Гарриет

В первый день декабря вселенная подарила мне — разбитое колено, запутанную гирлянду и кошку с характером демона.

Ни одна из этих вещей мне не была нужна, но у меня есть все три, и все требуют внимания, пока я, лечу кубарем, оказываюсь у подножия крыльца после того, как споткнулась о кошку-диверсанта. Она мяукает и несётся за мной, шершавым языком проводит по тыльной стороне ладони, будто я растянулась поперёк тротуара не из-за неё перед своим маленьким домом, как в заставке к «Место преступления: Аннаполис», со светящейся гирляндой, обмотанной вокруг лодыжки. Оливер жалобно мяукает, пока я, кряхтя, перемещаюсь в сидячее положение и осматриваю колено. Колготки порваны, и синяк будет что надо, но крови почти нет… ну, немного. В общем-то могло быть и хуже.

Потом я замечаю, что преступница, ответственная за мою утреннюю акробатику, держит в крошечных острых зубах кусок плотного картона с золотым тиснением, и мой оптимизм стремительно падает.

— Это могло подождать, Оливер, — бурчу я, гладя кошку, пока она кладёт приглашение мне на колени.

Честно говоря, оно могло подождать до никогда.

Она снова мяукает, бодает меня лбом в руку и уносится прочь.

«Соберись, тряпка» — будто исходит от её молчаливой морды.

А потом, исчезает за углом, шевельнув рыжим хвостом, заниматься тем, чем она вообще там занимается весь день.

Я смотрю на конверт у себя на коленях. Двадцать пять лет, а мама ни разу не меняла дизайн. Когда была маленькой, я пряталась в дверях маминого кабинета и наблюдала, как она медленно выводит каждое имя. Раньше я думала, что её внимательность и педантизм значат, что она хочет сделать всё по-особенному. Теперь я знаю, что ей просто нравится сам спектакль.

Я обвожу пальцем своё имя — «Гарриет Йорк».

Ни капли личного, ни единого намёка на то, что женщина, написавшая адрес, та же, что вырастила меня. То же самое приглашение получит бухгалтер моего отца, как и остальные из списка гостей на ежегодный рождественский бал семьи Йорк. Конверт приходит каждый год первого декабря, как по часам — мамина приверженность традициям и этикету непревзойдённа.

Я кладу конверт в сумку, осторожно, чтобы не помять картон. Как бы мне ни хотелось притворяться, что нет, для меня всё же важно, что приглашение пришло. Это значит, что меня всё ещё считают частью семьи, несмотря на то, насколько натянутыми стали наши отношения.

Я поднимаюсь с тротуара, разматываю гирлянду с ноги и собираю пакеты, которые приземлились в куст возле перил. Обычно все украшения у меня уже развешаны к тому моменту, как приходит приглашение от мамы. Моя собственная маленькая традиция в честь любимого времени года. Все выходные я провела, стаскивая рождественский декор с чердака и раскладывая его аккуратными кучками, хоть теперь это и неважно. Гирлянда, красиво обвивавшая перила, безжизненно висит. У гигантской пуансеттии, которую я двадцать шесть минут выравнивала до идеала, отлетел лепесток.

Я поправляю край огромного цветка так, чтобы новый голый участок не было видно.

— Вот, — говорю я. — Как новенький.

Тётя Матильда всегда говорила, что мало какие проблемы нельзя решить изменением точки зрения и парой блестящих безделушек. В своей жизни я применила этот совет, покупая нелепо огромные рождественские украшения. И стараюсь, искать во всём светлую сторону, а когда совсем всё плохо, всегда можно заглянуть за черничной датской булочкой в маленькую пекарню в конце улицы, и дурное настроение как рукой снимает.

Я не люблю концентрироваться на плохом. Никогда не любила.

Так что не концентрируюсь.

— Всё в порядке, Гарри?

На короткий деревянный забор, опоясывающий мой участок, падает тень. Дэррил, почтальон, закреплённый за нашим кварталом, изо всех сил пытается заглянуть поверх коробок, сложенных у него в руках.

