В ночь на 28 апреля 1908 г. в округе Ла-Порт, штат Индиана, США, на большой ферме, принадлежавшей вдове Белль Ганес (Belle Gunness) начался сильный пожар. Полные имя и фамилия владелицы фермы с учётом девичьей фамилии и фамилии 1-го мужа звучали длинно и вычурно — Белль Бринхилд Полсеттер Соренсон Ганес — и чтобы не мучить читателя столь длинным именованием, далее мы будем называть эту женщину просто Белль Ганес. Ферма, имевшая площадь 15 акров, в первом приближении представляла собой прямоугольный участок земли со сторонами чуть более 200 на 300 метров. Часть земельного надела была заболочена, и там протекал безымянный ручей, впадавший в расположенное юго-восточнее озеро Клир (Clear lake). Ферма располагалась у северной границы небольшого поселения Ла-Порт, получившего от властей штата городскую хартию в 1852 году и являвшегося административным центром одноимённого округа. Численность жителей города к интересующему нас периоду времени составляла чуть менее 10 тысяч человек.

Ферма, на которой начался пожар, была лишь ненамного моложе города. Это было крепкое, весьма доходное хозяйство, на территории которого выращивались кукуруза, томаты, арбузы и табак. В разные года наделы отдавались под разные культуры согласно правилам севооборота. К северу от фермы располагались земельные наделы других фермеров, но при этом сохранялся довольно большой лесной массив, подходивший непосредственно к участкам возделываемой земли. Чуть ниже будет сказано несколько слов об организации фермерского хозяйства и надворных постройках; сейчас же следует отметить тот факт, что уклад тогдашней фермерской жизни довольно сложно соотнести с современным. С одной стороны, ферма Белль Ганес находилась в месте тихом и уединённом, а с другой — совсем рядом, буквально в четверти часа неторопливой ходьбы, располагался вполне современный по меркам того времени и удобный город с телефонной и телеграфной связью, собственной газетой, банками и железной дорогой.

Все эти детали имеют определённое значение для настоящего повествования, и о них следовало сейчас сказать.

Загоревшийся жилой дом был построен почти за полвека до описываемых событий. Он представлял собой внушительную постройку на крепком и высоком каменном фундаменте с большим подвалом и добротной пристройкой из 10-дюймового [25 на 25 см] бруса, в которой помещалась просторная летняя кухня и кладовка. В летней кухне той ночью спал батрак Джозеф Мэксон (Joseph Muxson), которому волею судьбы довелось наблюдать за развитием трагедии почти что от самого её начала до конца.

Это едва ли не единственная фотография фермы Белль Ганес до трагического пожара. Сгоревший жилой дом можно видеть ближе к левому краю фотографии, сарай для скотины и птичник (под одной крышей) — по центру, у правого края — большая мастерская.

Мэксон был разбужен в 4 часа утра крепким запахом дыма. Не до конца понимая, что именно является его источником, он прошёл впотьмах к двери, ведущей из кухни в дом, открыл её и… едва не свалился с ног от той волны жара, что накатила на него. В ужасе он бросился на улицу, ему понадобились несколько минут на то, чтобы промыть слезившиеся глаза, восстановить дыхание и немного прийти в себя.

В то самое время, когда Мэксон стоял, склонившись над бочкой с водой, из-за угла горевшего дома выбежал мужчина. Мэксон хорошо его знал и потому особой тревоги не испытал. Звали появившегося мужчину Рэй Лэмпхиар (Ray Lamphere), он некоторое время батрачил на хозяйку фермы, примерно так же, как теперь это делал Мэксон, ну а кроме того, вроде бы крутил с ней что-то, что можно было назвать романом. В общем, в ту минуту Мэксон не особенно удивился появлению Рэя и даже обрадовался тому, что теперь заняться тушением пожара он сможет не в одиночку.

Джозеф, схватив в руки топор, вознамерился было разбить одно из окон и проникнуть в горевший дом, дабы вывести хозяйку фермы и её детей, но Рэй остановил его. Он произнёс неразборчиво что-то вроде «они выскочили наружу» или «я их видел снаружи», но Мэксон в ту минуту сказанному не очень-то поверил. Он не сомневался в том, что если Белль действительно успела выбежать из дома, то она непременно разбудила бы его, ведь она знала, что в летней кухне спит батрак. Кроме того, он не слышал детских голосов, а трое детей во время пожара производили бы очень много шума.

В общем, Мэксон проигнорировал слова Лэмпхиара и попытался ещё раз проникнуть в дом, но Рэй опять его остановил и предложил заняться спасением имущества из сараев, находившихся неподалёку. Мэксон согласился с этим предложением и даже направился в сторону одного из сараев, но смутное беспокойство не позволило ему уйти далеко. Мужчина понял, что не может отойти от дома, не убедившись в том, что горевшая постройка пуста. Мужчина в третий раз попытался пройти в здание, но и теперь Лэмпхиар не позволил ему это сделать. Схватив Мэксона за плечи, он бесцеремонно потащил его прочь. Обратившись к людям, уже собиравшимся возле горевшего здания, он попросил их помочь ему удержать Мэксона, который обязательно погибнет в огне, если только войдёт в дом.

Аксонометрическая схема фермы Белль Ганес из майской газеты 1908 года. Рисунок даёт довольно точное представление о взаимном расположении построек, где «1» — сгоревший жилой дом; «2» — сенной сарай в 2 этажа; «3» — конюшня, в которой, помимо лошадей, находилась коляска для разъездов; «4» — сарай для скотины с птичником; «5» — мастерская. Буквами обозначены: «a» — огород подле жилого дома, «b» — заболоченная лощина к югу от дома, в которой протекал ручей.

При этом Лэмпхиар несколько раз успокаивающе повторил, что хозяйка и дети покинули дом и беспокоиться не о чем.

Жители соседних фермерских участков, разбуженные звоном пожарных колоколов, которые в те времена стояли возле каждого дома, стекались в район бедствия со всех сторон. Люди попытались было тушить горевший дом водой из расположенного неподалёку пруда и ручья, протекавшего в заболоченной низине на краю участка, но очень быстро стало ясно, что вручную, без специальной пожарной техники, огонь потушить не удастся.

Через несколько часов добротный жилой дом обратился в гору трещавших на ветру головешек, которые люди растаскивали по сторонам баграми, лопатами и топорами, а затем заливали водой. От большого и богатого дома, в конце концов, остались только мощный каменный фундамент и внушительных размеров подвал, лишившийся крыши.

Надворные постройки, к счастью, от огня не пострадали. Спасло их то, что они были удалены от очага возгорания на несколько десятков метров, а также относительно безветренная погода. Уцелели животные и птицы, разнообразное сельхозоборудование и инвентарь, а также довольно внушительные запасы от урожая прошлого года. Владелица фермы слыла за женщину весьма зажиточную, и база для восстановления хозяйства сохранилась весьма неплохая, однако… Однако где же находилась хозяйка?

Белль Ганес никто из тушивших пожар не видел. При этом люди — а их к 6-и часам утра собралось на пепелище уже под сотню! — были уверены, что с хозяйкой фермы и её тремя детьми всё в порядке. Ведь кто-то же вполне определённо утверждал такое, а стало быть, имел на то основание… Правда, кто именно, где и когда видел Белль и её детей, никто в точности сказать не мог.

Примерно в половине 7-го часа утра на территории фермы появился окружной шериф Альберт Смутцер (Albert Smutzer) — он намеревался побеседовать с Белль Ганес по поводу случившегося и выяснить, не подозревает ли хозяйка злонамеренный поджог принадлежащего ей имущества.

Шериф был хорошо известен жителям округа, поскольку родился, вырос и всю свою жизнь прожил на его территории. Его родители находились в числе первых поселенцев, появившихся в этом районе Индианы в середине XIX столетия, его родная сестра и три брата также были хорошо известны местным жителям. Лишь один из старших братьев шерифа — Фредерик Смутцер — покинул штат и отправился, выражаясь метафорически, «за звонкой монетой» на Средний Запад. Кстати, в этом деле он весьма преуспел и, работая страховым агентом в Колорадо, неплохо обогатился, после чего приехал в Бостон, где приобрёл бизнес по торговле театральными и железнодорожными билетами [да, такой бизнес существовал, этот род предпринимательства назывался «предоставление агентских услуг по приобретению билетов с доставкой заказчику»].

Сам же шериф в свои 42 года [родился он в январе 1866 года] отличался завидной активностью и энергией, что, правда, не гарантировало успех его начинаний. Альберт Смутцер периодически попадал в довольно неловкие и прямо дурацкие ситуации, причём происходило это даже как будто бы и не по его вине, а словно бы само собой. Так, например, 19 сентября 1906 года шериф с помпой организовал преследование по горячим следам грабителя, всю ночь гонялся по лесу с фонарями и факелами и… возвратился в Ла-Порт несолоно хлебавши. Ровно через год — 19 сентября 1907 года — шериф и его супруга Амелия попали в ситуацию намного более нелепую и трагикомическую. Началось всё с того, что Амелия принесла в окружную тюрьму больному заключённому то ли воду, то ли лекарство — эти детали никогда не уточнялись — и… была успешно взята в заложники. Согласитесь, жена шерифа в заложниках у тюремных заключённых — это идея неплохого криминального сюжета для любого фильма или книги! Реальность не подкачала — пользуясь возникшей суматохой, двое опасных грабителей и убийц, Артур Каммингс (Arthur Cummings) и Джон Эдвардс (John Edwards), завладели ключами от камеры и сумели бежать. История умалчивает о том, подверглась ли Амелия Смутцер сексуальному надругательству со стороны заключённых — да это и неважно для нашего повествования! — но не подлежит сомнению, что бедная женщина в те минуты натерпелась немало. Альберт Смутцер озаботился освобождением жены, а затем возглавил преследование беглецов по горячим следам. И не догнал их!

Информация о происшествии попала в газеты и вызвала обоснованный интерес. Согласитесь, не каждый день любимые жёны шерифов приходят в тюрьмы и попадают в заложники, после чего на свободу вырываются опасные уголовники.

В сентябре 1907 года газета «The Lake County times» сообщила о нападении уголовников, содержавшихся в тюрьме округа Ла-Порт, на жену шерифа и успешном побеге двух нападавших.

Поскольку произошедшее вызвало всплеск эмоций жителей округа и породило массу обоснованных вопросов о причинах столь невероятного эксцесса, шерифу пришлось оправдываться. Альберт Смутцер проделал это с изяществом слона в посудной лавке. Он заявил, что самоотверженные действия его жены предотвратили бегство 11 опасных преступников, находившихся под замком. При этом о бегстве Каммингса и Эдвардса шериф ничего говорить не стал, как не стал утруждать себя разъяснением того, почему и каким образом его жена оказалась внутри охраняемого периметра окружной тюрьмы и как ключи от камер попали в распоряжение преступников.

Нельзя не отметить того, что и в последующем шериф Смутцер попадал в, мягко говоря, неординарные ситуации. В марте 1914 года во время преследования преступника по горячим следам — не надо смеяться, шериф действительно любил это развлечение и упражнялся в подобных забавах постоянно! — Альберт Смутцер был ранен, упал с лошади и… потерялся в лесу. История эта выглядит как анекдот, хотя самому шерифу в те дни было явно не до смеха. Помощники шерифа в пылу скачки по ночному лесу потеряли своего шефа и поняли это лишь с наступлением рассвета. Пройдя маршрут движения в обратном направлении, они не обнаружили его тела.

Розыски Смутцера продолжались более 2-х недель! Каково? Всё это время он восстанавливался в небольшой хижине охотников, которую случайно обнаружил во время блужданий по лесу. Жизнь шерифу спасла предусмотрительность последнего посетителя хижины, оставившего в ней по заведённой у охотников традиции воду, дрова, спички и немного сухарей с консервами. Это приключение могло очень плохо закончиться для предприимчивого шерифа, но он благополучно подлечился в лесной хижине и, в конце концов, вышел к людям. Остаётся добавить, что Альберт Смутцер прожил до 1940 года, пережив как родных сестру и братьев, так и любимую супругу Амелию, ту самую, о попадании которой в заложники упоминалось чуть выше.

Впрочем, сейчас мы сильно уклонились от основной сюжетной линии, поэтому следует вернуться к событиям утра 28 апреля 1908 года. Итак, около половины седьмого часа утра возле дымящихся руин появился Альберт Смутцер и принялся задавать вопросы о судьбе хозяйки фермы. И тут-то быстро выяснилось, что никто из числа тушивших пожар Белль Ганес и её детей не видел.

Вернёмся, впрочем, в конец апреля 1908 года.

Когда Мэксон сообщил шерифу, что слышал от Лэмпхиара слова о том, будто женщина с детьми выбежала из дома уже после появления огня, Лэмпхиар моментально опроверг слова Джозефа. На эту нестыковку можно было бы не обратить внимание, но незадолго до 7-и часов утра на полу подвала был найден обезглавленный обгоревший женский труп, и после такого открытия противоречия в рассказах Мэксона и Лэмпхиара игнорировать уже было никак нельзя.

На руках мёртвого тела, сильно повреждённого огнём, находились 3 золотых кольца, принадлежавшие Белль Ганес. Они вроде бы удостоверяли принадлежность тела хозяйке фермы, но… для надёжного опознания желательно было бы осмотреть голову. Что вообще произошло с нею? Отсутствие головы невозможно было объяснить травмированием в результате падения потолочных перекрытий или стропил, голова — это такая часть тела, которую открытый огонь уничтожить без остатка практически не способен. Отсутствие головы стало ясным указанием на то, что причиной пожара был поджог в целях сокрытия следов преступления.

Ещё до обеда были найдены 3 детских трупа. А вот женскую голову найти так и не удалось. Её, кстати, вообще не нашли — ни 28 апреля, ни в последующие дни.

Едва только был найден женский труп — повторим, это произошло чуть ранее 7 часов утра — шериф сразу же объявил Рэю Лэмпхиару о том, что задерживает его до выяснения всех деталей произошедшего. Тут же начался первый допрос, который затем был продолжен в кабинете шерифа в его центральном офисе в Ла-Порте. Допрос этот продолжался практически весь день с небольшими перерывами на приём пищи. Рэй явно оказался не готов к такому повороту событий. В ходе этого допроса он дал ряд крайне неудачных ответов и тем весьма осложнил собственное положение.

Джозеф Мэксон (слева) в ночь на 28 апреля 1908 года спал в загоревшемся доме и потому невольно стал важнейшим свидетелем произошедшего. А вот Рэй Лэмпхиар (справа) не должен был находиться на пожаре, но почему-то там оказался. И это очень скоро превратило его в главного подозреваемого.

В частности, он заявил, что после начала пожара не видел Белль Ганес и её детей, но Мэксону он сказал обратное с целью удержать того от проникновения в дом. Дескать, если бы мужчина полез в огонь, то точно погиб бы, и тогда на пепелище оказалось бы одним трупом больше. Объяснение звучало так себе, не сказать чтобы убедительно. Попытка удержать Мэксона от проникновения в дом могла преследовать совсем другую цель — далеко не такую благовидную! — ведь если бы мужчина вошёл в дом и обнаружил там трупы Белль Ганес и её детишек, то моментально бы понял истинную подоплёку происходившего! Быть может, Лэмпхиар именно этого и не желал допустить?

Другим неудачным ответом подозреваемого стал его рассказ о причине собственного появления на ферме Ганес в столь ранний час. Или, наоборот, поздний? Лэмпхиар рассказал, что ночевал на ферме вдовы Смит и, проснувшись случайно посреди ночи, увидел зарево над лесом в той стороне, где находился участок Белль Ганес. Испытав искреннюю тревогу, он побежал посмотреть, что же там происходит. При этом в пожарный колокол Рэй почему-то не позвонил, хотя подобная подача сигнала тревоги была для фермеров обычной практикой… Впрочем, главная проблема предложенного Рэем объяснения заключалась даже не в этом! Расстояние между фермами Смит и Ганес составляло около 1,5 км, и для того, чтобы преодолеть такую дистанцию, переходя с шага на бег, взрослому мужчине должно было хватить 12–15 минут. Стало быть, Лэмпхиар должен был пуститься в свой путь примерно без четверти 4 утра. Но когда люди шерифа прибыли на ферму миссис Смит и вошли в комнату Лэмпхиара, то они обнаружили там будильник, поставленный на 3 часа! И женщина заявила, что Рэй покинул её дом в 03:15–03:20, то есть в окрестностях фермы Ганес он должен был появиться немногим позже половины 4 часа утра!

То есть именно в то время, когда начался пожар!

Ферма Белль Ганес после пожара. Вид со стороны сгоревшего жилого дома на надворные постройки.

На прямой вопрос о своих отношениях с владелицей сгоревшей фермы Рэй Лэмпхиар после некоторого колебания ответил, что поддерживал с женщиной интимные отношения, и они обсуждали возможность бракосочетания. Рэй, наверняка, предпочёл бы не сознаваться в этом, но сплетни о его отношениях с Белль гуляли по окрестностям довольно давно, и сейчас делать вид, будто между ними ничего не было, представлялось совершенно невозможным. И Лэмпхиар это прекрасно понимал.

Понимал он и то, что в качестве потенциального мужа Белль Ганес в глаза окружающих выглядел довольно жалко. Белль была старше него на 11 лет [Рэй родился в январе 1870 года], воспитывала 4 детей, владела крупным, приносившим хорошую прибыль хозяйством, имела за душой капиталец, а Лэмпхиар принадлежал к категории тех людей, кого принято обозначать эвфемизмом «шаромыжник». Или нищеброд, выражаясь языком современной блогосферы. Хотя Рэй и являлся коренным американцем и родился в Ла-Порте, образования он не получил и всю свою жизнь батрачил на других. Кроме того, мужчина злоупотреблял алкоголем и любыми наркотиками, какие только мог раздобыть — марихуаной, гашишем, морфием и прочими. По этой причине за душой он не имел ни цента, не было у него ни своего дома, ни своей брички с лошадкой… И даже одежду и обувь он донашивал за другими. Рэй являл собой образчик эталонного неудачника, вечно голодного и плохо одетого, в нём не было ничего от джентльмена, способного составить «партию» Белль Ганес.

Все местные жители, хорошо зная подноготную обоих [то есть Белль и Рэя], не могли испытывать иллюзий относительно мотивов, управлявших этими людьми. Никакой любви, конечно же, в их браке быть не могло. Женщина под видом мужа получала эдакого домашнего раба, а мужчина — хоть какое-то подобие дома и иллюзию стабильности. Лэмпхиар отдавал себе отчёт, как в глазах окружающих выглядели его отношения с Белль Ганес, и теперь, когда женщина погибла, все его надежды на обустроенную старость моментально обнулялись.

Сделав признание о существовании планов сочетаться браком с Белль Ганес, подозреваемый добавил к сказанному ещё кое-что немаловажное. Он заявил, что его отношения с владелицей фермы закончились несколько месяцев назад — в январе 1908 года — и произошло это по причине, прямо затрагивавшей мужскую честь Лэмпхиара. Дело заключалось в том, что тогда к Белль приехал солидный жених — некто Эндрю Хелгелейн, богатый фермер из другого штата, крупный, широкоплечий, в общем, не чета самому Лэмпхиару! Мужчина этот явно понравился Белль, и это вызвало сильную ревность Рэя. Он объяснился с хозяйкой фермы, сказав, что не намерен наблюдать за тем, как она обхаживает другого мужчину, а в ответ услышал слова, полные пренебрежения. Циничное отношение Белль возмутило Лэмпхиара, он потребовал немедленно рассчитать его, получил на руки деньги, сложил свои небогатые пожитки и покинул ферму.

В этом месте следует отметить то, что шериф Смутцер знал о весьма своеобразных отношениях Лэмпхиара и Белль Ганес, что называется, из первых уст. Дело заключалось в том, что минувшей зимой хозяйка фермы трижды (!) посещала Смутцера с жалобами на преследование Рэем Лэмпхиаром. Она заявляла, что этот батрак буквально одержим ею и втемяшил себе в голову, будто он сможет стать её мужем. Он не только изводит своим преследованием лично её, но и с некоторых пор взял за правило обсуждать свои дела сердечные с разного рода собутыльниками, приятелями и просто случайными людьми. Его поведение компрометирует её женскую честь, а угрожающие высказывания заставляют Белль беспокоиться о собственной безопасности.

Шериф во время личного общения с владелицей фермы попытался её успокоить, но ощущение тревоги, конечно же, не покинуло его полностью. Именно поэтому, услыхав ранним утром о пожаре, он немедленно решил отправиться на ферму лично, а не перепоручил это дело одному из своих помощников.

О зимних визитах Белль Ганес в офис шерифа и содержании их разговоров в конце апреля 1908 года не знал никто, кроме самого шерифа и его ближайшего помощника и друга Анстисса (Anstiss). Пройдёт довольно много времени, прежде чем Альберт Смутцер расскажет о своём знакомстве с владелицей фермы. Но поскольку такое знакомство имело место быть, не следует удивляться тому, что уже ранним утром 28 апреля шериф имел кое-какие подозрения в отношении Рэя Лэмпхиара, причём подозрения никак не связанные с поведением последнего во время пожара или его пояснениями, данными во время первой беседы.

Лэмпхиар клялся, что после расставания с Белль Ганес в январе месяце более контактов с нею не поддерживал и на её ферме не появлялся. А то, что он принял участие в тушении пожара — так это чистой воды случайное совпадение. Рэй настаивал на том, что, заночевав на ферме вдовы Смит, он случайно проснулся посреди ночи и увидел зарево за лесом и, подобно всякому честному человеку, не смог остаться равнодушным. То есть от своих первоначальных показаний о причине появления на пожаре Рэй не отступал ни единым словом.

Впрочем, несмотря на странности поведения Рэя и не очень удачные объяснения, звучавшие из его уст, шериф поначалу не был склонен всерьёз подозревать батрака в злонамеренных действиях. Лэмпхиар казался недотёпой и безобидным малым, которого по-человечески было даже жаль. Его появление на ферме во время пожара и в самом деле могло оказаться лишь трагическим совпадением — таковые, как известно, случаются. Однако уже вечером 28 апреля пришло сообщение, заставившее шерифа Смутцера посмотреть на Рэя Лэмпхиара другими глазами.

Рэй Лэмпхиар. Окружающие относились к нему, в общем-то, неплохо — он казался добрым, услужливым, работящим, но при этом бесхребетным и жалким. Любовь к алкоголю и наркотикам, понятное дело, обаяния его персоне не добавляли. В свои 38 лет мужчина не имел никаких сбережений, спал в чужих домах, донашивал одежду с чужого плеча. Ну, разве это настоящий джентльмен?

