из-под контроля, и свет в комнате вспыхивает, а потом тускнеет. Её глаза расширяются.

— Сделай так ещё раз, — выдыхает она.

— Нет.

— Почему нет?

Потому что это вышло случайно, но ей вовсе не обязательно об этом знать.

— Потому что здесь не ты за главного. И тут не вечеринка.

Кажется, это поджигает в ней фитиль бунта. Она выпрямляется на диване, плед, накинутый ей на плечи, чуть сползает.

— Я хочу доказательств, — требует она.

— Чего именно?

— Твоей… призрачности. У тебя есть какое-нибудь удостоверение? — из-под пледа появляется тонкая рука, зажатый в ней леденец-тросточка. Кончик заточен до острия. — Не знаю… жетон?

— Призрачный жетон?

— Я не знаю, как у вас это устроено.

— Мы не носим жетонов. И никаких документов тоже.

— Очень удобно, должна сказать, — прищуривает она глаза.

— Что ж, — пожимаю плечами я, — значит, подниму этот вопрос на нашем следующем рабочем совещании.

— Рабочем совещании? Вас что, несколько?

Я киваю. Нас сотни. Вряд ли она, правда, думает, что Призрак прошлого Рождества один-единственный, преследующий худших грешников мира. Задача была бы невыполнимой.

— Ладно, хорошо. Всё нормально. Всё в порядке, — шепчет она себе под нос.

Её взгляд поднимается ко мне и тут же ускользает. Снова — туда и обратно. В третий раз задерживается.

— Сделай что-нибудь призрачное, — требует она.

«Господи. Женщина».

— Нет.

— Докажи, что ты призрак, — настаивает она. — Сделай что-то, на что только призрак способен. Снова штуку с лампочками.

— Это не фокус для вечеринок, — скрещиваю руки на груди я.

На лице у неё всплывает самодовольство.

— Это как раз то, что сказал бы не-призрак.

— Я только что появился в твоей гостиной. По-моему, этого должно быть достаточно.

— Ты вылез из-за ёлки, — уточняет она. — Вполне возможно, что ты вошёл через парадную дверь.

Я поворачиваю голову и выразительно смотрю на засов у неё на двери. Цепочка всё ещё на месте.

— Не входил.

— Тогда через окно.

— Окно тоже заперто.

Её брови поднимаются вверх, мысли судорожно ищут объяснение.

— Может, мне просто снится очень детальный сон, — произносит она, голос слабеет.

Щипает себя за запястье.

Я ухмыляюсь.

— Не снится.

— Ты слишком молод для призрака, — раздражённо выдыхает она.

— Это ещё кто сказал? — я пожимаю плечами. — Я рано умер.

— И голос. Что с ним не так?

— Акцент? — приподнимаю бровь я.

Она кивает.

— Я был ирландцем.

— А сейчас ты уже не ирландец? — её брови сходятся на переносице.

— Нет, всё ещё ирландец.

— Тогда почему ты не преследуешь какую-нибудь милую девушку в Ирландии?

— Понятия не имею. Это место, которое мне назначили, — я чешу подбородок. — Наверное, потому что вам, американцам, преследований нужно больше, чем большинству.

— Грубо, — возмущённо вскидывается она.

— Но, правда, — снова пожимаю плечами я. — Вы, ребята, сплошь и рядом нарциссы.

Она замолкает, переваривая сказанное. Единственные звуки — ровное гудение телевизора у меня за спиной да хруст леденца, когда она откусывает его кончик. На ней фланелевая пижама с маленькими оленями по всей ткани, на ногах — тёплые красные носки. Наряд странно трогательный, хоть и до нелепости абсурдный.

— Меня преследует призрак, — констатирует Гарриет. — Я, видимо, сделала что-то ужасное, и теперь меня преследуют. Призрак.

— В общих чертах — да.

— И ты уверен, что преследовать должен именно меня?

Я щёлкаю пальцами, и у меня в ладони появляется лист бумаги. Разворачиваю его и щурюсь на неровный почерк. Изабелла, моя начальница в «Департаменте преследований и духов», предпочитает старую школу. Наши задания всегда пишутся от руки и передаются лично.

— Ты — Гарриет Йорк, да? Двадцать семь лет? Владелица «Вороньего гнезда»?

Она моргает, не сводя взгляда с места, где материализовался лист.