— Всё хорошо, Дэррил, — я, прихрамывая, подхожу и встречаюсь с ним у забора, снимая верхнюю посылку с огромной стопки.

Он облегчённо улыбается, густые усы скрывают большую часть рта, но глубокие лучики морщинок у глаз выдают эту улыбку.

— Как ты узнала, что она вот-вот упадёт?

— Наверное, потому что ты сам из-за неё ничего не видишь, — башня в его руках опасно покачивается, сумка через плечо набита до предела. Я хмурюсь, глядя на неё. — Предпраздничный аврал? Уже?

— Да нет. Я просто собрал ошибочно разнесённую почту, — он оборачивается через плечо. — Не понимаю, как я постоянно умудряюсь всё перепутать.

Он умудряется «путать» почту всю свою карьеру, уже больше двадцати лет доставляя посылки не тем людям и не по тем адресам. Я не знаю, почему человек без чувства и навыка ориентации решил стать почтальоном. Бегло смотрю на коробку у себя в руках, затем разворачиваю его лицом к зелёной табличке на углу.

— Ты на неправильной улице. Вот на этой наклейке написано, что посылку нужно доставить на Моррис-стрит. А ты на Мюррей.

— Надо же, как я этого не заметил, — издаёт удивлённо, щурясь и пытаясь разобрать буквы на этикетке.

Я тоже не понимаю, учитывая, что ровно так же он ошибся и на прошлой неделе. Большинство из нас проводят воскресенье, разбираясь, кто что получил и куда это в действительности должно попасть. В прошлый раз посылок, перепутанных между собой, оказалось столько, что мы заодно устроили и общую трапезу, в формате «каждый что-то приносит».

— Давай так, — я зажимаю проблемную коробку подмышкой, — я заберу это и занесу по дороге на работу. А ты сможешь закончить эту улицу, не возвращаясь назад.

Его лицо светлеет от улыбки.

— Ты бы и, правда, сделала это для меня?

И не такое делала за куда меньшую благодарность. Я улыбаюсь ему.

— Обожаю играть в Санту, — говорю я и похлопываю его по плечу. — Увидимся позже?

— Только если мне не повезёт, — он подмигивает мне через плечо, уже шагая дальше по тротуару.

В первый день декабря вселенная подарила мне — ещё две неправильно доставленные посылки, которые нужно разнести по адресам, поход за пластырями и ни одной черничной датской слойки в зоне видимости.

— Мне так жаль, милая, но у нас всё закончилось, — с другой стороны прилавка на меня с сожалением смотрит Пола, морщинки по обеим сторонам её рта углубляются от беспокойства. Я хожу в пекарню Полы с шести лет, прикладывая нос к витрине, с синими от черники щеками. — Хочешь, вместо черничной, с клюквой и яблоком?

Нет. Я хочу черничную датскую булочку. Одна только мысль об этом сладком, сахарном счастье и помогла мне протянуть это «утреннее пекло». Я мысленно держала эту мечту, как морковку на палке. Но Пола ведь не виновата, что они распроданы, так что я заставляю себя улыбнуться и киваю, готовая принять от этой женщины буквально даже крошки.

— С клюквой звучит отлично, спасибо.

Она тянется за длинную стеклянную витрину, а я тем временем осматриваю колено. Дырка в колготках расползлась, превратилась в косую прорезь на верхней части бедра. Я выгляжу как какая-то рождественская гранж-принцесса в твидовой юбке и сапогах до колена. Пластырь с единорогом добавляет немного цвета, по крайней мере. Это приятно.

— Ой-ой.

Я поднимаю голову. Пола почти пополам сложилась, шаря по своей витрине с выпечкой.

— Что значит «ой-ой»? — спрашиваю я.

Я ненавижу «ой-ой». Не уверена, что сегодня выдержу ещё хоть одно.

— Кажется, у нас закончились датские слойки.

— Все датские слойки? Даже с клюквой? Их нет?