К шерифу явился городской нотариус, узнавший о пожаре на ферме, и рассказал в высшей степени подозрительную историю. По его словам, 25 апреля Белль Ганес явилась к нему и сделала кое-какие распоряжения на случай своей смерти. Женщина выглядела очень взволнованной, и по мере разговора с нотариусом волнение её только возрастало. После ряда наводящих вопросов она призналась, что очень боится за свою жизнь, поскольку ей угрожает ранее работавший у неё батрак, которого звали… Рэй Лэмпхиар! По словам женщины, этот человек был одержим ею, он отчего-то втемяшил в голову, что она нуждается в муже и таковым станет именно он. Кроме того, Лэмпхиар проявлял странный интерес к её старшим девочкам — а вот этого Белль стерпеть не могла. Видя столь неадекватное поведение наёмного рабочего, женщина рассчитала батрака, однако это помогло мало. Лэмпхиар продолжал регулярно появляться на ферме, заговаривал с детьми либо с нею самой. Разговоры его становились всё более и более угрожающими, и вообще, Рэй в своих домогательствах день ото дня делался всё более настойчивым. В последнее время Белль до такой степени стала опасаться за свою жизнь, что решила озаботиться составлением завещания, поскольку не могла исключить наихудшего исхода.

Шериф поинтересовался у нотариуса, кто являлся выгодоприобретателем от смерти Белль Ганес. Любопытство шерифа объяснялось просто — он хотел узнать, проживали ли на территории Соединённых Штатов родственники погибших. Оказалось, что наследниками Белль Ганес указала лишь своих детей, а на прямой вопрос нотариуса о взрослых родственниках ответила, что таковых не имеет. Поскольку дети погибли в пожаре вместе с матерью, вопрос о наследовании оставшегося имущества отпадал сам собой.

Выражаясь метафорически, можно было сказать, что Белль Ганес за несколько дней до смерти указала на своего убийцу. Если до этого времени поведение Рэя Лэмпхиара, хотя и казалось подозрительным, но могло быть объяснено вполне невинными соображениями [в том числе и банальными совпадениями], то после заявления нотариуса бывший батрак однозначно превращался в главного подозреваемого. Поздним вечером 28 апреля шериф Смутцер сообщил журналистам местных газет о том, что Лэмпхиар будет арестован без права выпуска под залог и изобличающие его улики представляются весьма весомыми. И уже в утренних выпусках газет, датированных 29 апреля, появились первые сообщения о предполагаемой причастности Рэя Лэмпхиара к гибели семьи на ферме в округе Ла-Порт.

Первые газетные сообщения о событиях, связанных с пожаром на ферме Белль Ганес. Слева: заметка в вечернем выпуске от 28 апреля 1908 г. с лаконичным рассказом об уничтожении жилого дома сильным пламенем и возможной гибели в огне целой семьи. Справа: статья в утреннем номере от 29 апреля, информировавшая читателей о подозрениях в отношении Лэмпхиара, коего власти уже в те часы связывали с гибелью владелицы фермы и её троих детей.

Белль имела трёх родных детей — двух девочек и мальчика. Девочки родились в первом браке — это были Люси Бергли Соренсон (Lucy Bergliat Sorenson), 11 лет, и Миртл Адольфина Соренсон (Myrtle Adolphine Sorenson), 2-я годами младше. Мальчик — 5-летний Филип Алекс Ганес (Philip Alex Gunness) — был рождён от 2-го мужа, который, правда, скончался до появления малыша на свет. Кроме того, Белль растила и приёмную дочь — 14-летнюю Дженни Олсен (Jennie Olsen). Последняя, как показали соседи, некоторое время уже не жила на ферме, а училась в частной школе где-то в Лос-Анджелесе. В доказательство этих слов Белль даже демонстрировала соседям фотокарточку Дженни, на которой та была изображена в школьной форме.

Обнаруженные на пепелище останки детей, как быстро установил врач коронерской службы Уилльям Уилкокс (W. L. Wilcox), и были именно тем, что осталось от родных детей Белль Ганес. К проведению вскрытия обнаруженных тел был привлечён и доктор Джордж Осборн (George R. Osborne). Оба врача — Уилкокс и Осборн — работали по этому делу от его начала до конца, так что их фамилии будут встречаться нам и далее. При вскрытии детских трупов врачи без особого затруднения установили, что все трое — Люси, Миртл и Филип — были усыплены с помощью хлоралгидрата. Упомянутое химическое соединение было открыто в 1832 году и получило широкое распространение в медицинской практике с конца 1860-х годов. Это было дешёвое и легкодоступное средство, поэтому не было ничего удивительного в том, что подобное снотворное в начале XX столетия оказалось в фермерском доме. Использование хлоралгидрата без особых затруднений определялось во время вскрытия трупа по довольно сильному специфичному запаху. Хлоралгидрат являлся промежуточным продуктом при синтезировании хлороформа, но запах его отличался от запаха хлороформа.

Употребление веществ с сильным запахом легко определяется в процессе вскрытия безо всяких специальных анализов. Это происходит при обнажении кровенаполненных органов — сердца, печени и других — но наиболее убедительно в этом отношении открытие черепной коробки. Обычно это происходит в начале вскрытия трупа, что служит хорошим ориентирующим врача признаком. Поэтому не следует удивляться тому, что Уилкокс и Осборн без проведения специальной судебно-химической экспертизы сразу же сообщили коронеру Чарльзу Мэку об использовании для усыпления детей хлоралгидрата.

Уснувшие дети отравились продуктами горения. Судебно-медицинская практика свидетельствует, что при пожаре обычно не просыпаются люди, находящиеся в нетрезвом состоянии, если же человек трезв, то он с большой вероятностью проснётся и предпримет попытку покинуть зону задымления. Насколько можно было судить по обстановке на месте происшествия, дети свои кровати не покинули, что хорошо объяснялось их усыплением посредством хлоралгидрата. Преступнику для этого надлежало лишь пропитать снотворным платок и положить его на лицо выбранной жертвы — именно так действовали в те времена опытные воры-«домушники», усыплявшие хозяев недвижимости, которую намеревались обворовать.

Можно было предположить, что обезглавленное женское тело принадлежало Белль Ганес — в этом, кстати, убеждало и присутствие на пальцах обгоревшего трупа золотых колец вдовы — но для полной уверенности в этом было бы очень желательно отыскать голову.

Между тем розыски на пепелище, проведённые 29 и 30 апреля, не увенчались находкой головы. И это выглядело крайне странно. Неужели убийца унёс голову жертвы с собой? С какой целью он мог это сделать? И как поступил с головой дальше — спрятал? выбросил? каким-то образом уничтожил? Отсутствующую голову в любом случае необходимо было отыскать — без этого расследование случившегося не могло считаться полным.

Таков был в общих чертах исходный материал, который принял к производству коронер Чарльз Мэк. Помимо коронера о предполагаемом убийстве почтенной вдовы и её детей был поставлен в известность и окружной прокурор Ральф Смит (Ralph Smith), но он подключился к делу чуть позже, уже после того, как своё дознание провёл коронер.

Трагические события на ферме Ганес не могли не привлечь внимание к личности хозяйки фермы.

Слева: Белль Бринхилд Соренсон Ганес с родными детьми. Фотография относится к 1906 г., то есть сделана приблизительно за 2–2,5 года до описываемых событий. Справа: Дженни Олсен, падчерица хозяйки фермы. Белль Ганес, показывая эту фотографию соседям, рассказывала, что девочка облачена в школьную форму и сейчас находится на пансионном обучении в Лос-Анджелесе.

Собранная в первые дни информация о предположительно убитой владелице фермы сводилась к следующему: Белль Ганес, в девичестве Бринхилд родилась в Норвегии в 1859 г., впоследствии семья переехала в Соединённые Штаты Америки, где в марте 1884 года Белль вышла замуж за Мэдса Дитлева Антона Соренсона. В браке родились 2 девочки. Супруги проживали в Чикаго, но летом 1900 года Мэдс Соренсон скончался, и Белль с девочками решила переехать в Индиану.

Женщина приобрела большую благоустроенную ферму с лесом, лугом и ручьём, где и зажила тихой крестьянской жизнью. Мягкий, благодатный климат этого североамериканского штата благоприятствовал ведению сельского хозяйства. На ферме круглый год трудились наёмные рабочие, с которыми одинокая женщина неплохо управлялась. Бывшая горожанка показала себя на удивление хорошей хозяйкой, и многие окрестные вдовцы и просто одинокие мужчины увидели в ней неплохую «партию». Простая и гостеприимная женщина легко сходилась с людьми, и неудивительно, что в скором времени у неё завязались отношения с одним из фермеров-соседей, душой местного общества, весёлым и обаятельным Питером Ганесом (Peter Gunness). 1 апреля 1902 г. они сочетались браком, и Белль Бринхилд Соренсон добавила к своей фамилии фамилию мужа; через год у них родился мальчик, которого, правда, Питер так и не увидел. 16 февраля 1903 года он скончался при довольно необычных обстоятельствах.

Накануне вечером — около 23 часов 15 февраля — он отправился на кухню для того, чтобы перенести обувь, сушившуюся там на специальной полке возле печи. Питер уже был облачён в ночную сорочку и собирался ложиться спать. Наклонившись за обувью, мужчина зацепил плечом массивную мясорубку, стоявшую выше, из-за чего та упала ему на затылок. Испытав сильный удар по голове, Питер качнулся и… угодил лицом в большую миску с горячим рассолом, стоявшую на плите.

Питер Ганес. Мужчина, должно быть, любил свою замечательную Белль, но насладиться семейным счастьем он так толком и не успел. Его семейная жизнь продлилась менее года и оборвалась по причине нелепого и во всех смыслах неожиданного несчастного случая.

Услыхав крики мужа, на кухню прибежала Белль и оказала ему необходимую помощь. От падения мясорубки на затылке Питера появилось глубокое рассечение, а лицо и шея оказались обварены рассолом. Белль уговаривала мужа отправиться в больницу, однако тот отмахнулся и заверил, что к утру «будет в порядке». Однако через 3 часа Белль обнаружила Питера лежащим лицом вниз на полу гостиной, вокруг его головы натекла лужа крови.

Смерть Питера Ганеса была сочтена некриминальной. Через несколько месяцев Белль родила мальчика и, кстати, получила страховую выплату в 4 тыс.$.[1]

Служба коронера провела обычное в таких случаях расследование, заключавшееся в организации вскрытия трупа и поиска и опроса свидетелей. Как это часто случается в сельской местности, недостатка в желающих поделиться своими наблюдениями не было. О вдове рассказывали все соседи и батраки, хоть однажды поработавшие на ферме.

Говорили разное. Многие открыто порицали вдову за её весьма вольное обращение с мужчинами; вполне определённо удалось установить, что она имела интимные отношения если и не со всеми батрачившими на неё мужчинами, то со многими из них. В начале столетия на подобное смотрели иначе, нежели теперь, так что негативное отношение местных жителей можно было считать до некоторой степени оправданным. Кто-то из жителей округа связывал с гибелью Питера Ганеса злонамеренные действия вдовушки — уж больно прибыльным для её кошелька оказался этот несчастный случай.

Даже спустя годы — то есть уже в 1908 году — шерифу передали, будто погибший в пожаре мальчик, Филипп, как-то раз высказался в кругу друзей: «Моя мама убила моего папу, она ударила его колуном». Сам мальчик этого, разумеется, знать не мог, по-видимому, про убийство отца он услышал от старших сестёр. Либо от соседских ребятишек — такой вариант тоже нельзя было исключать. Фраза эта была повторена со ссылкой на слышавших её детей, и Эл Смутцер не воспринял её всерьез, во-первых, потому, что дети ненадёжные свидетели, а, во-вторых, потому, что заявление это делалось с чужих слов. Смутцер знал, что в 1903 г. страховая компания перед выплатой денег по предъявленному полису провела собственное расследование. Когда речь заходит о платежах по страховым случаям, компании проявляют завидную дотошность — это было хорошо известно. И если Белль Ганес получила деньги по полису страхования жизни Питера — значит, зацепиться в этом деле было решительно не за что.

В первые дни мая 1908 года «законники» решали 2 основные задачи. Во-первых, службе коронера надлежало провести судебно-медицинские экспертизы найденных на пожаре тел и организовать заседание коронерского жюри, призванное определиться с тем, действительно ли на ферме Ганес имело место преступление, или пожар явился следствием случайного стечения обстоятельств. А во-вторых, необходимо было отыскать Дженни Олсен и обеспечить её прибытие в округ. Дженни являлась важнейшим свидетелем по делу, и её допрос коронерским жюри был необходим для правильного понимания всех аспектов жизни Белль Ганес. Кроме того, девочка являлась очевидной наследницей имущества погибшей мачехи, так что её появление в Индиане имело и другую весьма важную причину, не связанную напрямую с проводимым расследованием.

С обезглавленным женским телом всё оказалось также далеко не просто. Никаких ранений, переломов и повреждений внутренних органов, хотя бы косвенно указывающих на оказание сопротивления, погибшая не имела. В лёгких не оказалось сажи и копоти, что свидетельствовало о том, что женщина не вдыхала продукты горения и, соответственно, её смерть наступила до того, как в помещении появился открытый огонь. В принципе, это представлялось хорошо понятным — женщину сначала убили, а затем развели огонь, дабы тот уничтожил улики. Однако была ли голова отрублена у уже мёртвой женщины или же причиной смерти явилась именно декапитация, эксперты сказать затруднились. Но оба врача — Уилльям Уилкокс и Джордж Осборн — сходились в том, что отсутствие головы в доме свидетельствовало о попытке преступника сделать жертву неузнаваемой. Однако наличие на пальцах обезглавленной женщины колец, принадлежащих Белль Бринхилд, как будто бы сводило на нет эту затею.

Помимо отсутствующей головы, имелось кое-что ещё, настораживавшее коронера и его врачей.

Спала ли жертва или же была приведена в беспомощное состояние с помощью некоего яда, сказать было невозможно. Очень желательным представлялось исследование на морфий, являвшийся в то время легкодоступным снотворным. Но, кроме того, следовало провести проверку возможности использования наиболее распространённых ядов, прежде всего стрихнина и мышьяка. Индиана, однако, в начале XX столетия являлась штатом довольно провинциальным, и поиск специалиста или специалистов, способных надлежащим образом провести соответствующую судебно-химическую экспертизу, представлял из себя задачу весьма нетривиальную. Работу компетентного эксперта требовалось соответствующим образом оплатить. Экспертиза на яды могла стоить 1 тыс.$ и выше — таких свободных фондов служба коронера не имела, а потому оплату подобного счёта необходимо было согласовать с руководством штата.

Белль Ганес с Дженни Олсен и старшей из дочерей Люси (снимок относится 1902 году).

Проблемы, связанные с проведением судебно-химических экспертиз на содержание в телах детей и в женском трупе морфина и минеральных ядов, можно назвать техническими — они лежали на поверхности, и тайны из них никто не делал. Однако помимо них имелась ещё одна серьёзная закавыка, о которой до поры до времени ни шериф, ни коронер вслух предпочитали не говорить. Дело заключалось в том, что хотя найденный на пожаре женский труп своими пропорциями и сложением вроде бы соответствовал антропометрическим параметрам Белль Ганес, тем не менее выглядел он так, словно принадлежал женщине, имевшей вес на 12–15 кг меньше веса хозяйки фермы. Последняя имела небольшой рост — порядка 162 см и весила порядка 90 кг [~200 фунтов]. Это была женщина 49 лет, родившая 3-х детей и активно занимавшаяся физическим трудом — плотного сложения, широкой кости, её с полным правом можно назвать массивной.

А то тело, что оказалось найдено на пепелище дома, как будто бы принадлежало женщине-алкоголичке. Врачи оценили прижизненный вес обезглавленной женщины «до 60 кг» [~130 фунтов — это 59 кг.]. Разница с весом Ганес более 50 % — это подозрительно много!

Однако эта умозрительная оценка разбивалась о два веских возражения, которые ни коронер, ни его врачи парировать не могли. Во-первых, никто не знал точного веса Белль Ганес, поэтому все рассуждения о том, сколько она могла бы весить, носили сугубо умозрительный характер. А во-вторых, никто не мог сказать, насколько велика могла бы быть потеря веса при воздействии на человеческое тело открытого огня. Мы все хорошо знаем, как плавится сало на горячей сковородке, так вот с жировой прослойкой человеческого тела при воздействии огня происходит нечто подобное. На тело Белль Ганес воздействовал открытый огонь, на трупе сгорела одежда, а под ним прогорел пол — из-за чего тело провалилось в подвал! — поэтому высокая температура несомненно воздействовала на жировые ткани тела. Но могло ли такое воздействие привести к столь значительному уменьшению веса, никто из специалистов сказать не мог.

Наконец, имелось ещё одно соображение, требовавшее проверки. Коронер установил, что Белль Ганес пользовалась зубным протезом из золота 750 пробы. Его необходимо было найти. Отсутствие протеза — вещи индивидуальной и притом весьма нужной! — могло бы свидетельствовать в пользу того, что найденный на пепелище женский труп не принадлежит хозяйке фермы. А вот обнаружение протеза послужило бы аргументом в пользу противного.

Одной из первоочередных задач, вставших перед коронером Мэком, являлся розыск Дженни Олсен, старшей из дочерей Белль. 14-летняя девочка, удочерённая в возрасте 5 лет, должна была находиться в хорошем пансионе в Калифорнии. Быстро выяснилось, что никто из соседей Ганес не знает точного места пребывания Дженни. Коронер разослал по телеграфу запросы во все приюты, пансионаты и школы для девочек в Калифорнии, информацию о которых сумел отыскать, но полученные ответы оказались однотипно отрицательными — там Дженни Олсен никогда не видели.

В начале мая к шерифу Смутцеру неожиданно обратился Элcи Хелгелейн, старший брат Эндрю Хелгелейна, того самого жениха, чьё появление на ферме в Ла-Порте в начале года так расстроило Рэя Лэмпхиара.

Эндрю (слева) и Элси Хелгелейн. Последний часто представлялся английским именем Джон, поэтому можно встретить упоминания о нём как о Джоне.

Обратившийся приехал в Индиану 4 мая из Южной Дакоты, проделав в поисках брата путь в 1 тысячу км. Встретившись с шерифом, Элси рассказал, что Эндрю Хелгелейн осенью 1907 г. прочитал в газете объявление следующего содержания: «Миловидная вдова, владелица большой фермы в одном из лучших районов округа Ла-Порт, Индиана, желает познакомиться с обеспеченным джентльменом с целью создания семьи. Переписка не предполагается, если отправитель не пожелает явиться лично». Эндрю Хелгелейн написал письмо подательнице сего объявления и получил ответ. Элси показал шерифу и газету с объявлением, и полученное братом письмо Белль Ганес. Смутцер обратил внимание на слова из письма, которые в контексте всего происшедшего в дальнейшем выглядели по меньшей мере двусмысленно: «Моё сердце рвется из груди при мысли о Вас. Приезжайте и оставайтесь навсегда».

Письмо это обнадёжило Эндрю. Он являлся одногодкой с Белль — оба родились в 1859 году — имел крепкое хозяйство и большие планы по расширению бизнеса — толковая, работящая женщина очень помогла бы ему в этом. В общем, в декабре 1907 г. Эндрю Хелгелейн собрался в поездку и уехал в Индиану. Путь из городка Абердин, Южная Дакота, где он проживал, до Ла-Порта занял несколько дней. До фермы он добрался вполне благополучно уже в январе 1908 г. и сразу оповестил об этом брата письмом. Больше от Эндрю брат писем не получал.

Элси Хелгелейн передал шерифу Смутцеру толстенную папку с письмами, связанными с поездкой Эндрю в Ла-Порт. В ней содержались в общей сложности 82 (!) письма, написанных как Белль Ганес Эндрю Хелгелейну, так и последним своему брату Элси. Письма эти Элси взял из собственного архива и из дома брата, куда заезжал перед отправкой в Индиану. Такая активная переписка может показаться нашим современникам неуместной и даже странной, но следует помнить, что в то время эпистолярный жанр был очень популярен и широко распространён в самых разных слоях общества. Многие люди писали друг другу письма ежедневно, и дошедшая до нас переписка известных людей той поры [политиков, писателей, религиозных деятелей] представляет собой многотомное наследие. В последующие годы широкое распространение телефонной связи в значительной степени сократило обмен письмами, но для XX века это была обыденная практика.

Одно из писем, написанных Белль Ганес или от её лица Эндрю Хелгелейну, показалось Элси особенно важным, и он обратил на него внимание шерифа. В нём содержалась детальная инструкция о том, как им предстоит встретиться в первый раз. Казалось бы — что может быть проще? — мой адрес известен, пожалуйста, приезжайте в Ла-Порт, только уведомите накануне телеграммой. Но нет… Белль Ганес предложила совсем иную схему, намного более запутанную и переусложнённую. Эндрю Хелгелейн должен был приехать поездом в Чикаго, расположенный в 90 км от Ла-Порта, там на вокзале его должна была встретить некая молодая очень милая дама, которой предстояло отвести счастливого жениха к Белль Ганес. И уже после личного знакомства парочка должна была вместе отправиться в Ла-Порт.

Эта очень странная схема знакомства толком в письме никак не объяснялась, Белль Ганес невнятно написала о том, что будет лучше, если первая встреча пройдёт без присутствия её детей — эту формулировку следует признать неубедительной и лукавой, ведь Эндрю в любом случае предстояло познакомиться с детьми и затем жить с ними под одной крышей. Предложенная Белль Ганес схема явно решала иную задачу, и любой здравомыслящий человек без особого труда мог догадаться какую. Хитромудрая дамочка намеревалась организоваться скрытое наблюдение за прибывшим соискателем её руки, дабы убедиться в том, что тот прибыл в одиночестве и его не сопровождает скрытно «группа прикрытия». В понятийном аппарате оперативной работы то, чем занялась Белль Ганес, называется «контрнаблюдение» — это комплекс мероприятий, призванных вскрыть слежку за интересующим объектом или наличие физической охраны, не раскрывающей своего присутствия. Понятно, что обычному человеку заниматься такими вещами незачем, однако организацией контрнаблюдения озаботится злоумышленник, вынашивающий некие недобрые замыслы. Злоумышленник должен быть уверен в том, что перед ним не частный детектив и не полицейский в штатском, которого сопровождает группа прикрытия, готовая нацепить наручники на всякого, кто покажется подозрительным — нет! — злоумышленник должен быть уверен в том, что имеет дело с лохом, который понятия не имеет о подготовленной ему ловушке!