— У тебя лист бумаги с моим именем? — шепчет она.

— Мне его выдали, да.

— Знаешь, ты вообще никак не помогаешь развеять теорию про сталкера, дружище.

— Это не слежка, — вздыхаю я. — А преследование.

— Конечно.

— Так всё и устроено.

Каждый Призрак прошлого, настоящего и будущего Рождества получает послание от Изабеллы в последний день ноября — и вперёд. У нас есть декабрь, чтобы изменить поведение наших своенравных подопечных, иначе их ждёт жизнь в страданиях и печали. Я должен передать Гарриет следующему Призраку до кануна Рождества, иначе ей навсегда придёт конец.

Или вроде того. Мне никогда не было настолько любопытно, чтобы разбираться в деталях того, что происходит, когда моя работа выполнена.

— Начнём с начала? — спрашиваю я. — Это поможет тебе смириться с тем, что здесь происходит?

Она поджимает под себя ноги на диване. Ещё одна прядь кудрявых волос делает отчаянный рывок к свободе.

— Попробовать можно.

— Я — Призрак прошлого Рождества. Меня послали помочь тебе исправиться. Мы вспомним твоё прошлое, чтобы ты могла научиться на своих ошибках.

— Ладно… — медленно протягивает она, так что слово звучит, уже скорее, как вопрос, чем утверждение.

— Да? Отлично? Готова?

— Не совсем, — она втискивает леденцовую трость за щёку. — У меня есть несколько вопросов.

У меня опускаются плечи.

— Конечно, есть.

— Эти ошибки… — её голос смягчается. В карих глазах мелькает вспышка сожаления. Она моргает, и вспышка исчезает. — Какие?

— Всё откроется, когда мы отправимся в твоё прошлое.

— И всё?

— В целом, да.

Убеждённой она не выглядит.

— И ты уверен, что я вообще совершила эти ошибки? Что заслужила это преследование?

Я едва не тянусь за листком, всё ещё скомканным в заднем кармане джинсов, чтобы сунуть ей под нос.

«На бумаге твоё имя», — хочу я рявкнуть. — «Почему ты вообще ставишь под сомнение магию Призрака Рождества?»

Я раздражённо провожу рукой по волосам и оставляю ладонь на затылке.

— Магия решает сама. Тебя признали подлежащей спасению, если ты исправишься. Ты должна всё исправить.

Смертные всегда одинаковые. Вначале они сопротивляются — твердят, что хорошие, что не заслужили этого, но от правды не убежишь. Воспоминания не лгут.

А я не могу двигаться дальше, пока не выполню свои призрачные обязанности. У меня нет ни малейшего желания засиживаться в этом проклятом месте дольше необходимого. Я уже сто лет как застрял. Устал стоять на месте.

— Начнём, — нетерпеливо протягиваю руку я.

— Думаю, мы могли бы. Наверное, — говорит она. — Или можем подождать.

— Зачем ждать? — я едва сдерживаю стон.

— Потому что я не уверена, что это не какой-нибудь медицинский случай, и я не в настроении для преследования сегодня вечером, большое спасибо. Ты можешь отправиться обратно в тот угол моего сознания, из которого вылез, а я пойду спать и спишу весь этот вечер на странный чай с мятой.

Она хмурится и прижимает два пальца к виску.

— Или сотрясение.

— Рад слышать, что моя внешность совпадает с тем, что бы там тебе ни снилось, но это так не работает. Я не могу просто исчезнуть. Я привязан к тебе на праздничный период, пока ты не признаешь ошибки своего прошлого, и тогда я смогу передать тебя Призраку настоящего Рождества.

— Прекрасно, — почти истерично смеётся она. — Ещё больше правил.

— Да, — киваю я. — Есть процесс перехода.

«Процесс перехода» — она беззвучно произносит слова.

— Всё это очень организованно.

— Да, — признаю я. — Я тоже не так себе всё это представлял.

Когда я умер, выбора у меня не было, но, если бы и был, я бы выбрал не это. Не это до зевоты обыденное существование, когда смотришь, как другие живут свою жизнь, а сам остаёшься на месте. Преследуешь отвратительных людей. Смотришь их жалкие, горькие воспоминания.