При виде того, как абсолютное опустошение просачивается в мой голос, её лицо наполняется беспокойством.

Я всегда беру датскую слойку первого декабря. Всегда.

— Сегодня ты пришла намного позже обычного, — замечает она, окидывая меня критическим взглядом поверх прилавка. Кивает на моё разбитое колено. — В переулке дралась? Что с тобой случилось?

— Со мной случилась жизнь, — бормочу я.

Я пришла позже обычного, потому что пыталась сделать доброе дело, но, видимо, ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным.

Помня об очереди, которая уже начинает расти у меня за спиной, я пробегаю взглядом по витрине. Из всего, что осталось, только парочка сливочных круассанов и несколько пончиков в сахарной пудре.

— Тогда пончик, — говорю я. И бросаю взгляд через плечо: — Простите, что задерживаю.

— Даже не надумывай, — отзывается Пола. Она подцепляет пончик металлическими щипцами и опускает в пакет «с собой». — По дороге прихвати кофе. У нас есть тот мятно-шоколадный мокко, который ты любишь. Скажи Имани на кассе, что он за мой счёт.

— Спасибо, Пола, — говорю я с вымученной улыбкой.

Я ем свой жалостливый пончик, запивая жалостливым кофе по дороге в «Воронье гнездо» — антикварную лавку, которую унаследовала от тёти Матильды несколько лет назад. Сахарная пудра украшает всю мою грудь, пока я сворачиваю на одну из множества кривых улочек, опоясывающих центр Аннаполиса, следуя по вымощенной дорожке вдоль гавани, что ведёт к «Вороньему гнезду». Расположенное в самом конце улицы, оно ждёт меня, мой дом вдали от дома, обрамлённый с обеих сторон искрящейся водой.

Кедровая дранка¹. Зелёная рама. Вывеска с изогнутыми золотистыми буквами над дверью. Когда я подойду ближе, смогу разглядеть выцветшие карандашные отметки на внутренней стороне косяка, по которым мы с сестрой каждое лето мерили свой рост.

Пока родители стряпали бумажные отчёты в аккуратном манильском конверте² в общем кабинете, тётя Матильда вырезала наше детство прямо на своих стенах. Я всегда умела находить чувство дома среди забытых вещей, которые громоздятся и пылятся на полках. Они давали мне надежду. Составляли компанию. Не раз я подбирала какую-нибудь потерянную безделушку и видела красоту в её несовершенствах. И думала, если я достаточно усердно поработаю над собственными «побитыми» и «поломанными» частями, смогу ли я тоже снова стать блестящей? Увидит ли когда-нибудь кто-то во мне что-то драгоценное?

Я перехожу с тротуара на маленький деревянный мостик, прямо у входа, каблуки сапог почти что отстукивают.

«Идём по доске», — любила говорить тётя Матильда, подмигивая.

Делаю маленький прыжок через последнюю доску и приветствую две огромные пихты Дугласа, терпеливо ожидающие у двери — доставка с рождественской фермы в паре городков отсюда. Я собираюсь украсить магазин под Бинга Кросби, который будет напевать из древнего проигрывателя в глубине, и запихнуть в себя столько мятно-шоколадной помадки, что от этого утра останется только неприятное воспоминание.

Но мои тщательно выверенные планы так и остаются спрятанными под ёлками. Даже не успеваю поставить их в подставки. Как только переворачиваю табличку «закрыто» на «открыто», нас захлёстывает беспрерывный поток покупателей. Я должна бы радоваться наплыву, но это как раз тот тип посетителей, которые задают массу вопросов и не покупают ровным счётом ничего, испытывая на прочность остатки позитива, за который я держусь исключительно силой воли. Обычно мне не в тягость разговоры, но одна женщина пятнадцать минут болтает по громкой связи, другая пытается впарить мне какую-то маску для волос, которой она «продолжительно» пользуется уже десять лет, а мужчина средних лет в кроссовках «Нью Бэланс» ходит кругами по отделу мебели, тяжело сопя.