Это был тревожный «звоночек», заставлявший переоценить роль Белль Ганес во всей истории, связанной с пожаром и её предполагаемой гибелью, но это было не всё! Письмо с изложением плана встречи Эндрю Хелгелейна в Чикаго рождало обоснованное предположение о наличии у Белль Ганес сообщника или сообщников. Для проведения эффективного контрнаблюдения необходимо было обеспечить не только присутствие на вокзале молодой и привлекательной женщины, отвлекающей внимание Эндрю Хелгелейна, но и нескольких человек, способных следить за ним на протяжении всего маршрута движения к точке встречи, а потом доложить Белль Ганес о результатах наблюдения.

Белль до своего переезда в Ла-Порт довольно долгое время прожила в Иллинойсе — в Чикаго и Остине. Этот период её жизни до появления Элси Хелгелейна мало интересовал шерифа Смутцера, вернее, вообще не интересовал. Шериф вполне здраво полагал, что история ревности Рэя Лэмпхиара началась в Ла-Порте и здесь же закончилась, однако представленная Элси информация заставляла задуматься над возможностью наличия у Белль Ганес в Иллинойсе крепких связей и неких друзей, к которым можно было обратиться за помощью при решении щекотливых задач. Вполне возможно, рамки проводимого расследования надлежало расширить и повнимательнее присмотреться к тому, как жила Белль Ганес до переезда в Ла-Порт и какие люди её тогда окружали.

Продолжая свой рассказ, Элси Хелгелейн сообщил шерифу, что в марте написал Белль несколько встревоженных писем с просьбой прояснить судьбу брата. Поскольку ответа он так и не дождался, то в конце апреля отправился на его розыски.

Шериф отдал письма вдовы, полученные от Элси, на почерковедческую экспертизу и, заподозрив мошенничество по брачным объявлениям, отправил одного из своих сотрудников изучить подшивки газет. Кроме того, шериф озаботился получением из местных отделений банков выписок со счетов Белль Ганес. Подозревая, что Эндрю Хелгелейна нет в живых, шериф Смутцер попросил Элси составить максимально подробную опись вещей, которые имел или мог иметь при себе его брат. Из последнего можно заключить, что хотя в распоряжении правоохранительных органов не было трупа, который можно было бы связать с пропавшим без вести мужчиной, шериф предполагал такой труп обнаружить.

На следующий день — 5 мая 1908 года — Альберт Смутцер и Элси Хелгелейн отправились на ферму Белль Ганес. Там продолжались работы по расчистке территории, впрочем, велись они не очень активно — силами всего трёх рабочих — поскольку не совсем ясно было, кто будет оплачивать всю эту возню. Облагораживание территории должен был оплатить наследник прежних хозяев, но Дженни Олсен всё ещё не была найдена, поэтому вопрос с оплатой до некоторой степени повисал в воздухе.

В первых числах мая 1908 года на ферме, принадлежавшей ранее Белль Ганес, работали трое рабочих. За их работой следил помощник шерифа, которому надлежало фиксировать находки, способные пролить свет на причину пожара, уничтожившего жилой дом.

На ферме с Элси Хелгелейном произошло удивительное событие, одно из тех, мистических и непредсказуемых, что нет-нет, да и случаются в истории сыска и криминалистики. Прохаживаясь по обширной территории фермы, Элси забрёл довольно далеко от пепелища и оказался на небольшом холме, возвышавшимся над топкой низиной с протекавшим там ручьём. Мужчина обнаружил на холме довольно большую мусорную яму, заполненную битым кирпичом, стеклом, частями сломанной мебели и тому подобным хламом. Трудно сказать, что именно вызвало тревогу Элси — то ли отвратительное зловоние, висевшее в воздухе, то ли крайне неудачное для хозяйственного использования расположение ямы, удалённой от дома почти на 70 метров, то ли некое интуитивное озарение… Сам мужчина никогда не рассказывал о том, что с ним произошло возле этой ямы, но нам известно, что нечто волнующее и даже пугающее он там пережил. Бросившись бегом к шерифу, Элси стал настойчиво требовать провести раскопки на холме и обязательно проверить содержимое мусорной ямы.

В доводах мужчины было мало логики, но много искреннего чувства, и его настроение, по-видимому, передалось шерифу. Как бы там ни было, Смутцер распорядился отправить одного из рабочих для проведения раскопок на указанном холме у ручья.

Удалив из ямы мусор, рабочий попробовал дно ямы лопатой — оно показалось необычно мягким. Это выглядело так, словно обнажившийся грунт не являлся истинным дном — он лишь маскировал нечто, находившееся ниже. Аккуратно сняв слой земли толщиной примерно в штык лопаты, рабочий на глазах изумлённого шерифа и Элси Хелгелейна поднял наверх сначала человеческую руку, отделённую от торса в области плеча, затем мужскую голову, потом ногу… Рабочий в одиночку не смог поднять на поверхность человеческий торс, поэтому пришлось звать на помощь людей, работавших в это время на развалинах дома.

Поднятую из ямы мужскую голову Элси Хелгелейн опознал сразу же — она принадлежала его пропавшему брату.

Во многих американских источниках утверждается, что мужская голова на этой фотографии является той самой, что была найдена 5 мая 1908 года в мусорной яме на территории фермы Белль Ганес. У автора есть некоторые сомнения в справедливости этого утверждения. Дело заключается в том, что в начале XX-го столетия американские власти крайне негативно относились к фотографированию трупов, прежде всего тех, которые могли быть опознаны по фотографиям. Считалось, что такие фотоснимки не имеют криминалистической ценности и являются грубым вторжением в частную жизнь потерпевшего и его близких. Кроме того, на руке, удерживающей голову в вертикальном положении, можно видеть резиновую перчатку, в то время как в начале XX-го столетия патанатомы такими аксессуарами не пользовались. И вообще, первые резиновые перчатки были толстыми и грубыми, очень похожими на те, которыми сейчас пользуются электрики, работающие под напряжением. Тем не менее снимок этот даёт, в общем, правильное представление о том, как выглядела голова Эндрю Хелгелейна сразу после извлечения на поверхность земли — грязь в волосах, во рту и ушах, черты лица почти неразличимы. Перед официальным опознанием головы надлежало провести определённую подготовку, но Элси заявил, что опознал черты лица брата безо всякой подготовки, едва посмотрев на отрубленную голову.

В течение четверти часа из мусорной ямы были извлечены все части человеческого тела — руки, ноги, торс — но под ним оказались фрагменты второго трупа! Это тело также было расчленено на крупные части. Когда их подняли наверх и сложили приблизительно так, как они располагались при жизни, стало ясно, что в яме находился труп девочки-подростка в возрасте 12–15 лет. И хотя до официального опознания требовалось провести определённые подготовительные работы, у присутствовавших в тот момент возле ямы людей практически не было сомнений в том, что обнаружен труп Дженни Олсен. Той самой падчерицы Белль Ганес, что должна была стать её наследницей и по всеобщему мнению находилась на обучении в католическом пансионе для девочек в Калифорнии.

А ведь легенду об отъезде Дженни Олсен «запустила» сама же Белль Ганес! И она рассказывала об этом на протяжении нескольких месяцев, зная, что девочка никуда не уехала и её расчлененное тело находится на дне мусорной ямы на удалении 70 метров от дома… Что же это всё могло значить?

Шериф Смутцер немедленно отправил одного из своих помощников в Ла-Порт с задачей оповестить о чудовищных находках коронера Чарльза Мэка (Charles S. Mack), окружного прокурора Ральфа Смита, мэра Лэмюэля Дэрроу (Lemuel Darrow), а также губернатора штата Фрэнка Хэнли (Frank Hanly) и кого-нибудь из местных газетчиков, неважно даже, кого именно. Газетчикам было достаточно бросить кость, а дальше они безо всяких понуканий оповестили бы всю страну самостоятельно.

Шериф желал максимальной огласки истории, приключившейся на ферме Белль Ганес, и определённый резон в выборе подобной стратегии, безусловно, имелся. Чем больше людей будут осведомлены о подозрениях, связанных как с самой владелицей фермы, так и её любовником Лэмпхиаром, тем больше окажется вероятность появления ценных свидетелей. Они-то и помогут пролить свет на все загадки непонятного криминального клубка! Кроме того, если Белль Ганес действительно жива и где-то скрывается от Закона, то именно бдительность сограждан поможет её изобличению — так что максимальная огласка была не просто желательна, а прямо-таки необходима.

Однако выбранная шерифом тактика имела серьёзный изъян, который проявился неожиданно быстро — уже в первые часы с момента обнаружения двух расчленённых трупов. К вечеру 5 мая на ферму Белль Ганес явилось несколько сотен жителей округа Ла-Порт, желавших лично понаблюдать за проведением расследования и, выражаясь метафорически, своими руками прикоснуться к рождающейся общенациональной сенсации. Причём все эти люди явились лишь потому, что услышали информацию, передававшуюся покуда из уст в уста. А вот когда 6 мая вышли утренние газеты…

Одно из первых газетных сообщений в утреннем номере от 6 мая, уведомлявшее читателей об обнаружении на ферме Белль Ганес новых трупов. В этот и последующие дни информация о возможной причастности исчезнувшей хозяйки фермы к убийствам собственных детей и женихов заполнила американскую прессу. Начиная с 6 мая в Ла-Порт потянулись тысячи жителей соседних штатов и крупных соседних городов — Чикаго, Индианаполиса, Детройта и других — рассчитывавших лично увидеть сгоревшие руины «дома смерти».

А вот когда вышли первые газеты, всё стало стократ хуже.

На следующий день — то есть 6 мая — счёт зевакам пошёл на тысячи. С поездов, приходивших в Ла-Порт со всех направлений — юга, востока и запада — вываливались толпы совершено ошалевших мужчин и женщин, бросавшихся к местным жителям с единственным вопросом «как пройти на ферму Ганес?» и мчавшихся в указанном направлении буквально бегом. Ажиотаж возник совершенно немыслимый — в городе за несколько часов оказались сданы все комнаты, чуланы, чердаки и летние кухни, после чего настала очередь отдельных углов и раскладушек. 6-го мая число зевак, явившихся на ферму, по оценкам газетчиков, составило 7–8 тысяч, на следующий день их количество превысило 10 тысяч, а 8 мая — уже 15 тысяч! От центра Ла-Порта к ферме и обратно циркулировал непрерывный человеческий поток, словно на демонстрации 1 мая. Людской вал был таков, что работы на ферме 8 мая пришлось остановить — шерифу и его людям просто невозможно было заниматься своим делом на глазах огромной толпы.

Ситуацию лишь немного разрядил сильный циклон, обрушившийся на округ Ла-Порт 9 мая. На следующий день непогода усилилась, а 11 мая начался настоящий шторм. Теперь работу пришлось остановить уже не из-за присутствия людей, а в силу буйства природы.

Впрочем, сейчас мы очень сильно забежали вперёд, а делать этого не следует ввиду того, что до 11 мая произошёл ряд весьма важных событий, о которых нельзя не сказать.

Прежде всего необходимо остановиться на описании ситуации, в которой оказался Рэй Лэмпхиар после продолжительного и изнурительного допроса 28 апреля. Вкратце о сути сделанных им тогда заявлений упоминалось выше, однако этим рассказ Лэмпхиара не ограничился. По крайней мере на этом впоследствии настаивал помощник шерифа Уилльям Анстисс (William E. Anstiss), находившийся при подозреваемом почти безотлучно. Помощник нёс ответственность за жизнь и безопасность Лэмпхиара, а потому вместе с ним принимал пищу и иногда даже оставался ночевать в окружной тюрьме. В течение первой недели пребывания Рэя под стражей Уилльям много общался с задержанным. Анстисс сообщил шерифу Смутцеру о том, что Рэй «почти признался» в убийстве бывшей любовницы Белль Ганес, но от официального заявления его удерживает лишь то, что подобное признание расстроит его — Лэмпхиара — горячо любимую матушку. Однако этим откровения подозреваемого не ограничились. Если верить помощнику шерифа, то Лэмпхиар рассказал ему, будто видел, как Белль Ганес убила ненавистного ему Эндрю Хелгелейна, причём рассказ этот якобы прозвучал ранее 5 мая, то есть до того, как расчленённое тело богатого фермера из Южной Дакоты было найдено.

В этом месте автор сразу считает нужным заметить, что россказни Анстисса об откровениях Лэмпхиара, считает совершеннейшей небылицей, не заслуживающей доверия. Помощник шерифа старательно делал карьеру и, уж простите автору ехидство, стремился быть святее Папы Римского. Всего 6-ю годами ранее Анстисс занял совершенно незначительную должность городского маршала Ла-Порта, затем оставил её и записался в службу шерифа, после чего сделался помощником Альберта Смутцера. По прошествии нескольких лет Уилльям занял должность шерифа — это случилось как раз после ранения Альберта в марте 1914 года, о чём упоминалось ранее. На посту окружного шерифа Уилльям Анстисс отметился летом 1922 года совершенно нелепейшей историей с разрешением, отменой, новым разрешением и новой отменой боксёрского поединка между Бенни Леонардом (Benny Leonard) и Роки Канзасом (Rocky Kansas). История бокса нас сейчас совершенно не интересует, но скандальная возня вокруг поединка, в которую был вынужден в конечном итоге вмешаться губернатор штата, весьма показательна как пример неспособности Уилльяма Анстисса работать тихо и эффективно.

У автора сложилось впечатление, что помощник шерифа был человеком себялюбивым и склонным выпячивать собственные заслуги по поводу и без повода. Между тем таким людям работать в правоохранительных органах противопоказано. Анстисс, быстро сообразив, что «дело Ганес» станет сенсацией и может прославить всех причастных к нему, постарался выпятить собственную роль в расследовании, которая на самом деле была более чем скромной.

Помимо личности помощника шерифа — человека малосимпатичного и не внушающего доверия — есть и другое соображение в пользу того, что Рэй Лэмпхиар не изливал душу Уилльяму Анстиссу и, по-видимому, вообще говорил с ним очень мало. Если вообще говорил. Дело заключалось в том, что Рэй попал в окружную тюрьму в очень плохом физическом состоянии. Уже 28 апреля бедолага был сильно не в себе, в ходе допроса он просил налить ему виски, дать морфия, чтобы он мог уснуть, разрешить выкурить «косячок», чтобы прийти в себя… Ему ничего не давали и ничего не разрешали, а потому дальше стало только хуже. У Рэя началась «ломка». А человек в таком состоянии не может есть омлет с беконом — даже если это вкусный омлет и вкусный бекон и угощает его помощник шерифа!

Наркоман или алкоголик, находящийся в состоянии «синдрома отмены», к продуктивному взаимодействию с окружающими неспособен. Именно по этой причине россказни Анстисса о том, будто Рэй Лэмпхиар расслабленно болтал с ним после сытного ужина, выглядят совершенно недостоверно. Скорее всего, он пил воду, ничего не ел, метался по камере из угла в угол и не мог уснуть. И разговоры «за жизнь» он с помощником шерифа не вёл точно. В своём месте мы приведём цитату журналиста, видевшего Рэя в день ареста и через несколько месяцев — это очень хорошее свидетельство, подтверждающее правоту сказанного выше.

Наконец, существует ещё весьма здравое возражение против возможности неких признаний Рэя Лэмпхиара помощнику шерифа Анстиссу. Мать и родная сестра задержанного озаботились поиском адвоката, и таковой очень быстро нашёлся. Им стал молодой адвокат Генри Уорден (H. W. Worden), который ввиду бедности женщин и очевидной сенсационности предстоящего дела согласился принять на себя защиту без гарантийного письма и предоплаты. Решение всех денежных вопросов с родственниками подозреваемого адвокат согласился перенести «на потом», то есть на время после суда, если таковой состоится, или освобождения Рэя Лэмпхиара из-под стражи и снятия с него обвинений. Нельзя не признать того, что Уорден предложил весьма щадящие и даже милостивые условия.

Адвокат Уорден был молод и не успел заработать себе имя на профессиональном поприще. Но, как это часто бывает с молодыми юристами, он принялся за дело добросовестно и с полной самоотдачей.

Уорден, явившийся в окружную тюрьму 1 мая, потребовал предоставить доступ к Рэю Лэмпхиару. Ему в этом было отказано со ссылкой на плохое самочувствие последнего — речь шла о той самой «ломке», что упоминалась чуть выше. На протяжении недели адвокат ежедневно являлся в тюрьму, добиваясь допуска к Рэю, и всякий раз ему в этом отказывали. По-видимому, отказы эти выглядели достаточно убедительно, во всяком случае мы знаем, что поначалу Уорден не угрожал шерифу вызовом в суд по «хабеас корпус».

«Хабеас корпус» — это довольно любопытная юридическая норма, восходящая к английскому средневековому праву. Смысл её заключается в том, что адвокат в случае незаконного удержания клиента под стражей может обратиться к дежурному судье с жалобой на действия представителей исполнительной власти. Судья, получив соответствующий запрос, немедленно вызывает должностное лицо, обвинённое в превышении власти, и требует обосновать законность лишения человека свободы. Если объяснения должностного лица будут сочтены неубедительными, либо таковое лицо вообще не явится в суд, судья своей властью оформляет судебный приказ об освобождении задержанного. Приказ этот безусловен и обязателен к исполнению, и начальник тюрьмы, получив его на руки, немедленно обязан освободить задержанного.

«Хабеас корпус» — это хорошая и весьма действенная норма, направленная за защиту личной свободы граждан, и в начале мая Уорден, если бы только обратился в окружной суд, с большой вероятностью смог бы добиться освобождения Рэя Лэмпхиара. Этого, однако, не случилось — начальнику окружной тюрьмы Риду и помощнику шерифа Анстиссу удалось заморочить адвокату голову какими-то правдоподобными объяснениями, и время было упущено. Начиная с 5 мая, то есть со времени обнаружения останков Хелгелейна и Дженни Олсен, адвокат, по-видимому, начал понимать, что его дурят.

8 мая Уорден заявил журналистам, которые к тому времени уже бегали по Ла-Порту несметными роями, что до сих пор так и не получил возможности увидеться со своим клиентом и служба шерифа, препятствуя этим контактам, грубо нарушает гражданские свободы. Развивая свою мысль, Уорден пообещал в ближайшее время подать в окружной суд требование о «хабеас корпус», и после того, как Рэй Лэмпхиар выйдет на свободу, журналисты получат возможность узнать историю его отношений с Белль Ганес из первых уст.

И действительно, на следующий день адвокат явился в здание окружного суда, где столкнулся в прокурором Ральфом (имя его обычно сокращалось до Роя) Смитом. Последний явился в суд с целью оформить ордер на арест Лэмпхиара, который до этого времени содержался в окружной тюрьме без ордера и формально имел статус задержанного, а не арестованного. Таким образом, судье не потребовалось вызывать должностное лицо, руководствуясь нормой «хабеас корпус» — это должностное лицо [в данном случае прокурор] явилось в суд по собственной инициативе.

Судья, ознакомившись с мотивировочной частью прокурорского прошения, тут же его удовлетворил, в результате чего подавать требование о «хабеас корпус» стало попросту бессмысленно — судья оценил доказательную базу правоохранительных органов и принял процессуальное решение.

В первые дни мая Лэмпхиар несколько раз допрашивался шерифом Смутцером. Рэй не отказывался отвечать на вопросы и не настаивал на вызове адвоката, он тогда, по-видимому, вообще не знал, что у него уже есть адвокат [а шериф ему об этом, разумеется, говорить не стал]. Подозреваемый продолжал отрицать свою причастность к пожару и объяснял своё появление на ферме стечением обстоятельств — он, кстати, от этой линии никогда не отходил и объяснений своих не менял.

Рассказывая о своём расставании с Белль Ганес, подозреваемый припомнил интересную деталь, о которой нельзя сейчас не сказать. Лэмпхиар не мог вспомнить точную дату расставания, но уверенно заявил, что в тот январский день он отправился выполнять поручение владелицы фермы, а именно — забрав из конюшни старую лошадь, он отвёл её на бойню в городе Мичиган-сити, расположенном в 15 км северо-западнее Ла-Порта. Владелец бойни хорошо знал Белль Ганес и рассчитывался с нею напрямую, он принял старую клячу, сделал об этом запись в журнале, но денег Лэмпхиару на руки не дал [строго говоря, он ничего ему давать и не должен был]. Оставив лошадь на бойне, Рэй возвращаться на ферму не стал, поскольку весь свой нехитрый скарб забрал с собою.

Разумеется, Лэмпхиару был задан вопрос о том, где в это время находились Белль Ганес и Эндрю Хелгелейн. Подозреваемый ответил, что не знает этого, поскольку «парочка голубков» куда-то уехала с самого утра. Именно перед отъездом хозяйка фермы и поручила Лэмпхиару отвести лошадь на бойню, что тот и сделал.

Этот рассказ люди шерифа попытались проверить. Они отыскали владельца колбасного цеха, занимавшегося забоем скота, и тот припомнил январский визит Лэмпхиара. Сверившись с записями в своём журнале, мужчина заявил, что Рэй появился примерно в 2 часа пополудни 14 января 1908 года, во вторник. То есть он подтвердил слова подозреваемого.

Разумеется, следствие интересовали вопросы, связанные со временем появления мусорной ямы, в которой были обнаружены останки Эндрю Хелгелейна и Дженни Олсен, а также тем, кто её выкопал. Представить женщину с лопатой в руках было сложно, даже для мужчины выкапывание ямы длиной 1,8 метра, шириной 0,9 метра и глубиной 1,2 метра представляло задачу не очень простую. Рэй Лэмпхиар категорически отверг своё участие в этой работе, и тогда интерес шерифа оказался обращён на Джозефа Мэксона — того самого батрака, что работал у Белль Ганес после ухода Рэя.

Джозеф Мэксон, работник на ферме Белль Ганес, нанятый после ухода Рэя Лэмпхиара 14 января 1908 года.

Спрошенный о происхождении ямы Мэксон спокойно признал, что именно он её и выкопал. Причём сделано это было не сразу по его приходу на работу, то есть не в середине января, а сравнительно недавно — в конце марта или даже в начале апреля, точную дату Мэксон назвать затруднился. Сказанное прозвучало неожиданно для «законников», поскольку это означало, что трупы Эндрю Хелгелейна и падчерицы хозяйки фермы не сразу попали в то место, где были найдены — некоторое время, причём довольно продолжительное, они хранились в ином тайнике. Но не это открытие оказалось самым удивительным в показаниях Мэксона. На вопрос о том, выкапывал ли он по поручению Белль Ганес другие ямы, подобные мусорной на пригорке у ручья, Мэксон, не раздумывая, ответил утвердительно. И сколько же? Аж 9!