После ста с лишним лет, проведённых в обществе худших представителей человечества, я едва помню собственную человеческую жизнь. Она вспыхивает и гаснет всплесками цвета и звука. Голубой, как яйцо дрозда. Зелёный, как морское стекло. Светло-светло-розовый. Прибой, шлёпающийся о борт корабля, и колокол церкви где-то вдалеке. Маяк на берегу.

Вспышки вместо моментов. Я потерял всё, кем был. Теперь я — вот это. Пустая оболочка мужчины, вынужденная выносить худшее в других.

Я снова протягиваю руку, раздражённый.

— Пора начинать.

Она не двигается.

— Нет, спасибо.

Я опускаю руку.

— Гарриет.

Она поднимает кружку.

— Призрачный мужчина.

— Ты не можешь избежать своей судьбы.

Она вскидывает бровь.

— О, это очень хорошая реплика.

Я переминаюсь с ноги на ногу, чувствуя себя неловко. Однажды я слышал, как другой Призрак прошлого Рождества так сказал. Всегда казалось, что звучит мощно.

Похоже, нет.

— Что мне сделать, чтобы ты взяла меня за руку?

Её взгляд скользит по моему плечу и вдоль всей руки, оценивая. Быть призраком — значит почти никогда не быть увиденным, уж тем более — рассмотренным. Ощущение непривычное. От её медленного, изучающего взгляда по позвоночнику пробегает странное, острое осознание.

Пальцы чуть дёргаются.

Она резко возвращает взгляд к моему.

— Я бы хотела поговорить с твоим начальством, Призрак прошлого Рождества.

— Только не это. Пожалуйста, не будь такой.

Она смеётся. Яркий, резкий взрыв смеха вырывается из неё, как залп. Она смеётся так, будто для этого и создана, и этого достаточно, чтобы я на секунду усомнился в собственных намерениях.

— Тогда поговори сам со своим начальством, — говорит она, всё ещё улыбаясь. — И так ты сможешь убедить меня заглянуть в своё прошлое или что ты там собираешься со мной делать, — она снова натягивает на себя сброшенный плед, заворачиваясь в него, будто норный зверёк. Щёки розовые, губы — цвета красной карамельной яблочной глазури. Она словно сливается с огоньками на своей ёлке — вся такая яркая и разноцветная. Чуть потрёпанная по краям. — Если ты снова появишься завтра, может, я поверю, что это был не странный лихорадочный бред моего мозга.

— Тебе только это и нужно? Чтобы я вернулся?

Она кивает, глядя мне за спину, туда, где на её телевизоре всё ещё идёт фильм. Я помню год, когда вышло «Белое Рождество». Я сидел в самом конце зала вместе со смертными, с коробкой тамалес на коленях и комом в горле. Смотрел, как Дэнни Кей кружит Веру-Эллен в бледно-розовом платье, и чувствовал, как в ладонях что-то ноет. Тоска по дому, или что-то вроде этого. Тянущая боль в груди почему-то, до чего я не могу дотянуться. Чему-то, чему не могу даже дать имя.

Это лёгкое чувство узнавания снова сжимает меня изнутри.

Скрип палубы под ногами. Вкус морской соли в воздухе и мои руки на отполированном металле.

Светло-светло-розовый.

— Завтра, — медленно повторяю я, пытаясь ухватить ускользающее ощущение и зависая посреди её гостиной.

Такого со мной ещё не было. Никто раньше не отказывался взять меня за руку и… не просил позвать начальство. Я не могу заставить её прожить своё прошлое заново, если только не повалю её на диван и не выжму согласие силой. Она должна сама сделать выбор.

Ещё одно из наших маленьких правил.

— Да. Завтра, — подтверждает она. Откуда ни возьмись у неё появляется миска с попкорном. Её собственная разновидность магии. — Если будешь уходить через окно, не забудь закрыть его до конца. Отсюда сквозит.

Я выдыхаю, сам себе слегка забавляясь.

— Я не буду лезть в окно, Гарриет. Я призрак.

— Как скажешь.

Я нерешительно делаю шаг назад, в сторону ёлки.

— Увидимся завтра, — твёрдо отвечаю я.

Возможно, к тому времени я и сам наберусь решимости.

Она на автомате показывает мне большой палец вверх. Я закатываю глаза и вызываю свою магию. Она накрывает меня, будто бурля, прежде чем она успеет придумать ещё хоть одну отговорку.

Или метнуть в меня ещё что-нибудь.