— У вас нет прикроватных тумбочек в разобранном виде? — кричит он, уперев руки в бока и отставив в сторону один молочно-белый кроссовок.

«Это вам не «Икея»», — хочется огрызнуться.

Но я закапываю эту реплику туда же, где похоронила своё горе по поводу черничной датской слойки, и натягиваю на лицо улыбку.

«Улыбаемся и машем», — говорю я себе. — «Светлая сторона, светлая сторона, светлая сторона».

— Нет, мы не продаём антиквариат в разобранном виде, — мне хочется даже немного собой гордиться, когда голос остаётся ровным. — Но у нас есть несколько действительно чудесных экземпляров.

К тому моменту, как солнце начинает таять в закатных лучах в задних окнах, я вымотана, колено болит, и в магазине не висит ни одного украшения, кроме жалкого пучка омелы над дверью в задний кладовочный отсек. Переворачиваю табличку на двери и хлопаю одну из ёлок по боку, проводя пальцами по колючим веткам.

— Не переживай, подруга. Завтра будет новый день.

«Надеюсь, лучше. Надеюсь, тот, в который я всё-таки смогу развесить на вас гирлянды».

Ветер свистит над водой, пока я закрываю магазин, тяжёлый фигурный латунный ключ уютно ложится в ладонь. Ещё одна причуда тёти Матильды, которую, у меня так и не поднялась рука, изменить. Я засовываю ключ в карман и поднимаюсь вверх по улице, фонари по обеим сторонам дороги один за другим начинают мерцать в сгущающихся сумерках. По дороге домой ни одной непутёвой кошки. Ни чужих посылок, ни гигантских рождественских украшений, спутанных в кучу у крыльца. Только мой тихий дом на боковой улочке Аннаполиса и дверь, которую нужно пнуть в нижнем правом углу, чтобы она открылась.

Сияние ёлки встречает меня, когда я бросаю вещи кучей у входа, стягивая колготки. Натягиваю любимую пижаму — комплект из красно-белой фланели с пляшущими оленями — и собираю кудри в хвост. Сегодня вечером я сглажу разочарования дня, фильмом «Белое Рождество» и чаем из перечной мяты в кружке. Завтра попробую снова ринутся в бой.

Рождество всегда было моим любимым периодом года. Это единственное время, когда, кажется, что магия может быть настоящей, где-то совсем близко. Будто можно протянуть руку и коснуться её. Удержать между окоченевшими от холода пальцами, как конфеты из сахарных слив и гирлянды из попкорна на ленте. Потрескивающий огонь в камине и свежие пряничные человечки из духовки. Рождество всегда казалось правильным. Рождество всегда казалось истинным.

Я утопаю в уюте дивана и смотрю фильм, разворачивая леденец в форме трости, пока Бетти и Джуди поют о сёстрах. Что-то густое и тяжёлое оседает в горле. Сёстры.

Когда я росла, мы с сестрой лежали на полу, прижав головы, друг к другу, и снова и снова пересматривали эту сцену. Обещали друг другу, что будем такими же — смеяться, улыбаться и танцевать — вместе, всегда. Мы смотрели, как мать и тётя разрывают друг друга в клочья, пока их отношения не превратились в горсть пепла. Мы знали, что хотим чего-то другого. Чего-то лучшего.

Но в последний раз, когда я говорила с сестрой, на деревьях цвела сакура, а на её щеках блестели слёзы. Как-то так вышло, что, несмотря на все наши благие намерения, мы умудрились стать точно такими же, как они.

Я выбрала один путь. Саманта — другой.

Я силой отгоняю эти мысли. Сегодня первое декабря. Это не день для болезненных воспоминаний. А день для Дэнни Кэя, мятных конфет и самых тёплых носков.

Традиция. Надежда. Доброта.