Подозревая нечто очень нехорошее, шериф Смутцер попросил Мэксона показать места работы. Батрак сначала привёл шерифа и его людей к огороду, находившемуся рядом со сгоревшим домом, и показал 3 участка у ограды, где он около 6-ти недель назад выкапывал ямы. Теперь там находился ровный грунт, и ничто не указывало на то, что его некоторое время назад потревожили.

Но это было не всё! Кроме 3-х участков в огороде, Мэксон выкапывал ямы и на значительном удалении как от жилого дома, так и от той мусорной ямы, в которой были найдены расчленённые тела падчерицы и жениха Белль Ганес. Таких ям было 6, они находились западнее или северо-западнее сгоревшего жилого дома на удалении от него несколько более 100 метров.

Во всех местах, указанных Мэксоном, земля выглядела непотревоженной, однако проверив её плотность посредством втыкания лезвия ножа, шериф понял, что на самом деле дёрн снимали, а потом возвращали на место. То есть ямы должны были быть, но… кто-то явно озаботился их сокрытием! И это не могло не тревожить…

На вопрос шерифа Смутцера, видел ли Мэксон, что именно Белль Ганес помещала в эти ямы, батрак невозмутимо ответил, что несколько раз он подходил к ним и видел там всевозможный мусор — пустые бутылки, картофельную шелуху, рваные мешки, негодные для сжигания гнилые доски, ржавые гвозди, разное тряпьё и всякие иные отходы жизнедеятельности. По спокойной реакции Мэксона на этот вопрос можно было понять, что свидетель действительно не видел ничего подозрительного и явно не понимал причину необычных расспросов «законников».

Спокойная и даже незамутнённая реакция Джозефа Мэксона на обращённые к нему вопросы шерифа и его помощников очень помогла батраку. Если бы допрашивавшие заподозрили в его ответах некую недоговорённость или лукавство, то Мэксон с большой вероятностью мог бы превратиться во «второго Лэмпхиара». Ну, в самом деле, Рэя подозревали в поджоге, но кто доказал непричастность к этому Мэксона? Он утверждал, будто спал той ночью, но откуда это известно? Кто-то же должен был помогать Белль Ганес переносить части тел в яму, выкопанную Мэксоном. А откуда известно, что не сам же Мэксон этим и занимался? В общем, вопросов можно было задать множество, но батрак оказался до такой степени убедителен в своей бесхитростности, что Смутцер махнул рукой и… поверил ему.

Итак, к утру 6 мая «законники» узнали о существовании по меньшей мере 3-х ям в огороде и 6-ти — в дальней части территории фермы. Для их вскрытия была приглашена большая группа рабочих — до 15 человек — работа которых оплачивалась из бюджета округа. Около 10 часов утра землекопы приступили к своей работе. В это время жители близлежащих районов и округов, прочитавшие в утренних газетах об обнаруженных накануне расчленённых трупах Дженни Олсен и Эндрю Хелгелейна, уже подходили к ферме. Представьте только это шоу — люди только подходят к ферме и видят группу землекопов, выкапывающих 3 ямы в огороде! Там же трупы, наверное, иначе для чего эти ямы копать?! Можно прожить всю жизнь и не увидеть такого чуда, верно?!

Сенсации, однако, не приключилось. Ямы в огороде оказались пусты. Понятно было, что они явно существовали — на это указывало состояние грунта, но в земле ничего не оказалось… То есть вообще ничего.

Рабочий во время раскопки одной из ям, указанных Джозефом Мэксоном. Фотография сделана во второй половине дня 6 мая 1908 года.

Но сенсация произошла в другой части фермы — там, где находились 6 ям, указанных Мэксоном. Их раскапывали одну за другой на протяжении 6 и 7 мая. В 4-х из них были найдены человеческие останки. Часть из них были фрагментированы, то есть разделены на части, но имелись и целые. Не подлежало сомнению, что эти люди были убиты куда раньше Хелгелейна и Дженни Олсен, визуально опознать их было невозможно. Это были ещё не скелеты, а то, что современная судебная медицина определяет словосочетанием «скелетированные останки» — на них оставались куски плоти, сухожилия и у некоторых присутствовал даже волосяной покров головы.

Когда начались эти находки, коронер Мэк поручил врачам Уилкоксу и Осборну, уже работавшим в рамках проводимого расследования, отложить все дела и мчаться на ферму. Однако, посчитав, что 2-х специалистов будет недостаточно, коронер привлёк к работе третьего врача — Уилльяма Майера (J. William Myer). Тот считался одним из лучших практикующих врачей штата и признавался большим специалистом по патанатомии. Авторитет Майера в учёных кругах весьма выразительно демонстрирует тот факт, что в ноябре 1905 года он был включён в состав делегации от Индианы на съезде американских врачей в городе Сан-Антонио, штат Техас, где выступал с докладом и оглашал приветственную речь высокому собранию.

Для начала коронер поручил Майеру изучить расчленённые останки Эндрю Хелгелейна Дженни Олсен и высказаться о причине и времени наступления смерти. Майер отметил его относительно хорошую сохранность, которая, скорее всего, объяснялась тем, что тело почти всё время после наступления смерти находилось в холодном месте. Правда, Майер сразу же оговорился, что хорошая сохранность плоти могла объясняться высоким содержанием в тканях металлических ядов — к таковым относились мышьяк, сурьма, соединения свинца. В своём заключении Майер констатировал, что» (…) сердце, лёгкие, кишечник могут быть охарактеризованы как находящиеся в полном порядке или почти в полном порядке» (дословно:» (…) the heart, lungs, intestines and other parts of the dismembered corpse, all of which were found to be in a state or almost perfect preservation».). В слизистых оболочках трупа Майер обнаружил точечные кровоизлияния (так называемые «пятна Тардье») — их присутствие соответствовало клинической картине смерти от асфиксии.

Однако Майер не стал настаивать на том, что смерть Эндрю Хелгелейна явилась следствием удушения, поскольку знал, что некоторые яды, воздействующие на дыхательный центр человека, приводят к появлению схожих признаков. Поэтому эксперт посчитал правильным рекомендовать службе коронера озаботиться проведением токсикологической экспертизы.

Что касается времени наступления смерти, то эксперт определил таковую в широких пределах от 2-х до 4-х месяцев, указав на невозможность более точной датировки из-за неопределённости в вопросе, касающемся условий сохранения расчленённого тела. Говоря же о времени расчленения, доктор Майер уверенно заявил, что разделение трупа на фрагменты производилось спустя некоторое время после наступления смерти. Фрагментирование осуществлялось без использования каких-либо особых инструментов, по-видимому, все манипуляции были проделаны обычным топором и они не потребовали от преступника каких-либо специальных знаний или затраты больших усилий. Потеря крови, имевшая место при разрубании тела, объективно способствовала лучшей сохранности мягких тканей, хотя преступник явно этого не желал.

Уилльям Майер являлся одним из 3-х врачей, исполнявших обязанности судмедэкспертов во время расследования убийств на ферме Белль Ганес в Ла-Порте. Хотя он присоединился к следствию уже после проведения судебно-медицинских вскрытий тел, найденных на пожаре, все вопросы по судебно-медицинской части пресса обычно адресовала именно ему.

В одной из рук Хелгелейна судмедэксперт обнаружил зажатый между пальцами клок коротких каштановых волос, которые цветом и длиной соответствовали волосам Рэя Лэмпхиара. Это открытие было сочтено важным доводом в пользу виновности арестованного батрака, хотя, если рассуждать объективно, ценность данной улики осторожный следователь должен был поставить под сомнение [волосы могли быть умышленно вложены в ладонь для наведения следствия на ложный след].

Ну, подумайте сами — убийца провёл довольно много времени с трупом Хелгелейна. Он не просто убил фермера, бросил тело на дно безымянного болота и забыл о нём думать — нет! — он действовал совершенно иначе. Он убил Хелгелейна, раздел его и озаботился полным уничтожением одежды, которая никогда не была найдена. Убийца расчленил труп и спрятал его части в некоем тайном месте, где они оставались до марта месяца — то есть того времени, когда Джозеф Мэксон выкопал мусорную яму. Затем убийца извлёк фрагменты тела из тайного места и перенёс их в яму, замаскировав сверху слоем земли и мусора. Неужели осторожный и склонный к детальному планированию преступник не удосужился раскрыть кулаки жертвы, дабы удостовериться, что там не зажата ценная улика — пуговица, кольцо, да та же самая прядь волос…

Подобная неосмотрительность выглядела несколько неправдоподобно, а потому прядь каштановых волос сильно смахивала на фальшивую улику, умышленно подброшенную с целью запутать правоохранительные органы [если только те доберутся до останков Хелгелейна]. Преступники, конечно же, ошибаются и бывают невнимательны — потому их обычно и ловят! — но в данном случае невнимательность убийцы выглядела совсем уж нарочитой.

Выводы Майера о причине смерти Дженни Олсен оказались во всём схожи. Время наступления смерти Хелгелейна и Олсен разделял незначительный интервал, возможно. часы или считанные дни, но не недели. Никаких свидетельств того, что в отношении Дженни имели место сексуальные посягательства, Майер не обнаружил. Расчленение трупа девочки также было посмертным.

После этого небольшого, но необходимого отступления, связанного с работой Уилльяма Майера, вернёмся к раскопкам на ферме, полным трагических и в высшей степени неожиданных открытий.

Работа на месте обнаружения останков 6 и 7 мая позволила сформулировать несколько предварительных выводов, имевших важное ориентирующее значение для следствия.

Во-первых, общее количество убитых равнялось 9-ти, из них 5 человек подверглись грубому расчленению с использованием топора, а трупы 4-х остались не тронуты.

Во-вторых, все останки принадлежали взрослым мужчинам белой расы [расовая принадлежность легко определялась по пропорциям и особенностям строения черепов]. Сохранность останков была плохой, ввиду утраты кожных покровов их невозможно было опознать по чертам лица, татуировкам, родимым пятнам или иным легко определяемым визуально признакам и приметам.

В-третьих, давность наступления смерти 9-ти человек, чьи останки были найдены в ямах, относилась к весьма протяжённому интервалу времени, границы которого составляли не менее 8-и месяцев и не более 3-х лет до момента их обнаружения в начале мая 1908 года.

В-четвёртых, часть черепов либо имела остатки волосяного покрова головы, либо принадлежавшие им волосы находились в грунте. Но у части черепов принадлежащих им волос в грунте не оказалось. Это могло объясняться тем, что данные останки прежде уже были преданы земле и в дальнейшем подверглись перезахоронению, при этом принадлежавшие им волосы остались в старой могиле.

Один из черепов, найденных при раскопке ям, указанных Джозефом Мэксоном.

В качестве пояснения к последнему пункту следует отметить то, что волосы представляют собой неживую ткань и потому разлагаются намного дольше мёртвой плоти — их полное уничтожение растягивается на многие годы в зависимости от условий пребывания [кислотность почвы, наличие солнечного света, температурный режим и т. п.]. По этой причине волосы остаются в захоронениях возле черепов их владельцев даже спустя многие годы после того, как в результате разложения будет уничтожена органическая ткань. Отсутствие волос обычно указывает на перемещение черепа, произошедшее после того, как волосяной покров отделился от черепа в результате гниения кожного покрова. Это, разумеется, не математический закон — такое наблюдение может иметь определённые исключения — но это общее правило, справедливое в большинстве реалистичных ситуаций. Для интересующего нас времени — то есть для начала XX столетия — оно было тем более справедливым ввиду того, что мужчины того времени обычно имели довольно богатую растительность на голове — бакенбарды, пышные усы и бороды отпускали даже облысевшие представители сильного пола.

Поэтому врачи коронерской службы вполне разумно предположили, что черепа, найденные без принадлежавшего человеку при жизни волосяного покрова, попали в землю не сразу после умерщвления этого человека, а были перенесены из другого захоронения. Этот вывод довольно неочевиден обывателю, вряд ли задумывавшемуся над такого рода вопросами, но с точки зрения современных судебно-медицинских представлений его следует признать совершенно справедливым.

И подводя итог сказанному, можно отметить следующее: открытия, сделанные 5 мая [обнаружение расчленённых тел Эндрю Хелгелейна и Дженни Олсен] и в последующие дни [обнаружение 9-ти трупов, из которых 5 — расчленённые], заставили посмотреть на пожар жилого дома Белль Ганес под неожиданным ракурсом. Стало ясно, что на ферме длительное время — приблизительно с начала 1906 года или даже ранее — осуществлялось систематическое убийство лиц мужского пола, тела которых затем помещались в некое тайное укрытие, возможно, не одно. Часть тел после умерщвления была разделена на фрагменты — это делалось, очевидно, для удобства их транспортировки и сокрытия. Однако другая часть оказалась помещена в тайное укрытие целиком, и это указывало на то, что в какой-то момент времени убийца перестал испытывать затруднения с транспортировкой трупов. Возможно, у него появился помощник, но этот вывод требовал отдельного доказывания.

Раскопанные ямы, в которых были найдены человеческие останки (обозначены цифрами 1–4). По этой фотографии можно определить место расположения тайного кладбища Белль Ганес. Слева на фотографии — низина и протекающий по ней ручей, впадающий в озеро Клир. На заднем плане виден высокий сенной сарай. Сгоревший жилой дом находился именно за ним. Соотнеся эту фотографию с аксонометрической схемой, приведённой на стр. 8, можно сказать, что место сокрытия тел жертв Белль Ганес находилось приблизительно в 110 метрах западнее сгоревшего жилого дома.

В сентябре или октябре 1907 года расправы по какой-то причине прекратились. Однако в январе 1908 года последовало двойное убийство, жертвами которого стали Эндрю Хелгелейн и Дженни Олсен. Тела жертв теперь вновь оказались расчленены и помещены на дно мусорной ямы и засыпаны некоторым слоем земли, что привело к созданию «ложного дна». Мусорная яма после этого продолжала использоваться по первоначальному предназначению. Расчленение тел Хелгелейна и Олсен косвенно указывало на то, что убийца вновь стал испытывать затруднения с перемещением тел жертв. Означало ли это, что преступник остался без помощника?

Тогда же, то есть в январе 1908 года, Белль Ганес стала распространять слух, согласно которому её падчерица Дженни Олсен уехала в Калифорнию, где якобы живёт на полном пансионе в некоей школе для девочек. Это была ложь от первого слова до последнего — девочка никогда не покидала территорию фермы, и Белль Ганес не могла этого не знать. Тем не менее она целенаправленно лгала и для пущей убедительности даже демонстрировала фотографию падчерицы якобы в «школьной форме».

В марте 1908 года Элси Хелгелейн, старший брат убитого и расчленённого Эндрю, направил Белль Ганес несколько писем, в которых задал беспокоившие его вопросы о судьбе брата. Белль Ганес примерно в то же время поручила Джозефу Мэксону выкопать 6 ям в дальней части участка. Батрак выполнил данное ему задание. Ямы эти якобы предназначались для сброса мусора и в течение последовавших недель в некоторых из них мусор действительно появился. Всё это выглядело настолько обыденно, что Мэксон ничего не заподозрил.

Перенос останков в ямы, выкопанные Мэксоном, очевидно, преследовал цель получше их замаскировать. Стало быть, до марта 1908 года тела убитых находились в таком месте, которое преступник посчитал недостаточно надёжным или же слишком легкодоступным.

Представлялось совершенно очевидным, что убийства 11 человек [Эндрю Хелгелейна, Дженни Олсен и 9 неизвестных мужчин], расчленения тел 7-х из них, последующее сокрытие и перезахоронение останков никак не могли быть осуществлены без ведома владелицы фермы Белль Ганес. Но если женщина была причастна к этим чудовищным деяниям, то совсем в ином свете представал пожар на ферме, произошедший в ночь на 28 апреля! Если владелица фермы готовила собственное бегство и заметала следы — а судя по всему, так оно и было — то женский труп без головы принадлежал отнюдь не Белль Ганес, а ещё одной её жертве. Покуда ещё неназванной.

Ещё одна фотография, сделанная во время раскопок, проводившихся на ферме Белль Ганес в первой декаде мая 1908 года. Белыми знаками «звёздочка» показаны ямы, на дне которых были найдены человеческие останки.

Логично? На первый взгляд — более чем!

Работа землекопов и сотрудников коронерской службы и службы шерифа проходила на виду большого количества людей [не забываем, что со второй половины 5 мая на ферму Белль Ганес началось всё возраставшее паломничество зевак, которое не смогли остановить даже сильные дожди, зарядившие тогда в Ла-Порте]. Присутствие среди зевак большого числа журналистов, готовых заплатить за любую свежую новость, явилось надёжной гарантией мгновенного разглашения этих самых новостей. Впрочем, публика, вооружённая биноклями и подзорными трубами, могла сосчитать извлекаемые из земли черепа и крупные кости без помощи газетчиков.

5 мая Рэй Лэмпхиар во время свидания с матерью в окружной тюрьме передал ей для стирки пару носовых платков, которыми пользовался в камере. После окончания свидания бдительный тюремный охранник попросил женщину показать полученные вещи. Развернув один из платков, он обнаружил небольшую записку, которую изъял и чуть позже передал шерифу Смутцеру.

Содержание записки показалось шерифу чрезвычайно интересным. Автор уведомлял получателя о необходимости связаться с адвокатом Уорденом и сообщить последнему, что на ферме некоего Джона Уитбрука (John Wheatbrook), расположенной неподалёку от города Спрингвилля (Springville), находятся вещи, принадлежащие Лэмпхиару. Адвокату следует немедленно отправиться туда и эти вещи забрать.

Эта информация обещала расследованию новый поворот. «Законники» знали, что 14 января 1908 года Рэй Лэмпхиар покинул ферму Белль Ганес и назад более не возвратился. По крайней мере сам Лэмпхиар на этом настаивал, и «законники» были склонны ему поверить. Во всяком случае проведённая проверка вроде бы подтверждала это утверждение Рэя. Люди шерифа сумели довольно полно восстановить перемещения Рэя, и потому шериф Смутцер был уверен, что знает, где и когда Лэмпхиар работал и как проводил время. Но при этом никто из «законников» ничего не знал о Джоне Уитбруке и неких вещах Лэмпхиара, якобы хранившихся на его ферме.

Интересно, что же это были за вещи, если задержанный так беспокоился об их местонахождении, что даже посчитал необходимым отправить за ними адвоката? И это притом, что с самим адвокатом Лэмпхиар не только ни разу не разговаривал, но даже ещё и не был знаком…

Шериф немедленно связался с окружным прокурором, тот озаботился получением ордера на обыск. 7 мая шериф Смутцер лично прибыл на ферму Уитбрука, предложил тому ответить на вопросы и выдать вещи Лэмпхиара. Фермер, немало озадаченный появлением официальных лиц, поспешил разъяснить, что в феврале 1908 года Рэй некоторое время работал по его поручению, совсем недолго, быть может, 3 или 4 дня. Получив расчёт, он попросил разрешения оставить на хранение небольшой рундук [ручной сундучок], каким обычно пользуются моряки. Предполагалось, что Рэй заберёт рундук лично, но этого не случилось, и тот до сих пор находится на ферме. Уитбрук поклялся, что никогда не открывал рундук и о его содержимом не догадывается.

Фермер отдал злосчастный рундук и, должно быть, с немалым облегчением перевёл дыхание. А вот у шерифа и окружного прокурора дыхание, должно быть, перехватило! Помимо разной мелочёвки вроде толстых носков, баночки с раствором морфия, сломанных серебряных часов и тому подобных сокровищ, представлявших ценность разве что для самого Лэмпхиара, в рундуке оказались золотые женские украшения с драгоценными камнями. Понятно было, что батрак-чернорабочий, алкоголик и наркоман не мог купить подобные вещи — он явно их украл! Но не они явились главной ценностью рундука. На самом его дне оказалась найдена… стопка писем Белль Ганес, адресованных Лэмпхиару!

Их содержание позволяло посмотреть на отношения Рэя и Белль под совершенно неожиданным ракурсом. Хотя письма Рэя отсутствовали, их содержание можно было в общих чертах представить из ответов Белль. Переписка охватывала период с сентября по декабрь 1907 года, за эти 80–90 дней Рэй получил 27 писем Белль и, очевидно, отправил ей примерно такое же количество своих посланий. Переписка начиналась с возмущённых, полных негодования текстов, из которых можно было заключить, что Лэмпхиар ранее шантажировал женщину, и та несколько раз выплачивала ему некие денежные суммы. Из писем невозможно было понять, что послужило причиной шантажа, кроме того, не указывались время выплат и размер денежных сумм — послания эти, вообще, содержали мало конкретики и, по-видимому, это была осознанная уловка автора, опасавшегося того, что письма попадут в чужие руки. Но Белль не скрывала своего негодования по причине не уменьшающихся претензий Рэя, требовавшего новых выплат. Она утверждала, что потратила на Лэмпхиара слишком много денег и уже не способна удовлетворить его денежные запросы, ну, а кроме того, весьма откровенно заявляла, что его молчание вообще не стоит тех денег, какие он желает получить.

Лэмпхиар, по-видимому, в ответных письмах смягчал свою позицию и обвинял в сложившейся ситуации Белль Ганес. Кроме того, он пытался объяснить своё далеко не джентльменское поведение тем, что сама же Белль его и оттолкнула — теперь, дескать, у него новая женщина, и он намерен построить своё счастье с нею. Белль Ганес в ответ начала смягчать свою риторику, Она сообщила Рэю, что хочет возвращения прежних времён и позвала его вернуться жить на её ферму. При этом женщина довольно любопытно сформулировала свою мысль, написав дословно: «Вернись ко мне. Можешь прихватить с собой новую возлюбленную, если у неё окажется достаточно денег» (на языке оригинала: «Come back to me. You must come back. You may bring your new sweetheart with you, provided she has money enough.»)

Фразу можно было истолковать по-разному, но нельзя было не признать, что уточнение о наличии денег выглядело весьма подозрительно.

Впрочем, сам факт существования у Лэмпхиара некоей «новой возлюбленной» вызывал обоснованные сомнения, поскольку приличная женщина вряд ли связалась бы с таким опустившимся человеком.

Тем не менее факт остаётся фактом, Рэй Лэмпхиар в декабре 1907 года возвратился на ферму Белль Ганес и оставался там вплоть до 14 января 1908 года.

То, что правоохранительные органы заполучили в своё распоряжение письма, проливавшие свет на отношения подозреваемого и его предполагаемой жертвы, явилось для следствия огромной удачей. Правда, окружной прокурор Ральф Смит распорядился этой информацией не вполне оптимально — уже 9 мая он рассказал газетчикам и о перехваченном письме задержанного, и о содержании писем Белль Ганес, и это преждевременное открытие информации лишило в дальнейшем следствие фактора внезапности.

Но таковы были реалии того времени — газетчики гонялись за новостями и совали свои носы повсюду, а властные инстанции всячески раздували собственные успехи и искали расположения пишущей братии.

В те майские дни и часы всевозможные версии и новости, зачастую недостоверные, передавались по телефону в редакции газет и далее попадали в свежие номера, выходивших по всей стране — от Нью-Мексико до Аляски и от Калифорнии до Мэна. Потому не следует удивляться тому, что начиная с 7 мая уже все Соединённые Штаты обсуждали историю про женщину-убийцу из Индианы, последовательно расправившуюся с кучей своих женихов, а затем имитировавшую собственную смерть на пожаре. И потому нас не должно удивлять появление в самых неожиданных местах страны свидетелей, существование которых невозможно было предположить до тех самых пор, пока они не заявили о себе. В формате очерка невозможно рассказать обо всех таких свидетелях — счёт им идёт на десятки — но о некоторых лицах нельзя не упомянуть.

8 мая в полицию города Оклахома-сити, штат Оклахома, удалённого от Ла-Порта почти на 1,2 тыс. км, явились два брата — Эмиль и Фредерик Грининги (Emil Greening, Fred Greening) — которые сделали официальное заявление, согласно которому они стали свидетелями подозрительной деятельности Белль Ганес во время своей работы на её ферме. Братья утверждали, будто летом минувшего 1907 года на протяжении нескольких месяцев батрачили в Индиане. Около 10 недель они жили на ферме Ганес, где занимались починкой крыш сараев, а также иной работой, каковую им поручала хозяйка фермы. За это время они стали свидетелями того, как около дюжины мужчин приезжали на ферму и… никто из них так и не уехал!

Конечно, можно было допустить, что кто-то из гостей покинул ферму пешком, оставшись незамеченным, благо расстояние до железнодорожной станции не превышало 2,5 км, и мужчина с небольшим саквояжем мог его преодолеть без особых затруднений. Но вот чтобы все 12 или около того мужчин ушли пешком, и братья этого не заметили… Такое выглядело маловероятным, тем более что некоторые из гостей Белль Ганес имели при себе довольно солидный багаж.

То, что мужчины приезжают к хозяйке, и никто из них не уезжает обратно, уже тогда показалось братьям Гринингам необычным и отчасти подозрительным. Эту странность они даже обсуждали между собой, пытаясь понять, как такое может происходить. В конечном итоге они заподозрили некую грязную игру, хотя, разумеется, о возможном убийстве увиденных ими людей никто даже не подумал.

Полицейский нотариус — а в штатах крупных полицейских подразделений того времени существовали такие должности — зафиксировал заявления Эмиля и Фредерика Гринингов. В тот же день из Оклахома-сити в Ла-Порт ушла телеграмма с кратким изложением их содержания, а заверенные копии заявлений были отправлены шерифу Смутцеру курьером.

Другим важным свидетельством явились показания некоего Андерсона, фермера из Миссури, данные 10 мая полиции Чикаго. Хотя Андерсон проживал в городе Сент-Джозеф (St. Joseph), Миссури, он специально прибыл в Чикаго, чтобы сделать официальное заявление полицейским органам и предъявить им свою переписку с Белль Ганес. В отличие от братьев Гринингов, этот свидетель во время общения с Белль Ганес выступал в роли не наёмного рабочего, а потенциального жениха. Его рассказ проливал свет на то, как женщина-убийца строила свои отношения с потенциальной жертвой.

Согласно официальному заявлению Андерсона, всё началось с того, что летом 1906 года он прочитал брачное объявление, которое, как выяснилось позже, разместила Белль Ганес. Тогда он проживал возле городка Монтейт (Monteith), штат Мичиган, где владел фермой площадью 320 акров [~130 гектаров]. Позже он продал ферму и переехал южнее — в Миссури. Прочитав объявление от имени хозяйственной женщины, самостоятельно управляющей фермой в округе Ла-Порт, написал в газету и, оплатив комиссионный сбор, получил интересующий его адрес. Мужчина быстро отправил потенциальной невесте письмо, получил ответ — так возникла переписка, впрочем, не очень продолжительная.

В конце концов, Андерсон собрал дорожный саквояж да и отправился в дорогу. Познакомиться, так сказать, посмотреть на дамочку да и себя показать.

Белль Ганес оказалась не совсем такой, какой он её представлял. Это была властная, сильная женщина, распространявшая вокруг себя ауру энергии и уверенности. Присутствовавшая при их общении девочка 10 или чуть более лет — это явно была Дженни Олсен — выглядела, напротив, обеспокоенной и запуганной. Она странно смотрела на Андерсона, и тот не мог понять её взгляда.

Владелица фермы явно не была склонна терять время на лишние реверансы. Уже в ходе первого разговора она довольно бестактно поинтересовалась, какой суммой располагает потенциальный жених. Андерсон в то время был на мели, кстати, поиск пары в разделе брачных объявлений во многом объяснялся тем, что мужчина искал женщину, готовую инвестировать в становление его бизнеса. Но признаться в этом Андерсон, разумеется, не мог, поэтому он солгал, будто имеет заначку в «несколько сот долларов». Это была вполне неплохая заначка для фермера тех лет, но к его удивлению ответ явно разочаровал Белль. Та ответила, что этого «недостаточно», дескать, пусть Андерсон продаст свою ферму и с вырученными деньгами возвращается.

Распрощавшись вежливо, но довольно холодно, Андерсон уехал. У него имелись кое-какие дела в Индиане, но после их окончания он решил ещё раз заехать к Белль Ганес. Тогда ему было 37 лет, он был полон сил и энергии и потому ценил себя довольно высоко. Ему не очень-то понравилось, что женщина, будучи намного старше него, демонстрировала слишком много строптивости, самоуверенности и даже гордыни. В общем, мужчина решил «воспитать» привереду, если можно так выразиться…

Спустя несколько дней после первого визита, уже поздним вечером, он опять появился на знакомой ферме — на этот раз без предупреждения. Однако попытка застать Белль Ганес врасплох привела совсем не к тому результату, на который рассчитывал Андерсон. К его удивлению в доме Белль Ганес оказался некий худой и довольно неприятный мужчина, который, как и Андерсон, был явно моложе женщины. Визитёр и неизвестный мужчина обменялись неприязненными взглядами. Хозяйка не представила их друг другу, поэтому имени этого человека Андерсон не узнал, хотя, по его мнению, это был Рэй Лэмпхиар, портрет которого он в мае 1908 года увидел в газете.

Рэй Лэмпхиар. В мае 1908 года жалкий батрак из Индианы стал известен на всю страну. В те дни, наверное, не было газеты, не опубликовавшей его фотографию или портрет на своих страницах хотя бы раз. Поэтому не следует удивляться тому, что Андерсон, фермер из далёкой миссурийской глубинки, заявил, что опознал Рэя и хорошо помнит о своей встрече с ним двумя годами ранее.

Белль Ганес довольно неприязненно поинтересовалась, привёз ли Андерсон с собой деньги. Этот деликатный разговор она завела в присутствии незнакомого мужчины, что выглядело крайне бестактным. Андерсон без лишних реверансов ответил, что денег у него с собой нет и сбережений, о которых он упоминал во время предыдущего приезда, также не существует. Признание это вызвало прилив гнева Белль, она даже в лице переменилась от услышанного. Казалось, сейчас последует какая-то крайне неприятная сцена, но… всё получилось иначе!

Женщина взяла себя в руки и после некоторой паузы сказала, что Андерсон может остаться в её доме до утра. Ну, в самом деле, не выгонять же путешественника из дома на ночь глядя!

Хотя предложение прозвучало не очень-то любезно и было больше похоже на одолжение, мужчина остался на ночь. Под утро произошла пугающая и не понятая тогда Андерсоном сцена. Он внезапно проснулся и, открыв глаза, увидел Белль Ганес, стоявшую подле его кровати и внимательно смотревшую ему в лицо. Он не знал, как долго женщина стояла так, но её беззвучное появление крайне напугало Андерсона. Он рывком сел в кровати, а Белль Ганес неожиданно закричала и… бросилась вон из комнаты.

Случившееся до того потрясло Андерсона, что он не смог более сомкнуть глаз. Оставшееся время он провёл в крайнем напряжении и с великим облегчением встретил восход солнца. Быстро собрав вещи, он покинул ферму, не увидев никого из её обитателей.

В своём заявлении мужчина подчеркнул, что считает, будто во время второго появления на ферме видел Рэя Лэмпхиара, но не настаивает на точности опознания и готов принять участие в очной ставке с последним, если в том возникнет необходимость.

Также можно упомянуть и о довольно большом количестве заявлений, поступивших в полицию Чикаго от лиц, утверждавших, будто они были знакомы с Белль Ганес до её переезда в Ла-Порт. Останавливаться на их детальном разборе вряд ли нужно в силу самых разных причин [прежде всего потому, что сообщения эти касаются событий, произошедших задолго до интересующего нас времени], но следует отметить любопытную деталь, объединяющую эти рассказы. Свидетели, описывая характер Белль, помимо положительных черт — работоспособности, ума, практической смётки — отмечали присущую этой женщине быстроту смены настроений и несдержанность в гневе. По-видимому, это действительно было нечто, способное напугать человека, плохо знавшего Белль. Совершенно ничтожный повод мог спровоцировать поразительный всплеск её гнева, и в приступе ярости она была по-настоящему страшна — в такие минуты от неё убегал муж, и все, находившиеся рядом, старались под любым предлогом куда-нибудь уйти.

Это очень интересное наблюдение, заставляющее подозревать наличие у Белль Ганес какого-то гормонального сбоя, вызывавшего потерю управления эмоциями и утрату до некоторой степени контроля волевой сферы. В этом месте автор позволит себе небольшое отступление, напрямую связанное с этой деликатной темой.

Читая показания свидетелей о «приступах бешенства» Белль Ганес, автор поймал себя на той мысли, что хорошо представляет, о чём именно идёт речь. На протяжении ряда лет мне пришлось вблизи наблюдать женщину, страдавшую такими точно неконтролируемыми вспышками гнева. У неё были какие-то проблемы с щитовидной железой [о точном диагнозе автор судить не берётся]. Женщина пыталась лечиться, и лечение это, возможно, помогало, но не решало проблему в принципе. Дамочка эта, зная, что нездорова, имела обыкновение предупреждать: «У меня гиперфункция щитовидки! Ты меня не зли! Я за себя не отвечаю, у меня и справка будет, если что…» Такого рода предупреждения могли бы показаться оригинальной шуткой, но ровно до первой вспышки гнева.

Когда в принтере заканчивался картридж, её разухабистую матерную брань можно было слышать в противоположном конце здания этажом ниже и выше. Когда во время одного из «корпоративов», то есть весёлой пьянки руководящего состава организации, любовник неосторожно перебил её в момент произнесения тоста, дамочка взяла со стола бутылку водки и… разбила её о голову любовника! Таким ударом могла бы и убить, но не убила. Любовник этот умер через 3 года, и гневливая дамочка заявила, что приедет на отпевание, которое должно было состояться в одном из крупнейших петербургских соборов в присутствии весьма высокопоставленных лиц. С учётом того, что там же должны были присутствовать вдова и дети умершего, появление дамочки с гиперфункцией щитовидки допустить было никак нельзя — сие грозило колоссальным публичным скандалом. Но и отказать дамочке, зная её дикий нрав, никто не посмел. В результате была проведена настоящая конспиративная операция — женщину эту в 5 утра привезли на служебной машине в закрытый морг, запустили внутрь, оставили на некоторое время наедине с покойным, после чего отвезли обратно домой.

Сказанное выше представляет собой лишь несколько штрихов к её довольно необычному портрету. Объективности ради следует отметить, что упомянутая дамочка нравилась мужчинам и внешне представляла собой эдакую «45-летнюю Мэрилин Монро», если использование такого образа допустимо. Гормональные нарушения, по-видимому, повлияли определённым образом на её сексуальность, поскольку при живом муже она постоянно имела любовника, и порой даже нескольких в одно время. Один из них на вопрос, как он может заниматься сексом с такой безбашенной тёткой, не без ухмылки ответил что-то вроде: «В постели она настоящее животное, за такое простить можно всё!»

Остаётся добавить, что семейная жизнь этой дамочки была полна своих причуд и скелетов в шкафу. Не считаю нужным глубоко вдаваться в эту тему, но замечу, что интересующая нас женщина являлась матерью 2-х дочерей, очень симпатичных. Сестрёнки жили дружно и весело, но общение их характеризовалось тем, что одна из них частенько обращалась к другой, называя её «жертвой инцеста». Согласитесь, это довольно необычное для родственников обращение. При этом из сопутствующих комментариев можно было понять, что провокатором инцеста являлся вовсе не отец девочек, а их матушка. Такая вот, понимаешь ли, загогулина в отдельно взятой петербургской семье.

Белль Ганес кажется автору очень похожей на описанную выше дамочку. С одной стороны — неукротимая экспрессия, огромная трудоспособность, быстрота во всём, умение нравиться мужчинам и при этом — перепады настроения, неконтролируемая ярость в минуты раздражения и жестокость в наказании. И в основе этих психологических скачков — некий серьёзный гормональный сбой.

Автор не настаивает на точности собственного предположения, поскольку те данные о поведении Белль Ганес, что имеются в нашем распоряжении — это не медицинские документы, а всего лишь воспоминания людей, наблюдавших Белль в быту, житейские зарисовки, так сказать. Но мне кажется, что высказанное суждение имеет право на существование, поскольку хорошо объясняет причину того очень противоречивого впечатления, которое производила эта женщина на разных людей в разной обстановке.

Выше было отмечено, что 8 мая раскопки на ферме были остановлены из-за наплыва народа, и общее число зевак, явившихся тогда на место пожара, достигло 15 тысяч человек. На самом деле это не самое главное событие того дня, и ажиотаж публики в ту субботу оказался связан не только с газетными публикациями предыдущих дней.

В первой половине того дня было сделано очередное интригующее открытие, ничего не объяснявшее и лишь запутывавшее общую картину произошедшего на ферме преступления. Подвал под сгоревшим домом был заполнен разнообразным мусором и фрагментами не полностью сгоревших деревянных конструкций, провалившихся под собственным весом. Начиная с 28 апреля их постепенно извлекали наверх, обнажая стены, и в процессе этой работы 8 мая несколько кирпичей стенной кладки… выдавились из подвала наружу. Они не выпали из кладки, но по характеру их смещения можно было понять, что за кирпичной стеной находится пустота. После извлечения кирпичей в получившееся отверстие был направлен луч света, и стало ясно, что за стеной не локальная аномалия в грунте, а большое пустое пространство. Там оказалась самая настоящая комната!

Быстро разобрав фальшивую стену, рабочие обнаружили довольно большую камеру со сторонами приблизительно 2,5 на 5,5 метров, в которой ничего не было. Вообще ничего — ни столов, ни стеллажей — хотя использовать это помещение как холодную кладовую было бы весьма разумно. Таковым, по-видимому, первоначальное назначение этой комнаты и являлось. Но кто, для чего и когда заложил вход в это помещение кирпичом, наглухо изолировав его? Любая версия, призванная реконструировать события на ферме Белль Ганес, должна обязательно включать в себя непротиворечивое объяснение предназначения этого помещения и причины его маскировки.

Совершенно случайное обнаружение тайной комнаты побудило шерифа и коронера задуматься над тем, что на ферме могут существовать и иные секретные помещения или тайники. Даже удивительно, что эта довольно очевидная мысль не посетила их светлые умы ранее! Рабочие старательно обстучали каждый кирпичик в подвале, но ничего подозрительного более не отыскали.

Именно обнаружение тайной комнаты 8 мая и послужило одной из причин того наплыва публики, что отимечался в последующие дни. Часть людей, что поначалу покинула ферму, услыхав о сделанном открытии, устремилась назад, в результате чего как на самой ферме, так и на прилегающей территории собралась многотысячная толпа. Присутствие огромного числа зевак, ловивших каждое слово «законников» и непрерывно наблюдавших за действиями рабочих, сделало продолжение работ в тот день невозможным.

Несколько фотографий, сделанных во время разбора мусора, заполнившего подвал под жилым домом. Вверху: первоначальный вид подвала в первые дни мая 1908 года. Если принять рост мужчины на фотографии равным 1,8 метра, то несложно прикинуть размеры открытой части подвала [приблизительно 7,5 метров на 5 метров]. При этом хорошо видно, что подвал был заполнен мусором настолько, что головы людей находились выше уровня земли. В середине: фотография из газеты от 9 мая, демонстрирующая раскопки после обнаружения фальшивой стены. Теперь уже головы людей находятся примерно на 1 метр ниже уровня почвы. Внизу: это фотография подвала после извлечения из него мусора и обнажения пола. Легко заметить, что подвал под жилым домом был весьма велик и имел потолок на высоте 3 метров или даже чуть более.

Следующий день — 9 мая — оказался весьма богат на всевозможные события, в той или иной степени связанные с расследованием. Окружной прокурор Ральф Смит, до того наблюдавший за разворачивавшимися событиями со стороны, выступил в тот день с официальным заявлением. Из сказанного им следовало, что Смит не верит в возможность спасения Белль Ганес из горящего дома и призывает жителей не увлекаться фантастическими версиями. По его мнению, хозяйка фермы была убита Рэем Лэмпхиаром, а устроенный последним поджог был призван замаскировать преступление.

Как отмечалось выше, окружная прокуратура обычно подключалась к расследованию уголовных дел после того, как коронерское жюри принимало решение о признании самого факта преступления, и заявление Ральфа Смита явно задело самолюбие коронера Чарльза Мэка. Прокурор словно бы отодвигал коронера в сторону и не давал тому сделать свою работу. Понятно, что 52-летнему Мэку такое поведение Смита, годившегося коронеру в сыновья, понравиться не могло и потому коронер не пожелал оставить сказанное прокурором без ответа.

В тот же день Чарльз Мэк обратился к газетчикам с весьма обстоятельным разъяснением, призванным ознакомить их [а через них общественность] с причинами возникших сомнений в принадлежности обезглавленного трупа Белль Ганес. Коронер сообщил, в частности, что от портных и обувщиков, работавших над заказами Белль Ганес, правоохранительные органы хорошо осведомлены о сложении её тела и антропометрических показателях. Сравнение этих цифр с обмерами обезглавленного женского трупа выглядит весьма красноречиво. Так, например, женское тело, найденное на пепелище, имело охват бицепса равный 9 дюймам [229 мм], а Белль Ганес — 17 дюймов (432 мм). Охват груди неизвестного трупа равнялся 36 дюймам [~91 см], а охват груди Белль Ганес составлял 46 дюймов [117 см]. Окружность талии обезглавленного тела равнялась 26 дюймам [66 см], а для Белль Ганес аналогичный показатель составлял 37 дюймов [94 см]. Обмеры нижних конечностей также показывали значительное несовпадение показателей. Так, например, длина ноги от таза до пятки у обезглавленного трупа была равна 35 дюймам [89 см], а у Белль Ганес значительно больше — 39 дюймов [99 см], что определённо указывало на то, что хозяйка фермы имела гораздо более высокий рост. Наибольший охват бедра трупа, найденного на пепелище, был равен 40 дюймам [101,6 см], а для Белль Ганес этот показатель составлял 54 дюйма [~137 см]. Охват икры соответственно равнялся 10 дюймам [~25,4 см] и 12,5 дюймов [31,8 см]. Ещё более показательным выглядело сравнение охватов запястий — у обезглавленного тела таковой составлял 6 дюймов [15,2 см], а у Белль Ганес — 9 [22,9 см].

Ранее коронер не предавал огласке детали судебно-медицинских экспертиз. Сейчас же он пошёл на этот шаг, очевидно, из желания противопоставить себя строптивому прокурору, осмелившемуся самочинно вмешиваться в дело, о котором он вряд ли имел сколько-нибудь полное представление. Примечательно то, что Мэк, сделав это в высшей степени красноречивое заявление, воздержался от каких-либо выводов. Он формально даже прокурору Смиту не возразил, а просто выпалил в мировой эфир несколько весьма познавательных цифр и предложил всем, способным думать, самостоятельно сделать логичный вывод.

Должностные лица, расследовавшие пожар на ферме Белль Ганес (слева направо): шериф Альберт Смутцер, врач коронерской службы Уилльям Мейер, коронер Чарльз Мэк.

Шериф Смутцер, узнав о заявлениях прокурора и коронера, тоже решил не молчать. Он поделился с журналистами кое-какими своими соображениями о расследуемом деле. В частности, шериф поведал о весьма важной находке, сделанной утром 9 мая — речь шла об обнаружении топора со следами крови на лезвии. Топор находился в одном из сараев и явно был спрятан. Его удалось отыскать лишь благодаря тому, что все постройки на территории фермы после обнаружения тайного помещения в подвале были осмотрены самым тщательным образом. Шериф полагал, что найденный топор использовался для отрубания головы женщине, чей труп впоследствии был обнаружен на пепелище жилого дома.

На следующий день — 10 мая 1908 года — с шерифом Смутцером связался Альберт Петерсон (Albert Peterson), проживавший в штате Миннесота и специально прибывший в Индиану для встречи с представителями следствия. Это был двоюродный брат Мэдса Соренсона, первого мужа Белль Ганес, который посчитал нужным проинформировать правоохранительные органы о деталях, представлявших, возможно, некоторый интерес. Так, по его словам, его брат был застрахован в компании «United Workmen» на сумму 2 тыс. $, и судьба этой страховки ему неизвестна. По-видимому, её получила жена, точнее, вдова [он имел в виду Белль Ганес]. Кроме того, Альберт рассказал о том, что с ним проживает ребёнок Мэдса от предыдущего брака, который мог рассчитывать на наследование фермы Белль Ганес. При этом Петерсон опасался возможной конкуренции в этом вопросе родной сестры Питера Ганеса — Дженни Сванхильды Ганес (Jennie Swanhilda Gunness) — и считал, что та может организовать похищение или убийство ребёнка Соренсона.