Я так увлечена попытками залпом выпить чай и убедить себя, что у меня всё в порядке, что не замечаю действительно важного. А именно — незнакомого мужчину в своей гостиной. Только звук его ботинок, шаркающих по полу, наконец, привлекает внимание — его тень большая и нависающая в свете рождественской ели. Он откашливается, моя голова резко дёргается в его сторону, и я…

Я кричу. Кричу во всё горло и швыряю в него первый попавшийся предмет. Пульт от телевизора просвистел у него над плечом и приземлился рядом с украшением в виде маяка.

Он даже не дёргается, спокойно глядя на меня из тени.

— Здравствуй, Гарриет, — легко говорит он.

Голос у него низкий. Лёгкий акцент, который я не могу определить и узнать. Не узнаю в нём вообще ничего, большую часть его фигуры скрывают тени. Всё, что я могу разглядеть — выразительная челюсть и широкие плечи, руки свободно опущены по бокам.

Я вжимаюсь глубже в диван. Дыхание становится неглубоким. Каждый подкаст про убийства, который я когда-либо слушала, начинался примерно также.

Незнакомец поднимает руки, ладонями ко мне.

— Не пугайся.

«Не пугайся. Отлично».

Говорит мужчина, который стоит, незваный, посреди моей гостиной. Он делает шаг ко мне, и свет играет на его угловатом лице. Челюсть поросла щетиной, особенно над верхней губой. Намек на усы, если бы он дал им отрасти. Одной рукой он проводит по растрёпанным ветром волосам.

Я сжимаю в пальцах трость-леденец. Она недостаточно острая, чтобы ранить его, но адреналина во мне сейчас столько, что какой-никакой ущерб я, наверное, нанести смогу.

— Чего ты хочешь? — выдыхаю я.

— Я хочу тебе помочь, — он подходит ближе. — Ещё не поздно, Гарриет. Ты можешь исправиться.

— Это что, типа обход квартир? — моргаю я. — Мне неинтересно вступать в твою секту, спасибо.

Его лицо остаётся непроницаемым. Мой взгляд метается к двери и обратно.

— Как ты попал в мой дом?

— Я…

— Ещё важнее, когда ты уйдёшь?

— Я не…

— У меня нет ничего ценного, — я прикусываю нижнюю губу. — Хотя, это ложь. Пряничный домик у твоих ног — расписан вручную. За него, наверное, можно что-то выручить на чёрном рынке.

Он разглядывает упомянутый пряничный домик, приподняв брови.

— Чёрный рынок, — медленно повторяет он.

— Забирай, — шепчу я. — Только, пожалуйста, уходи.

Он качает головой и переводит взгляд обратно на меня, вжавшуюся в диван. Его глаза на долю секунды задерживаются на узоре моей пижамы. Он проводит ладонью по челюсти.

— Ни малейшего интереса к твоему пряничному домику у меня нет.

— Тогда к чему у тебя есть интерес? К убийству?

«Молодец, Гарриет», — откликается мой мозг. — «Очень тонко».

— К убийству у меня тоже нет интереса.

Свет смещается по его лицу. Одни острые черты, проницательные глаза. Челюсть напрягается, он чуть поднимает подбородок.

— Меня интересует твоя душа, — зловеще произносит он, и у меня всё внутри подскакивает к горлу.

Я замираю, ожидая продолжения. Его не следует.

— Видишь ли, это звучит немного как намёк на убийство.

— Это не убийство.

— Звучит очень, очень похоже на убийство.

— Нет, — настаивает он. — Я не…

— Просто, если ты не убийца, тебе стоит поработать над подачей, потому что…

— Я здесь, чтобы судить тебя, — быстро перебивает он, повышая голос. Он звучит раздражённо, как будто всё идёт не по плану. Отлично. Нас уже двое. Его губы сжимаются в линию, он бросает на меня взгляд, и в его глазах что-то вспыхивает. Пламя. Или свет свечи, почти. — Я — Призрак прошлого Рождества, Гарриет. Твоё искупление ждёт.

У меня отвисает челюсть. Леденец падает на пол.

В первый день декабря вселенная подарила мне — чёрную полосу неудач и… призрака, оказывается.