Ввиду обоснованных опасений за жизнь ребёнка вся информация о нём — место проживания, имя, возраст и даже пол — были скрыты от газетчиков. Желание Альберта Петерсона, действовавшего от имени опекаемого им двоюродного племянника или племянницы, заполучить богатую ферму в хорошо обжитом регионе страны представляялось хорошо понятным, но весьма спорным с точки зрения наследственного права. Ребёнок бывшего мужа, не являющийся кровным родственником завещателя при наличии у прежнегго совладельца родной сестры, имел весьма призрачные шансы заполучить хоть что-то, если только его доля не была прямо прописана в завещании.

Логика Петерсона, всерьёз опасавшегося убийства ребёнка, которого он считал потенциальным наследователем фермы Белль Ганес, отдаёт изрядной долей паранойи. Вряд ли эти страхи имели под собой хоть какое-то здравое обоснование. Тем не менее об Альберте Петерсоне и его обращении к шерифу Смутцеру упомянуть следовало, поскольку связанная с этим человеком история весьма выразительно характеризует как то время, так и людей из интересующей нас фермерской среды. Видно, что люди эти были, с одной стороны, простоваты, но с другой — не лишены злобной подозрительности и жажды стяжания.

В тот же день коронер Мэк согласовал с руководством Департамента юстиции штата весьма важный вопрос — привлечение к проводимому расследованию доктора Уолтера Хейнса (Walter S. Haines), опытного судебного химика и токсиколога из Медицинского колледжа Раша (Rush Medical college) в Чикаго. Помимо химии, доктор преподавал там лечебное дело и токсикологию. Хейнс, родившийся в 1850 году, получил докторскую степень по химии в возрасте 26-и лет, и к описываемому моменту времени занимался научной и педагогической деятельностью уже более трети века. С 1900 года он являлся членом федеральной комиссии, разрабатывавшей национальные стандарты в области фармакопеи [его работа в этой комиссии растянулась на 20 лет!]. В 1904 г. Уолтер Хейнс стал соавтором 2-томного «Учебника судебной медицины и токсикологии», в котором он написал раздел, посвящённый ядам и их обнаружению в биологических образцах.

Это, так сказать, краткое изложение его официальной биографии, а если точнее, то её «лакированного» варианта. Всё из перечисленного выше можно прочесть в многочисленных биографиях Уолтера Хейнса, доступных в самых разных источниках, в том числе и в «Википедии». Публикации эти имеют тон весьма комплиментарный и всячески превозносят заслуги Хейнса во всех делах, за которые он брался. Однако помимо этого блестящего фасада, личность крупного учёного Уолтера Хейнса имела и свою тёмную сторону, о которой вряд ли кто-то, кроме читателей очерков Ракитина, сейчас помнит.

Между тем, читателям моих криминальных очерков американский врач и выдающийся химик-токсиколог Уолтер Хейнс хорошо знаком — он оставил след во многих сенсационных уголовных расследованиях конца XIX-го — начала XX-го столетий. В частности, Уолтер Хейнс оставил определённый след в расследовании таинственного исчезновения жены «колбасного короля Чикаго» Адольфа Лютгерта[2]. Эта криминальная драма произошла в конце XIX столетия, и Хейнсу, выступившему в её расследовании в роли главного судебно-химического эксперта, пришлось тогда исследовать вопрос о принципиальной возможности полного уничтожения человеческого тела поташем. Сначала эксперт проводил свои исследования на частях человеческих тел и отдельных видах тканей (костной, мышечной, жировой), а затем осуществил натурный эксперимент по растворению человеческого трупа в присутствии комиссии, состоявшей из представителей различных ведомств (полиции Чикаго, окружной прокуратуры, офиса коронера). Для проведения этой очень необычной демонстрации он получил невостребованный мужской труп, соответствовавший своим весом женскому (~58 кг), который успешно и растворил за 2 часа 20 минут в концентрированном кипящем растворе поташа. Несмотря на это весьма убедительное подтверждение официальной версии, история расследования исчезновения Луизы Лютгерт имеет и свой бэкграунд, заставляющий подозревать некую грязную игру со стороны правоохранительных органов. Не вижу смысла останавливаться сейчас на подробном обосновании написанного — эти детали разобраны в упомянутом чуть выше очерке — но обойти молчание данное обстоятельство было бы неправильно.

Нельзя не отметить и того, что Хейнс изрядно накосячил — уж простите автору низкий слог! — при расследовании таинственных заболеваний и смертей членов богатейшей семьи Своуп в Канзас-сити в конце 1908 года. Истории этой посвящён мой большой очерк «Персональная бактериологическая война доктора Хайда»[3]. В нём я постарался доказать, что именно недобросовестная работа Уолтера Хейнса, решившегося на фальсификацию судебно-химической экспертизы в угоду стороне обвинения, в конечном итоге позволила убийце, чья вина изначально выглядела довольно очевидной, избежать наказания. Опять-таки, как и в случае с «делом Лютгерта», я не вижу смысла углубляться в изложение деталей — это уведёт настоящее повествование сильно в сторону — но считаю невозможным не сделать акцент на недобросовестной работе Хейнса по «делу доктора Хайда».

Имелись на счету уважаемого токсиколога и иные огрехи, явно допущенные в угоду тем, кто его нанимал. Прекрасным примером такого рода огреха можно считать его работу при расследовании предполагаемого отравления врачом-стоматологом Сиднеем Гудмансоном (dr. J. Sidney Goodmanson) собственной жены. Это преступление произошло 26 сентября 1894 года в городе Пендере (Pender), штат Небраска. Жена на глазах свидетелей выпила стакан воды, находясь в кабинете мужа, и скончалась через 15 минут в сильных судорогах. Последнее обстоятельство навело правоохранительные органы на подозрение об отравлении стрихнином.

Для проведения судебно-химической экспертизы был приглашён из Иллинойса профессор Хейнс, который лично отправился за 800 км, чтобы изъять для исследования печень трупа. Проведя токсикологическую экспертизу, маститый специалист нашёл сверхдозу стрихнина, подтвердив тем самым предположение об отравлении. В общем, Гудмансон пошёл под суд, который несколько раз откладывался, но, в конце концов, состоялся-таки, и 6 мая 1897 года стоматолог был признан виновным в убийстве 1-й степени и приговорён к пожизненному заключению.

Этот приговор был оспорен ввиду предвзятости суда, что подкреплялось большим количеством убедительных доказательств.

Верховный суд штата назначил новый суд в другом округе и постановил провести повторное судебно-химическое исследование. В ходе нового судебного процесса выяснилось много интересного, не звучавшего ранее. Оказалось, что умершая женщина имела врождённое заболевание сердца и ещё за 8 дней до смерти обращалась к врачу с жалобами на самочувствие. Никакой сверхдозы стрихнина повторная экспертиза не обнаружила. Наличие же этого яда в следовых количествах объяснялось тем, что женщина принимала его в составе стимулирующих таблеток [в те годы стрихнин в небольших дозах назначался при сердечнососудистых и лёгочных заболеваниях в качестве эффективного стимулятора]. Назначение этого лекарства было подтверждено лечащим врачом. То, что женщине стало плохо во время стоматологических манипуляций, удивлять, в общем-то, не должно — такое происходит и сейчас, несмотря на наличие весьма эффективных обезболивающих средств. Судороги, замеченные свидетелями, не соответствовали симптоматике действия «судорожного яда», и объяснялись они отнюдь не приёмом стрихнина, а агонией…

Газетные публикации, посвящённые суду над Сиднеем Гудмансоном.

Уже в июле 1897 года, в ходе 2-го судебного процесса, доктор Гудмансон был полностью оправдан и вышел на свободу. История эта широко освещалась прессой и стала довольно известна. Однако на репутации Уолтера Хейнса, едва не отправившего невиновного человека на пожизненное заключение, она не сказалась — профессор и далее признавался компетентным экспертом по широкому кругу медицинских вопросов, токсикологии и химии в целом.

Остаётся добавить, что это не единственный пример того, как результат судебно-химической экспертизы, проведённой доктором Хейнсом, не просто ставился под сомнение, но полностью опровергался.

Заканчивая это отступление — подзатянувшееся, но, наверняка, не лишённое для читателя определённого интереса — хочется отметить, что уважаемый химик и токсиколог, судя по всему, принадлежал к категории тех научных специалистов, которые при получении хорошо оплаченного заказа «брали под козырёк» и обеспечивали тот результат, который от них ожидали заказчики. Хотя химия относится к разряду точных наук, хороший специалист различными ухищрениями может «подкручивать» результат опытов в весьма широком диапазоне. Доктор Хейнс отлично владел этой премудростью и потому сколотил немалое состояние на выполнении заказных экспертиз. За свою работу брал он цену немалую — от 1 тыс.$ — что было лишь немногим менее его годовой профессорской ставки в Медицинском колледже Раша. Понятно, что его приглашения для проведения судебно-химических экспертиз напрямую зависели от того, насколько охотно и успешно он выполняет пожелания заказчиков.

По этой причине привлечение доктора Хейнса к токсикологическому исследованию останков Эндрю Хелгелейна и Дженни Олсен не должно вызывать у современного читателя иллюзий — появление в нашем повествовании сего почтенного учёного мужа гарантировало не чистоту порученного исследования, а его соответствие ожиданиям заказчика.

Коронер Чарльз Мэк предложил поручить доктору Хейнсу проведение токсикологической экспертизы останков Эндрю Хелгелейна и Дженни Олсен как наиболее сохранившихся из тел, найденных в земле. Предположение об отравлении упомянутых жертв представлялось логичным, поскольку сложно было представить, чтобы Белль Ганес расправилась с крепким и здоровым фермером Хелгелейном в ходе открытого нападения. Скорее всего, она должна была его предварительно чем-то одурманить или умертвить с использованием яда. Разобраться в этом вопросе надлежало доктору Хейнсу, которому за проведение судебно-химических экспертиз руководство штата согласилось выплатить 1,2 тыс.$. Это были очень приличные деньги по тем временам!

Буквально через день доктор Хейнс прибыл в Ла-Порт и произвёл изъятие печени из тел Эндрю Хелгелейна и Дженни Олсен, после чего убыл обратно в Чикаго. На проведение экспертиз ему отводилось 2 месяца, и в своём месте мы ещё скажем несколько слов о полученных Хейнсом результатах.

Вернёмся, впрочем, в 10 мая 1908 года.

В тот день представитель «Международного детективного агентства Пинкертона» («Pinkerton National Detective Agency») не без апломба сообщил журналистам, что сотрудники его фирмы, работающие в Ла-Порте, установили размер обуви, который носила Белль Ганес. По его заверению это был 9-й размер по американской шкале. Не совсем понятно, что эта информация давала следствию, поскольку ориентироваться при опознании человека на размер его ноги нельзя [человек может иметь привычку носить свободную обувь на полразмера больше нужного, либо напротив, меньшего размера, но растоптанную]. Следует заметить в этом месте, что «пинкертоны» официально не привлекались к расследованию пожара на ферме, поскольку округ попросту не располагал средствами для оплаты их услуг. Частные детективы поработали в Ла-Порте в инициативном порядке, сугубо для привлечения внимания к самим себе и довольно топорной саморекламы. Их успех в установлении размера ноги хозяйки фермы выглядит анекдотично, принимая во внимание то обстоятельство, что служба коронера к этому времени уже была прекрасно осведомлена об антропометрических параметрах тела Белль Ганес, и размер ноги тайной не являлся [о чём выше уже было написано].

Гораздо более важной новостью того дня стал официальный ответ местного отделения «First National bank» — а на запрос о том, при каких обстоятельствах были сняты деньги со счёта Эндрю Хелгелейна. О том, что счёт обнулён, следствие знало от Элси Хелгелейна, но старший брат был не в курсе деталей того, как это случилось. Выяснилось, что 14 января 1908 года Эндрю Хелгелейн явился в отделение банка в Ла-Порте в обществе Белль Ганес и закрыл собственный счёт. В присутствии банковского клерка он выписал чек на всю сумму счёта — она оказалась равна 2893 $ — и передал чек Белль Ганес, которая тут же прошла в кассу и обналичила его.

Чек на сумму 2893 $, подписанный Эндрю Хелгелейном 14 января 1908 года в присутствии банковского клерка и тут же обналиченный Белль Ганес в кассе.

Эту информацию следовало признать очень важной. Во-первых, она однозначно доказывала факт перехода денег Эндрю Хелгелейна в руки Белль Ганес, то есть наличие у этой женщины корыстного мотива для устранения жениха.

Во-вторых, получили подтверждение показания Лэмпхиара о том, что когда он покидал ферму в последний раз, Хелгелейн был жив и здоров. Показаниям батрака о том, что на ферму он более не возвращался, полиция поначалу была склонна верить, поскольку слова его подкреплялись записями в журнале владельца скотобойни в Мигичан-сити. Но теперь, ввиду известия о завладении Белль Ганес деньгами Хелгелейна 14 января, полиция засомневалась в том, что Лэмпхиар действительно навсегда покинул ферму Белль Ганес. Ведь его отъезд делал картину убийства ещё более чудовищной и фантасмагоричной, нежели ранее.

Получалось, что Белль Ганес лично — и притом в одиночку! — убила Дженни Олсен и Эндрю Хелгелейна, разрубила их тела на части, спрятала на некоторое время в тайном месте, а затем — спустя около 2-х месяцев — перевезла к мусорной яме, на дне которой они впоследствии были найдены.

Как обстояли дела с раскопками на ферме?

Поскольку в огромном объёме мусора, заполнявшем подвал под сгоревшим домом, очень сложно было обнаружить зубной протез (золотой мост) Белль Ганес, было решено организовать тщательное просеивания всего, извлекаемого из подвала, чтобы не пропустить во многих кубометрах пепла и мусора мелкий предмет, Для этого был нанят рабочий, имевший опыт такого рода поиска мелких предметов. Это был в прошлом шахтёр, работавший на разработке рудного золота, звали его Уилльям Шульц (William Schultz). Он прибыл со специальным снаряжением — подвесной люлькой с мелким ситом, через которую и предполагалось производить просеивание.

В помощь ему окружная администрация наняла двух рабочих — некоего Шумейкера (Shoemaker) и Уилльяма Брогиски (Willlam Brogiski), этнического поляка, много лет жившего в Ла-Порте. Следствие узнало, что в 1906–1907 годах Брогиски выкопал для Белль Ганес 3 ямы размером 6 на 4 фута (то есть 1,8 на 1,2 метра). Ямы эти якобы предназначались для закапывания мусора, но Брогиски, по его словам, никогда мусор в них не закапывал и не видел, чтобы это делал кто-то другой. Однако, оказавшись на ферме через несколько месяцев, Брогиски случайно увидел выкопанные им ямы, которые к тому времени уже были заполнены консервными банками, битым стеклом, кирпичом и фрагментами досок. Брогиски должен был показать места, в которых выкапывал упомянутые ямы — их предполагалось в дальнейшем раскопать, дабы проверить на возможность использования в качестве захоронений.

Работа этой группы рабочих — Шульца, Шумейкера и Брогиски — началась 11 мая, однако уже 12 мая все новые раскопки на территории фермы было решено приостановить из-за отвратительной погоды и совершенно непомерного количества зевак, наблюдавших за происходившим в режиме 24 часа 7 дней в неделю. Поэтому нанятые рабочие занялись проверкой (фильтрацией) пепла и мусора, извлечённого из подвала в предшествующие дни.

Раскопки на ферме Белль Ганес привели к обнаружению останков 9 мужчин, из которых 5 подверглись грубому расчленению, а остальные 4 были преданы земле без этого. Ряд косвенных соображений, в частности, отсутствие в грунте волос и отдельных мелких костей, наовдили на мысль о перезахоронении останков. По-видимому, изначально трупы прятались в неких иных местах и лишь в марте или апреле 1908 года останки были перенесены в те ямы, где их и обнаружили в конечном итоге правоохранительные органы.

Между тем Департамент полиции Чикаго, начавший собственное расследование событий, связанных с проживанием Белль Ганес [тогда ещё Соренсон, поскольку фамилию Ганес она взяла уже в Индиане] на территории этого города ещё в конце XIX-го столетия, распространил 9 мая заявление, из которого следовало, что в Остине (Austin), западном пригороде Чикаго, был проведён обыск в доме, в котором Белль Соренсон проживала некоторое время. На чердаке были найдены 2 сундука с вещами, предположительно ей принадлежавщими, в одном из них находился топор со следами крови. Также в сундуках обнаружилась довольно обширная переписка, которая нуждалась в тщательном изучении.

Эта информация вызвала оправданный интерес как к деталям первого замужества Белль Ганес, так и к чикагскому периоду её жизни в целом. Шериф Смутцер даже откомандировал в Чикаго одного из своих помощников, перед которым была поставлена задача получить информацию обо всех этих деталях из первых рук. По мнению чикагских детективов, события той поры развивались следующим образом.

В марте 1884 года 42-летний Мэдс Соренсон (Mads Sorenson), вполне приличный и всеми уважаемый владелец небольшого магазина в Остине, бракосочетался с 25-летней Белль Полсеттер и на протяжении нескольких последующих лет этот брачный союз можно было считать совершенно тривиальным. Супруги — выходцы из Скандинавии — являлись активными членами местной лютеранской общины, считались добропорядочными и успешными членами общества. Мэдса можно было считать эталоном американского успеха, «человеком, сделавшим самого себя». Свою трудовую жизнь он начинал как плотник и разнорабочий, а к середине 1880-х годов обзавёлся магазином хозяйственных, строительных и скобяных товаров. Супруги жили зажиточно, торговля Мэдса Соренсона шла очень хорошо, молодая жена во всём ему помогала и проводила в магазине даже больше времени, чем муж.

Однако детей у супругов не было. Что явилось тому причиной — неизвестно, однако Нелли Ларсон, старшая сестра Белль, рассказала в мае 1908 года чикагским детективам о том, что в 1877 году, будучи в возрасте 17 лет, Белль забеременела. Выносить ребёнка она не смогла, у неё случился выкидыш, и вся эта история осталась семейной тайной, но из случившегося старшая сестра делала такой вывод — Белль была способна к деторождению, а все проблемы по этой части были связаны со здоровьем её мужчин.

Как бы там ни было, у Мэдса и Белль долгое время своих детей не было, но в 1894 году они удочерили 8-месячную Дженни Олсен, дочь их соседей и близких друзей. Мать Дженни умирала от чахотки, и Белль уговорила её отдать дочь на воспитание. По прошествии 5 лет Антон Олсен, отец Дженни, предпринял попытку вернуть дочь, для чего он сначала вступил в переписку с Белль, затем подал иск в суд. В конечном итоге но, однако, ничего не добился. Суд посчитал, что девочке будет лучше с приёмными родителями, состоятельными и солидными людьми, нежели с родным отцом и мачехой [Антон к тому времени уже повторно женился]. Судья лично разговаривал с девочкой и убедился, что такое решение будет справедливо.

Слева: Мэдс Соренсон. Справа: Белль Полсеттер.

Дженни знала, что она не родная дочь Белль — на это недвусмысленно указывало то обстоятельство, что они носили разные фамилии — но воспринимала её как родную мать и всегда демонстрировала полную лояльность. Все, видевшие Дженни, характеризовали её как девочку умную, не по годам крепкую, хорошо воспитанную. Однако по воспоминаниям Андерсона — того самого мужчины, что сватался к Белль Ганес и дважды приезжал к ней ферму [в том числе без приглашения] — Дженни выглядела запуганной и очень несчастной. По-видимому, к тому времени, когда Андерсон видел девочку, та уже была посвящена в тайну исчезновения женихов мачехи, понимала, какому риску подвергается молодой мужчина, и, вполне вероятно, опасалась за собственную жизнь.

Несмотря на то, что долгое время супруги не могли завести детей, удача им в этом деле, в конце концов, улыбнулась. В 1897 году на свет появилась Миртл Адольфина Соренсон (Myrtle Adolphine Sorenson), а через пару лет и вторая девочка — Люси Соренсон (Lucy Bergliat Sorenson). То, что первый ребёнок родился только через 13 лет с момента вступления в брак, рождало определённые сомнения в отцовстве Мэдса. Но понимал ли это сам Мэдс, и как он относился к возможной измене супруги, выяснить в ходе расследования 1908 года не удалось. Мужчин, готовых подтвердить существование интимных отношений с Белль Соренсон в то время, не нашлось, что вряд ли кому-то покажется удивительным. Такого рода признание сулило настолько обременительное внимание полиции, что всем, хоть раз согрешившим с Белль Полсеттер Соренсон Ганес, следовало забыть об этом, как о кошмарном сне, и никому никогда ни в чём не сознаваться.

Зато нашлось много свидетелей иного рода. По словам жителей Остина, знавших семью Соренсон, к концу 1890-х годов Мэдс превратился в абсолютно бесправное и бессловесное существо, не имевшее права голоса даже в простейших делах и вопросах. Белль не просто помыкала им, как хотела, но кричала на него в присутствии посторонних и всячески оскорбляла. Многие свидетели заявляли о своей уверенности в том, что жена избивала мужа, оставаясь с ним наедине.

Смерть Мэдса Соренсона оказалась в высшей степени подозрительной. Он скончался около 2 часов ночи на 30 июля 1900 года. Закрыв магазин, он примерно за час до полуночи явился домой и поужинал. Мужчина чувствовал себя нехорошо, жаловался на жар и сильную головную боль. Любящая супруга дала ему хинин — этим средством в те годы лечили лихорадочные состояния самой разной природы. Мэдс выпил порошок и, как показалось Белль, уснул в своей кровати, не раздеваясь. Около 2 часов ночи Белль попыталась его разбудить и раздеть, но Мэдс не демонстрировал признаков жизни. Женщина испытала приступ паники, вызвала семейного врача, который констатировал остановку сердцебиения и уже в 3 часа пополуночи заполнил бланк свидетельства о смерти, в котором указал в качестве причины трагического ухода из жизни кровоизлияние в мозг.

С таким диагнозом посмертное вскрытие не производилось.

Как показало расследование, проведённое в Чикаго в мае 1908 года, в день смерти Мэдса заканчивалось действие договора страхования его жизни на сумму 2 тыс.$ и… в тот же самый день начинал действовать другой договор страхования жизни [заключённый уже с другой компанией] на сумму 3 тыс.$. Кому не лень, возьмите карандаш и подсчитайте, какова вероятность того, что застрахованное лицо умрёт именно в тот день, когда один 2-летний договор страхования заканчивается, а другой — начинается. Понятно, что вероятность такого стечения обстоятельств окажется ускользающе малой.

Шериф Смутцер был не силён в математике, но он безо всяких вычислений понял, что случившееся сильно смахивало на страховое мошенничество, обогатившее Белль Полсеттер-Соренсон на 5 тыс.$. Его чикагские коллеги придерживались той же точки зрения.

Нельзя не признать, однако, что женщина проявила незаурядные выдержку и осмотрительность. Она облачилась в траур и на протяжении многих месяцев демонстрировала скорбь по мужу, так несвоевременно покинувшего её. Без лишней суеты и спешки Белль сначала получила страховые выплаты от двух разных компаний… степенно вступила во владение унаследованным имуществом… аккуратно, не торопясь, провела переговоры о продаже магазина… но магазин внезапно сгорел. И Белль Полсеттер Соренсон получила за него страховку. История с пожаром представлялась в 1908 году не до конца ясной, поскольку страховая выплата была заметно ниже той цены, которую владелица магазина могла выручить от его продажи. Другими словами, поджигать его ради получения страховки казалось неразумным.

Кстати, именно это обстоятельство послужило для страховой компании важнейшим доводом в пользу отсутствия мошеннического умысла у Белль Соренсон. Однако при повторном изучении этой истории в 1908 году детективы обратили внимание на то, что определённый расчёт в её действиях всё же мог присутствовать. Дело заключалось в том, что сделка купли-продажи магазина предполагала оплату в рассрочку, причём растянутую на 3 года. Белль вполне могла решить, что получить единовременно 5 тыс.$ куда лучше, чем 7 тыс.$, но частями, причём на довольно продолжительном интервале времени. В общем, Белль вполне прагматично могла рассудить, что синица в руках лучше журавля в небе.

После получения страховки за сгоревший магазин Белль Соренсон исчезла из Остина. Причём никто толком не мог сказать, когда именно это произошло — она ни с кем не попрощалась, никому не поведала о своих планах, просто собралась и… уехала. И в самом конце весны 1901 года она появилась в 100 км от Чикаго в округе Ла-Порт, в Индиане, уже в образе энергичной, предприимчивой и весьма обходительной 42-летней вдовы с тремя милыми девочками. И плотно набитым кошельком, что оказалось совсем немаловажно для последующего развития событий. Именно это обстоятельство делало её особенно привлекательной в глазах жителей Ла-Порта.

На вторник 11 мая 1908 года было намечено рассмотрение дела Рэя Лэмпхиара Большим жюри округа Ла-Порт, но прокурор Ральф Смит (Ralph N. Smith) сообщил членам жюри об обнаружении рундука с личными вещами Лэмпхиара на ферме Джона Уитбрука возле города Спрингвилла [о чём в своём месте уже сообщалось] и попросил о переносе заседания на 1 неделю. На вопрос одного из членов жюри, для чего этот перенос нужен и что правоохранительные органы ожидают обнаружить в найденных вещах, прокурор многозначительно ответил, что письма из рундука Лэмпхиара могут уличить его в причастности к убийству Хелгелейна.

Сказанного прокурором оказалось достаточным для предоставления желаемой отсрочки. Пресса, разумеется, моментально обо всём узнала — строго говоря, тайны из переноса заседания и причинах этого никто не делал — а потому узнала и вся читающая публика. При этом слова прокурора, произнесённые в предположительной форме, оказались перетолкованы таким образом, что приобрели форму утвердительную. По этой причине в скором времени всё население Соединённых Штатов пребывало в уверенности, что в письмах из рундука Лэмпхиара содержатся некие «железные улики» его причастности к убийствам, хотя на самом деле, как это уже отмечалось в своём месте, ничего подобного там не было.

В тот же день 11 мая неожиданно для всех сделал заявление для прессы доктор Бенджамин Боувелл (B. O. Bowell), являвшийся лечащим врачом Белль Ганес. По его словам, женщина страдала от мозговых нарушений неясной природы, ещё до приезда в Индиану ей был поставлен диагноз «эпилепсия», и здесь она получала от Боувелла соответствующие лекарства. Эпилепсия — болезнь очень серьёзная, сопровождающаяся нарушением стабильной работы мозга и потому влияющая на многие аспекты поведения. Наличие этого заболевания способствует обострению разнообразных негативных черт личности — подозрительности, гневливости, тревожности и тому подобных. Разумеется, не все эпилептики — преступники, но в случае Белль Ганес этот диагноз отлично соответствовал и до некоторой степени объяснял особенности её поведения.

Адвокат Уорден, получивший наконец-таки возможность детально обсудить со своим клиентом сложившуюся вокруг него ситуацию, 11 мая встретился с газетчиками и прямо высказался о том, что было на уме у многих, но никем пока не озвучивалось. А именно — найденный на пожаре обезглавленный женский труп не является трупом хозяйки фермы. И очень странно, что это предположение многими обсуждается и считается заслуживающим доверия, но почему-то официально не озвучивается и не рассматривается.

После сказанного Уорденом журналисты немедленно помчались к офису окружного прокурора, благо идти далеко для этого было не нужно — в маленьком Ла-Порте все административные здания располагались в считанных минутах ходьбы. Ральф Смит не отказался побеседовать с репортёрами. Он снисходительно отмахнулся от обсуждения «версии Уордена», согласно которой обезглавленный тело не является трупом Белль Ганес, заявив, что такого рода утверждения противоречат данным судебно-медицинского вскрытия. Тут прокурор, конечно же, совершенно явно соврал, поскольку о несовпадениях антропометрических показателей женского трупа и Белль Ганес к тому времени уже официально заявил коронер Мэк, но прокурор, очевидно, посчитал, что подобными пустяками можно пренебречь.

Далее окружной прокурор Смит заявил о собственной обеспокоенности тем, что широкая вовлечённость общественности в следственные действия, которые производятся в присутствии многочисленной публики и повсеместно обсуждаются, создаёт объективные трудности для подбора жюри в намеченном уголовном процессе. В этом прокурор был, безусловно, прав, но в неспособности навести порядок ему следовало винить лишь администрацию округа, но никак не публику.

В тот же день 11 мая с прессой оказался вынужден пообщаться и Лэмюэль Дэрроу (Lemuel Darrow), мэр Ла-Порта. Из всех должностных лиц, упомянутых в настоящем очерке, этот человек производит впечатление наиболее разумного и адекватного — он не лез вперёд, не привлекал к себе внимание и если обращался к общественности через прессу, то поступал так вполне оправданно. В своём выступлении 11 мая мэр сообщил жителям города и окрестностей о том, что власти ожидают значительного увеличения числа трупов, чья смерть последовала в результате преступных действий Белль Ганес. В связи с этим городской совет вынужденно рассматривает вопрос о скорейшем осушении водоёмов в районе фермы. Дэрроу имел в виду 2 довольно крупных озера — Клир (Clear lake) и Фиштрап (Fishtrap lake). Первое из них имело наибольшие размеры 630 метров на 820, а другое — 1320 на 370 метров. Водоёмы, как видим, весьма немаленькие!

Но это было не всё. Также городской совет обсуждал возможность осушения небольшого пруда позади одного из кладбищ к северу от города. Кладбище это называлось «Пайн лэйк семетери» («Pine Lake cemetery») и находилось севернее Ла-Порта и севернее фермы Белль Ганес [на удалении около 3,2 км от фермы]. Оно располагалось в уединенной местности и отделялось от фермерских участков протяженным лесным клином. Надо сказать, что в районе Ла-Порта находились и иные кладбища — их было не менее 8 — но все они располагались либо внутри городской застройки, либо в непосредственной близости от жилых кварталов. По этой причине для скрытых манипуляций с телами умерших (закапывания либо извлечения из земли) «Пайн лэйк семетери» подходило лучше прочих.

По мнению Дэрроу, основанном на докладах шерифа Смутцера и коронера Мэка, в указанных водоёмах могло осуществляться сокрытие тел убитых до того, как Белль Ганес приняла решение прятать трупы на принадлежавшей ей ферме. Стараясь быть максимально аккуратным в выражениях, мэр сказал, в частности, следующее: «Я подозреваю, что масштаб трагедии окажется больше выявленного на сегодняшний день. Мы намерены продвигать это расследование так, как его целесообразно проводить. Необходимо прикладывать более организованные усилия для разгадки этой тайны.»[4]

Развивая свою мысль о необходимости изучения окрестностей с целью поиска новых захоронений жертв «чёрной вдовы», мэр Дэрроу отметил также целесообразность ревизии кладбища «Пайн лэйк семетери». Цель ревизии заключалась в том, чтобы правоохранительные органы убедились в целости могил и тем самым исключили предположение о похищении с местного кладбища трупа, впоследствии обезглавленного и подброшенного в дом Белль Ганес.

На следующий день — 12 мая 1908 года — рабочие, занятые просеиванием мусора, извлечённого из подвала ранее, обнаружили бесформенный кусочек золота, который тут же передали шерифу. Далее находку осмотрели как врачи коронерской службы, так и стоматолог, лечивший Белль Ганес. После совещания было принято решение считать, что найденный кусочек золота представляет собой зубной протез владелицы фермы, потерявший первоначальную форму под воздействием высокой температуры.

Исходя из этого, коронер Чарльз Мэк сделал в тот же день официальное заявление, из которого следовало, что обезглавленный женский труп, найденный на пепелище, принадлежит Белль Ганес и никому другому. В пользу этого свидетельствовали не только остатки зубного протеза, но и золотые кольца, найденные на пальцах рук мёртвого тела. Коронер также сообщил, что доказано использование хлоралгидрата для усыпления детей и Белль Ганес.

Репортёры, внимательно следившие за ходом расследования, оповестили 12 мая читателей о том, что тело хозяйки фермы считается опознанным, и таким образом Рэй Лэмпхиар обвиняется в уничтожении всей без исключения семьи Ганес.

Однако заявление Чарльза Мэка следует признать неубедительным. И это сразу же поняли современники, не поверившие выводам коронера и его подчинённых.

О чём идет речь? Известно, что найденный на пепелище кусочек золота имел пробу 18 карат по британской шкале чистоты металла [это 750 проба по современной отечественной шкале], что соответствует стоматологическому золоту, применявшемуся в то время. Белль Ганес имела зубной протез как раз из такого материала. Эта деталь важна, поскольку в те времена золото использовалось в обиходе гораздо шире, нежели сейчас — в ходу были золотые украшения для мужчин и женщин, монеты, разного рода безделушки и поделки. Однако масса найденного кусочка нигде никогда не указывалась, по крайней мере автор не смог отыскать эту величину — и эта недосказанность выглядит очень странно. По этой причине невозможно понять, как велик был найденный золотой кусочек. Хватило бы его массы для мостовидного протеза? Следует понимать, что золото — один из самых тяжёлых металлов, а потому изготовленный из него зубной «мост» должен весить довольно много — 10–12 граммов и даже больше в зависимости от протяжённости и типа протеза.

Но главная проблема заключается даже не в том, что коронер не посчитал нужным сообщать лишние детали — это-то как раз понятно, и на этот пустяк можно закрыть глаза. Гораздо серьёзнее два других аспекта, оставшихся без объяснения, а именно — почему золотой «мост» расплавился и что стало с нижней челюстью, на которую он крепился. Золото является металлом тугоплавким, его температура плавления в чистом виде (без примесей) составляет 1063 °C, и введение присадок (легирование) понижает её незначительно. Температура плавления 18-каратного «стоматологического» золота (750-й пробы по современной отечественной шкале) колебалась в довольно широких пределах в зависимости от вида и количества присадок (меди, палладия), но оставалась выше 900 °C. Во второй половине XX-го столетия для улучшения технологических свойств стоматологического золота в его состав стали вводить кадмий, что позволило опустить температуру плавления до 800 °C, но в интересующее нас время кадмий не использовался. Кроме того, следует понимать. что даже 800 °C — это температура тигельной печи, которая недостижима при открытом горении дерева.

Температура пламени обычного костра или горящей деревянной постройки, как в случае пожара на ферме Белль Ганес, приблизительно равна 650–700 °C, а при наличии хорошей тяги (притока кислорода) она может подниматься до 750 °C. Но ни о каких 900-х градусах при таком виде горения дерева речи и быть не может. Температура пламени могла бы существенно повыситься при наличии на месте пожара заметного количества высокоэнергетического топлива — бензина, спирта, фосфора — но ничего подобного в сгоревшем доме не было.

Этих деталей коронер и работники его ведомства могли не знать — и скорее всего не знали! — но они должны были прийти к правильному пониманию сути явления, основываясь лишь на наблюдательности и здравом смысле. Любой разумный человек того времени не мог не заметить того, что предметы, изготовленные из разных металлов, вели себя при воздействии пламени по-разному, например, оловянная посуда и пуговицы плавились, а латунные дверные петли и элементы декора — нет. При этом любой зубной техник в те времена знал, что температура плавления стоматологического золота выше температуры плавления латуни, а стало быть, зубной протез Белль Ганес не мог расплавиться в огне пожара.

Другая необъяснимая странность была связана с отсутствием той самой нижней челюсти, для которой предназначался якобы найденный зубной протез. Даже если считать, что кость была полностью уничтожена пламенем — что само по себе выглядит сомнительно — совершенно необъяснимым представляется отсутствие зубов. Зубы переносят длительное пребывание в огне без потери формы и прочности. В крематориях для уничтожения зубов, остающихся после кремации человеческих тел, используют специальные мельницы, перетирающие их в порошок. А ведь температура печи крематория не опускается ниже 900 °C, и продолжительность процесса сжигания достигает 2 часов. На ферме Белль Ганес, как отмечено выше, таких условий горения быть не могло, а потому зубы должны были остаться. Причём не только зубы, но и нижняя челюсть целиком.

Большая подборка материалов о ходе расследования по состоянию на 12 мая в одной из газет под общим заголовком «Смерть Белль Ганес подтверждена». Подзаголовок ниже гласит: «В развалинах дома найдены зубной протез и кольца, сделанные из золота». В статьях тех дней содержится много неточностей и явных ошибок, обусловленных перекрёстным цитированием журналистов, однако в главном газетчики были правы — коронер Мэк в тот день действительно заявил о том, что считает найденный в руинах дома женский труп принадлежащим Белль Ганес.

Подытоживая всё, отмеченное выше, следует признать, что зубной протез, изготовленный из 18-каратного золота, не мог расплавиться в огне пожара, и тот кусочек золота, что был найден при просеивании золы и мусора 12 мая, не являлся стоматологическим «мостом» Белль Ганес. И это, по-видимому, понимали как сам коронер так и его люди. Именно по этой причине Чарльз Мэк никогда не называл массу найденного бесформенного кусочка золота — таковая даже близко не соответствовала массе настоящего зубного «моста», и коронер не хотел привлекать внимание к данному обстоятельству.

В этом месте следует напомнить, что ещё несколькими днями ранее — буквально 8, 9, 10 мая — коронер Чарльз Мэк убедительно доказывал невозможность того, чтобы обезглавленный женский труп, найденный на пожаре, принадлежал владелице фермы. И тут такой кульбит! Не моргнув глазом, Мэк сделал официальное заявление, шедшее вразрез как с его прежними высказываниям, так и внутренними убеждениями, и сделал он это под явным давлением окружного прокурора Ральфа Смита. Мы не знаем, какой аргументацией воспользовался прокурор, убеждая коронера заявить о «доказанности» смерти Белль Ганес в ночь на 28 апреля, но не подлежит сомнению, что доводы его прозвучали веско. Наверное, это было что-то, связанное с политической целесообразностью объявить женщину-убийцу мёртвой, ведь если сказать, что она обманула правоохранительные органы и успешно скрылась от Закона, то вряд ли такое понравится уважаемым избирателям Индианы.

Следует помнить, что Чарльз Мэк по своему основному образованию и жизненному кредо, если можно так выразиться, являлся баптистским проповедником. Его учили нести в массы малообразованного и суеверного населения основы сектантского вероучения, и более ничем он заниматься не мог и не умел. Таковых проповедников в Америке XIX-го столетия было как чертополоха за старой баней, и основная масса людей этого сорта проживала в условиях крайнего материального стеснения. То, что Мэку к 52 годам удалось занять выборную должность коронера, сулило ему не только уважение окружающих, но известное материальное благополучие. Потерять всё это во имя какой-то там принципиальной убеждённости — это, знаете ли, выбор идеалистов… А Чарльз Мэк к числу таковых не относился. Так что не следует удивляться тому, что прокурор сумел отыскать убедительные доводы для склонения коронера к нужному ему — прокурору — выводу.

Чарльз Сэмюэл Мэк в молодые годы. Родившийся в 1856 году Мэк готовил себя к проповеднической деятельности и уж точно не помышлял о стезе «законника». Однако когда появилась возможность занять выборную должность окружного коронера и жить на стабильное жалование, выплачиваемое штатом, Чарльз моментально поменял жизненные планы. Он отказался от суетной и малодоходной борьбы за спасение человеческих душ и сосредоточился на совсем иной разновидности общественного служения. Чарльз Мэк прожил жизнь довольно долгую — он умер в возрасте 74 лет — и на удивление серую. Участие в расследовании преступлений на ферме Белль Ганес явилось, пожалуй, самой яркой и захватывающей её страницей.

13 мая окружной прокурор Смит сообщил, что в ходе расследования установлены фамилии ряда лиц, предположительно считающихся жертвами Белль Ганес. Информация эта была получена благодаря изучению архива местной газеты «La Porte Herald», в котором хранилась переписка, связанная с размещением Белль Ганес брачных объявлений.

Механизм размещения платных объявлений работал следующим образом: человек подавал объявление в газету с указанием адреса для обратной связи и оплачивал период, в течение которого его объявление должно было появляться на страницах газеты. Читатель, заинтересовавшийся объявлением, должен был написать в редакцию и за небольшую сумму получить адрес того, кто подал объявление. Таким образом редакция зарабатывала некоторую комиссию на том, что «сводила» людей, но при этом получала в своё распоряжение почтовые адреса как подателя объявления, так и того, кто этот адрес запрашивал.

Изучив многотысячную подборку брачных объявлений, опубликованных на страницах «La Porte Herald» в период 1903–1908 гг., то есть со времени смерти Питера Ганеса и до пожара на ферме, работники окружной прокуратуры составили предварительный список мужчин, обращавшихся в редакцию газеты за адресом Белль. Таковых получилось довольно много — более 40 человек. Поскольку адреса проживания этих мужчин были известны, прокуратура разослала запросы, дабы узнать их судьбу.

Подавляющая часть лиц, попавших в предварительный список, оказалась жива и здорова. Однако информация о нескольких мужчинах заставляла подозревать нехорошее. Так, например, зажиточный фермер Абрахам Филлипс (Abraham Phillips), владевший большим хозяйством в районе города Рилингтон (Relington), штат Западная Вирджиния, в начале января 1907 года получил адрес Белль Ганес и, очевидно, вступил с нею в переписку. В середине февраля он заявил родному брату, что отправляется в Ла-Порт познакомиться с Белль Ганес и, если всё сложится удачно, сделать ей предложение. Он уехал, и более его никто не видел.

Неизвестно, переживал ли брат по без вести отсутствующему Абрахаму, но в первые месяцы он в розыск не подавал, а затем ему стало не до того — сначала он упал с лошади и сломал бедро, затем тяжело заболел и в конечном итоге умер. Уже в 1908 году наследники принялись разыскивать Абрахама, но запрос прокурора Смита отыскал их быстрее.

Здание редакции газеты «La Porte Herald». В редакционном архиве хранилась переписка за предыдущие годы, и её изучение позволило назвать фамилии некоторых лиц, ставших жертвами Белль Ганес.

Другим мужчиной, отправившимся в Ла-Порт и более не выходившим на связь, оказался выходец из Норвегии Оле Бадсберг (Ole Budsberg). Он проживал более 10 лет в городе Иола (Iola), штат Висконсин, где довольно успешно занимался бизнесом. Одно время он владел лесопилкой, затем магазином, потом — магазином побольше. Оле получил адрес Белль Ганес в марте 1907 года и, по-видимому, некоторое время переписывался с зажиточной вдовой из Ла-Порта. Во всяком случае, было известно, что он отправился к ней в конце первой декады мая, то есть спустя примерно 8 недель с момента отправки первого письма. Принимая во внимание завидную активность Белль Ганес в эпистолярном творчестве — а это известно из её писем Рэю Лэмпхиару, попавших в руки следствия — можно не сомневаться в том, что на протяжении этих недель невеста на выданье обменялась с соискателем её руки немалым количеством писем.

По-видимому, Белль узнала из писем Бадсберга всё, что хотела узнать. Во всяком случае Оле исчез сразу же по прибытии в Ла-Порт. В конце мая был найден извозчик, отвёзший жениха с вокзала к ферме Белль Ганес. Возница припомнил крупного, широкой кости мужчину, говорившего с сильным скандинавским акцентом, и опознал его по фотографии. Поэтому практически не было сомнений в том, что Оле попал на ферму Белль Ганес, но никаких доказательств того, что он её покинул, следствие не обнаружило.

Оле Бадсберг был крупным, сильным мужчиной, который на фоне мелкотравчатых американцев выглядел настоящим богатырём

Крепкое сложение этого человека, выделявшее его на фоне сравнительно невысоких мужчин того времени, позволяло [по крайней мере теоретически] опознать его останки. После изучения имевшихся в распоряжении следствия черепов был выбран самый крупный, принадлежавший мужчине ростом около 190 см. Его приписали Оле Бадсбергу, и считается, что тот был «условно опознан». Но следует понимать, что в те годы не существовало технологии фотосовмещения прижизненных фотоснимков людей с черепом предположительно им принадлежащим и в данном случае имело место не строго научное доказательство принадлежности останков конкретному лицу, а именно условная договорённость, следующая примерно такой логике: нам известно о существовании необычно высокого человека, пропавший без вести примерно в том месте и в то время, и имеются части скелета необычно высокого роста, давайте договоримся считать, что они принадлежат именно ему…

Ещё одним человеком, заинтересовавшимся брачным объявлением Белль Ганес и в конечном итоге отправившимся в Ла-Порт, стал некий Джон Мо (John Moe) из города Эблоу-лейк (Albow Lake), штат Миннесата. Узнав о том, что окружной прокурор разыскивает Мо, в Ла-Порт приехал его двоюродный брат Джозеф Рэмден (J. O. Ramden). Последний рассказал довольно любопытную историю из жизни пропавшего брата, и история эта интересна для нас тем, что позволяет посмотреть на Белль Ганес с неожиданного ракурса.

Дело заключалось в том, что 25 октября 1904 года Джои Мо во время конфликта в баре убил человека. Мо являлся управляющим боулинга в городе Крэнстон, но именно в тот день вышел поработать барменом вместо заболевшего друга в баре в небольшом городке Белтрам, расположенном в нескольких километрах южнее Крэнстона. Некий Нелс Орвил, изрядно выпив, стал приставать к только что вошедшему в бар Эдгару Хэмери, утверждая, будто тот часом ранее похитил у него 2 c половиной доллара. Хэмери поначалу спокойно отвечал пьяному, что тот ошибся, и час назад его здесь не было, и он никак не мог похитить его деньги. Орвил, однако, не успокаивался и становился лишь наглее.

Видя это, Джон Мо, стоявший за стойкой бара, вмешался в происходящее и постарался урезонить пьяницу, дескать, коли залил глаза, то сиди тихо, чтобы тебя никто не видел и не слышал. Нелс Орвил, по словам знавших его людей, являлся мужчиной крупным и сильным, нечасто получавшим такой вот укорот. А потому, услыхав из уст бармена слова осуждения, он вспылил и… схватился за стул. А Джон Мо — за пистолет, который носил под пиджаком.

В общем, Орвил не успел поднять стул, как лёг под него с 2-я пулями в животе и груди. Через 15 минут он был мёртв. Джона Мо отдали под суд. Был взят под стражу и Хэмери. Полицейские заподозрили, что тот действительно мог быть причастен к хищению денег Орвила. К счастью, его полная непричастность к этому была быстро доказана, а сам факт пропажи денег подтверждения как раз не получил. Это очень помогло Джону Мо — тот был полностью оправдан судом присяжных, вышел на свободу и продолжил работу в питейных заведениях.

Дела его шли очень неплохо. Уже после убийства Хэмери он купил хороший дом в Лакроссе, штат Висконсин, и планировал открыть там солидный бар. У него имелись большие планы на будущее, и хорошая работящая хозяйка, подобная Белль Ганес, отлично в эти планы вписывалась. И вот он отправился в Ла-Порт — и на этом всё! Пропал…

Джон Мо, несомненно, являлся мужчиной, способным за себя постоять. Отличная реакция, наличие огнестрельного оружия и умение им пользоваться превращали его в опасную мишень. Да и жизненный опыт, несомненно, многому его научил. И тем не менее при встрече с Белль Ганес ему не помогли ни отличная реакция, ни револьвер в кобуре скрытого ношения, ни жизненный опыт. Владелица фермы, судя по всему, хорошо знала своё дело и совершала убийства с потрясающей эффективностью!

Джозеф Рэмден по приезду в Ла-Порт попросил шерифа Смутцера устроить ему встречу с Рэем Лэмпхиаром. Он хотел поговорить с ним по душам, показать фотографии пропавшего брата, задать вопросы о том, видел ли арестованный этого человека — в общем, поговорить по душам, вывести на откровенную беседу и понять, что и как произошло с Мо. Смутцер не стал отказываться от заманчивой идеи, возможно, сулившей прорыв в расследовании, и такую встречу устроил.

Шериф заверил Лэмпхиара, что она ни к чему его не обязывает, протокол вестись не будет и, вообще, никаких записей не будет сделано, дескать, просто поговори с родственником пропавшего человека, может, что-то вспомнишь. Встреча эта состоялась, вот только результат она имела совсем не тот, какой предполагали Смутцер и Рэмден. Во время разговора с арестованным Рэмден внимательно приглядывался к одежде Лэмпхиара, а затем… попросил показать часы, выглядывавшие из жилетного кармана.

Лэмпхиар исполнил просьбу. Рэмден открыл крышку и показал шерифу небольшую букву «М», выгравированную на её внутренней стороне. По его словам, он опознал часы пропавшего брата.

Арестованному, разумеется, был задан вопрос о происхождении часов, и Лэмпхиар ответил, что получил их в подарок от Белль Ганес. По его словам, он не знал, каким образом эта вещь попала в руки Ганес, но никогда этим не интересовался и вопросов на сей счёт женщине не задавал. Подарок он получил летом минувшего [то есть 1907-го] года.

Интересный поворот, не правда ли?

Помимо упомянутых выше лиц, следствие получило информацию о ещё 2-х возможных жертвах «чёрной вдовы» — некоем Джордже Брэйди (George Brady) из Тасколы (Tuscola), штат Иллинойс, и Мартине Гурхольте (Martin Gurholt), норвежце, приехавшем в США годом ранее, временно остановившемся у брата и занявшимся поиском выгодной семейной «партии». Оба получили в редакции адрес Белль Ганес и заявили родственникам о намерении отправиться в Ла-Порт с целью знакомства с возможной будущей супругой. После чего исчезли.

Примерно в те же дни — речь идёт о 13–14 мая 1908 года — следствие получило очень ценного во всех отношениях свидетеля. Уилльям Слейтер (William Slater), старожил, проживавший по соседству с матерью Лэмпхиара и знавший последнего буквально с самого детства, сделал официальное заявление, основанное на рассказах Рэя. В нём Слейтер сообщил, что лично слышал от Рэя Лэмпхиара признания в том, что тот поддерживал интимные отношения с Белль Ганес на протяжении длительного времени. Насколько длительного — свидетель сказать не мог, поскольку никаких привязок к датам память его не сохранила, но, по его впечатлению, разговоры такого рода продолжались гораздо более года. Возможно, отношения эти прерывались, а затем восстанавливались — на сей счёт Слейтер не мог высказать однозначного суждения — но, по мнению свидетеля, Лэмпхиар довольно часто и на протяжении длительного времени позволял себе высказывания о связи с Белль Ганес в однозначно утвердительном смысле.

По воспоминаниям свидетеля, Рэй любил порассуждать о предстоящем браке с вдовой, полагая это дело «почти решённым». Бракосочетание это было обставлено некоторыми условиями, выдвинутыми Белль. В частности, Рэю предстояло вступить в некое тайное общество. Был ли это «Ку-Клукс-Клан» или масонская ложа, сам Лэмпхиар не знал, и какова цель его пребывания в подобной организации, Рэй даже не догадывался. Помимо этого довольно странного условия невесты, имелось и другое, более понятное. Белль Ганес желала, чтобы Рэй Лэмпхиар до вступления в брак застраховал свою жизнь на крупную сумму. Учитывая то, что стало известно об этой женщине в начале мая, подобное желание следует признать весьма и весьма настораживающим. Сложно сказать, понимал ли сам Рэй Лэмпхиар, насколько опасно страховать собственную жизнь в его случае, но затея со страховкой провалилась по весьма прозаической причине — вечно пьющий Рэй просто не мог накопить сумму, необходимую для покупки соответствующего страхового полиса. Его цена должна была начинаться от 50$, и для их накопления Рэй не должен был пить по меньшей мере 2 месяца! Ну, разве такое возможно? Хотя, как знать, быть может, именно неспособность Лэмпхиара купить дорогую страховку собственной жизни эту самую жизнь ему и спасла?!

Но самая интересная часть заявления Уилльяма Слейтера оказалась связана отнюдь не с этим! Свидетель сообщил, что лично слышал рассказ Рэя Лэмпхиара о его конфликте с Эндрю Хелгелейном. Появление последнего на ферме вызвало крайнее раздражение Рэя, который считал, что его свадьба с Белль Ганес — это дело уже решённое и отмене не подлежащее. Если верить рассказу Рэя, тот вступил в жёсткую конфронтацию с Хелгелейном, и дело дошло до того, что Рэй с пистолетом в руках набросился на приезжего и обратил того в бегство. Он был готов избить или даже убить гостя, но вмешательство Белль Ганес положило конец конфликту. Насколько можно было понять из рассказа Рэя, хозяйка фермы встала на сторону Хелгелейна, и именно этот выбор послужил причиной последовавшего 14 января 1908 года ухода Лэмпхиара.

Показания Уилльяма Слейтера были сочтены очень важными с точки зрения обвинения Рэя Лэмпхиара в убийстве владелицы фермы и Эндрю Хелгелейна, хотя, если рассуждать объективно, сказанное этим свидетелем можно было трактовать и в защиту арестованного. Ведь на момент его ухода с фермы Эндрю Хелгелейн оставался жив и здоров! И как бы Лэмпхиар мог в тайне от Белль Ганес расправиться с Хелгелейном и тайно захоронить его расчленённые останки на дне мусорной ямы?!

С 13 мая и в последующие дни работы на ферме были остановлены. Штормовая погода, сопровождавшаяся сильными ветрами и дождями, изрядно затрудняла перемещения на открытой местности и проведение раскопок. Ещё больше властям досаждало присутствие значительного количества зевак, наблюдавших за фермой с территории прилегающих участков. Люди эти обогатили фермеров по соседству, которые догадались поставить палатки и сдавать их всем, желавшим следить за происходящим на участке Белль Ганес.

Получилась своеобразная игра в «гляделки». Публика с территории соседских фермерских хозяйств наблюдала в бинокли и подзорные трубы за происходившим на ферме. Люди шерифа, находившиеся круглые сутки на ферме Ганес, в свою очередь наблюдали за наблюдателями и… ничего не делали. «Законники» просто тянули время, дожидаясь, пока публика понемногу успокоится, ажиотаж спадёт и зеваки станут разъезжаться. Это необычное противостояние растянулось на 10 дней — вплоть до 22 мая. Лишь вечером того дня первые рабочие приступили к раскопкам подозрительных мест, где прежде по поручению Бель Ганес выкапывались ямы.

В ночь с 15 на 16 мая останки многострадального Эндрю Хелгелейна были преданы земле. Это мероприятие было проведено в обстановке полной секретности, дабы исключить нездоровый ажиотаж жаждущих сенсации зевак. По-видимому, тогда же и там же были похоронены останки и Дженни Олсен, но прямого указания на это автор не нашёл. Точно так же нет информации и о времени погребения найденных на пожарище останков детей и обезглавленной женщины. Нежелание властей раскрывать такого рода детали объясняется, по-видимому, стремлением не привлекать в те дни излишнего внимания к могилам Белль Ганес и членов её семьи. Угроза надругательства над этими могилами расценивалась как весьма вероятная, а потому конспиративность кладбищенских мероприятий была призвана сбить с толку и запутать потенциальных вандалов.

Могилы Эндрю Хелгелейна (вверху) и Дженни Олсен (внизу) на кладбище «Паттон семетери» в Ла-Порте. Даты жизни и смерти Дженни Олсен указаны неверно, очевидно, администрация кладбища не стала обременять себя изучением архивов во время реконструкции захоронения.

Наконец, 16 мая 1908 года пришло первое сообщение о том, что Белль Ганес была замечена живой и невредимой. Почему «наконец»? Ну, потому, что в условиях внезапно возникшей общеамериканской известности и драматического накала страстей, бурлящих вокруг новостей о расследовании, появление рассказов об опознаниях «чёрной вдовы» было лишь вопросом времени. Обязательно должны были появиться люди, которые стали бы «опознавать» Белль Ганес в самых неожиданных местах и ситуациях и… таковые появились!

Первое такое сообщение пришло из Техаса. Кондуктор поезда компании «M.K. & T. railroad», обслуживавший маршрут «Сент-Луис (штат Миссури) — Форт-Уорт (штат Техас)», заявил, что 10 мая, в воскресенье, в его вагон перед самым отправлением из Сент-Луиса вошла подозрительная женщина, очень похожая на Белль Ганес, чей облик был уже известен по фотографиям. Дамочка выглядела необычно для того места и времени — она ни с кем не общалась, казалась нервной, напряжённой и была весьма недружелюбна. При себе она не имела багажа, что лишь добавляло её облику подозрительности — в те времена путешественники брали с собой в дорогу не просто сумки и чемоданы, а самые настоящие сундуки. Женщина, путешествующая налегке — это для той поры нонсенс!

На станции «Южный МакАлистер» («South McAlester») в штате Оклахома, в 720 км от места посадки в поезд, женщина вышла из вагона и воспользовалась телеграфом. Не совсем понятно, как такие детали отслеживал проводник, но как-то ему это удалось сделать, и более того — он даже сумел узнать содержание телеграммы. Подозрительная женщина отправила телеграмму на конечную станцию в Форт-Уорт и сообщила получателю, каким поездом и когда прибывает, попросив встретить по прибытии. В Форт-Уорте её действительно встретил некий мужчина, с которым она и уехала.

К сообщению техасские «законники» отнеслись на удивление серьёзно, видимо, на их реакцию повлияла широкая известность преступления на ферме Белль Ганес. Спешно проведённая проверка показала, что билет, по которому в Сент-Луисе села подозрительная женщина, был куплен и оплачен в Луисвилле, штат Кентукки. А это — секундочку! — более чем в 400-х км восточнее Сент-Луиса. Из Луисвилля в Фот-Уорт можно было проехать быстрее и короче, не делая избыточный многосоткилометровый крюк, но купившая билет явно не желала быстрее и короче, ей нужно было проехать именно нелогичным заковыристым маршрутом.

Неужели эта женщина путала следы?

История эта выглядела до того подозрительно, что техасские «законники» связались с коллегами из Оклахомы, Кентукки и Миссури и договорились с ними об организации круглосуточной слежки за камерами хранения на вокзалах. Смысл этой меры заключался в том, что где-то на вокзале мог находиться багаж, оставленный подозрительной женщиной, и для его получения она могла явиться лично, либо… не явиться вовсе, и тогда невостребованный багаж должен был привлечь к себе заинтересованное внимание правоохранительных органов.

Опросом различных работников железной дороги, видевших подозрительную женщину, было установлено, что та действительно имела немалое сходство с известной фотографией Белль Ганес, на которой та была изображена с детьми.

Пытаясь установить маршрут движения таинственной женщины после того, как она покинула поезд на конечной станции в Форт-Уорте, полицейские отыскали некоего инженера Уилльяма Келлога (W. N. Kellogg), повстречавшегося с предполагаемой Белль Ганес 15 мая в поезде, следовавшим в западном направлении. Подозрительная женщина вошла в вагон на вокзале в городе Альбукерке, штат Нью-Мексико [~880 км от Форт-Уорта по прямой], и села неподалёку от свидетеля. Она была не одна, её сопровождала женщина приблизительно одного с ней возраста.

По словам Келлога, подозрительная женщина сразу же привлекла его внимание, и произошло это именно потому, что очень напоминала Белль Ганес. Свидетель всю дорогу наблюдал как за самой женщиной, так и её спутницей. Их совместная поездка продолжалась около 4-х часов. В конечном итоге подозрительная женщина и её спутница покинули вагон на станции «Ринкон» («Rincon») в 260 км южнее Альбукерке и, перейдя перрон, сели в поезд, направлявшийся в город Диминг (Deming), штат Нью-Мексико, удалённый от Ринкона приблизительно на 70 км. Келлог же остался в вагоне и продолжил запланированную поездку на юг.

Свидетель допустил, что пересадка увиденной им парочки могла быть вынужденной. Женщины обратили внимание на его интерес к ним, и это обстоятельство могло их спугнуть. Не желая раскрывать конечную точку своего маршрута, они могли пересесть в первый попавшийся поезд, дабы избавиться от внимания Келлога. Последний же, прибыв в конечную точку своего маршрута — Форт-Блисс, штат Техас — сразу же связался с полицией штата, рассказав о встрече в дороге.

Техасские «законники» приняли «в работу» это сообщение и вместе с коллегами из Нью-Мексико постарались его проверить. Сразу внесём ясность — ничего из этой затеи у них не вышло, хотя объём проведённой оперативной работы оказался весьма велик. Не подлежало сомнению, что некая женщина, очень похожая на Белль Ганес, действительно путешествовала по железным дорогам Техаса и Нью-Мексико в середине мая 1908 года, но в какой-то момент она попросту исчезла — то ли перекрасила волосы и изменила причёску, то ли закрылась на далёкой ферме, то ли попросту ушла из жизни…

Сообщений такого рода в последующие недели и месяцы поступало немало, причём шли они из самых разных мест — Калифорнии, штата Вашингтон и других мест. Мы не будем особо останавливаться на их пересказе, поскольку это грозит очень сильно отклонить повествование в сторону от основного сюжета. Следует лишь отметить, что многочисленность такого рода историй весьма красноречиво свидетельствует о глубоком недоверии американцев официальной версии следствия, которая, напомним, заключалась в том, что Белль Ганес стала жертвой ревности Рэя Лэмпхиара и погибла в огне в ночь на 28 апреля. Ситуация выглядела до некоторой степени комичной — окружной прокурор Ральф Смит рассказывал газетчикам о «несомненной» смерти Белль Ганес в конце апреля, а разнообразные свидетели из разных концов страны, в свою очередь, утверждали, будто встречались с нею спустя недели, а затем и месяцы после даты предполагаемой гибели.

Весьма заметным событием стало неожиданное для всех интервью Элси Хелгелейна, данное им группе журналистов 17 мая и опубликованное в газетах на следующий день. Мужчина рассказал много интересного, и его впечатления о событиях тех недель дают нам сейчас замечательную возможность объективно оценить как обстановку, в которой проводилось следствие, так и общий уровень профкомпетентности ответственных лиц. Следует иметь в виду, что Элси был близок к расследованию, он видел и слышал много больше того, что попадало в прессу и что в конечном итоге было предано огласке.

Хелгелейн начал с заявления о неверии в предполагаемую смерть Белль Ганес. К этой мысли он возвращался несколько раз, видоизменяя формулировки на разные лады, по-видимому, рассчитывая такого рода повторами убедить в справедливости своей точки зрения и читателей. Элси сообщил, что достаточно богат и готов потратить 50 тыс.$ на то, чтобы увидеть, как Рэй Лэмпхиар и Белль Ганес будут повешены. Названная им сумма была по тем временам колоссальна — она превышала годовой оклад окружного прокурора, одного из самых высокооплачиваемых чиновников регионального уровня, более чем в 15 раз!

Продолжая свои рассуждения, Элси Хелгелейн заявил, что не сомневается в существовании у Белль Ганес помощника или даже нескольких помощников, которые помогли этой женщине скрыться из Ла-Порта. Уверенность Элси в существовании помощников основывалась на содержании писем, написанных Белль Ганес его брату. Таковых писем, если верить Элси, он прочёл многие десятки.

В этом месте автор считает необходимым сделать небольшое отступление. По моим прикидкам, основываясь на доступной сейчас информации, в распоряжении следствия в мае 1908 года должно было находиться порядка 100–120 писем Белль Ганес [речь идёт о письмах, написанных Рэю Лэмпхиару, Эндрю Хелгелейну и некоторым другим претендентам на её руку]. В последующем их количество возросло, поскольку в контакт с правоохранительными органами вступали родственники неизвестных ранее пропавших без вести женихов, которые передавали прокурору имевшуюся в их распоряжении переписку исчезнувших родственников. По прикидкам автора — разумеется, сугубо субъективным — в распоряжении окружного прокурора Смита к концу осени 1908 года должно было находиться уже более 150 писем Белль Ганес.

Это весьма солидное эпистолярное наследие!

Между тем, никаких материальных следов существования этого наследия обнаружить не удалось. Есть несколько мест, где можно было бы с ненулевой вероятностью отыскать письма Белль Ганес, но… ни одного такого письма автор не нашёл. Начиная с Библиотеки Конгресса США, которая, строго говоря, является не библиотекой, а хранилищем документарного наследия десятков тысяч должностных лиц госаппарата, и заканчивая ведомственными архивами администрации штата Индиана — нигде писем «чёрной вдовы» нет. То, что писем Белль Ганес сейчас нет нигде — а между тем осенью 1908 года таковых насчитывалось многие десятки! — заставляет подозревать их целенаправленное хищение. Кто-то, имевший непосредственное отношение к расследованию либо ответственный за хранение следственных и судебных материалов, украл письма Белль Ганес, рассчитывая, по-видимому, продать их как раритетную ценность.

Если это действительно так, то нам остаётся лишь сожалеть — мы потеряли исключительно любопытный с познавательной точки зрения исторический материал, способный пролить свет как на личность автора писем, так и на социальный бэкграунд интересующей нас криминальной истории.

Элси Хелгелейн для оценки деятельности правоохранителей нашёл очень острые и нелицеприятные формулировки. Он рассказал о поразившем его безразличии к останкам, поднимаемым на поверхность земли из раскопов на ферме. По словам Элси, извлечённые из земли останки сначала долгие часы лежали на голом грунте, ничем не прикрытые, затем их перенесли в один из сараев на территории фермы и там оставили на несколько дней. Никто из должностных лиц не стал утруждать себя мерами по их упаковке и сохранению, в результате чего фрагменты тел Дженни Олсен и Эндрю Хелгелейна были повреждены крысами. Процитируем сказанное Элси, слова его достаточно красноречивы: «Мой долг — добиться повешения Лэмпхиара и миссис Ганес. Я потрачу свой последний цент, чтобы обеспечить это. Действия властей были постыдными. Они не только уклонились от расследования, но и пренебрегли им. Останки сначала лежали под дождём, затем их оставили в старом сарае и позволили крысам съесть.»[5]

Также Элси высказался на весьма волновавшую его тему о раздорах внутри руководства следственной группы. Окружной прокурор Смит навязывал ту точку зрения, что Белль Ганес, хотя и совершала ранее убийства женихов, в конечном итоге сама стала жертвой своего любовника Лэмпхиара, который ныне находится в руках Закона и ответит за всё. Такая точка зрения позволяла считать расследование вполне успешным и не тратить силы и время на дальнейший розыск якобы сбежавшей «чёрной вдовы». Прокурору противостояли шериф Смутцер и коронер Мэк, полагавшие, что Белль Ганес ловко избежала воздаяния за свои деяния и подставила под удар своего глуповатого слабовольного дружка Лэмпхиара. По мнению Элси, истинная убийца не только сумела обмануть Закон и получила шанс начать фактически жизнь «с чистого листа», но и избавилась от досаждавшего ей шантажиста. Сейчас Белль Ганес с немалой суммой наличных денег находится вдали от Индианы и вынашивает новые преступные замыслы.

Как можно понять из интервью Элси Хелгелейна, тот разделял точку зрения шерифа и коронера, а занятую прокурором позицию считал вредящей делу раскрытия преступления. Рассказ Элси об этих деталях исключительно интересен, поскольку рисует подковёрное столкновение интересов различных должностных лиц, о котором мы в противном случае могли бы только догадываться по различным косвенным признакам.

Во вторник 19 мая было проведено первое заседание Большого жюри округа Ла-Порт. Это особая досудебная инстанция, призванная оценить весомость собранных окружной прокуратурой материалов в отношении подозреваемых в совершении преступления лиц и принять решение о перспективах судебного преследования обвиняемых. Большое жюри может остановить расследование и полностью оправдать обвиняемого без суда, хотя в практике англо-американского правоприменения это случается нечасто. Обычно Большое жюри собирается после того, как коронерское жюри признает факт совершения преступления, однако в данном случае работа этих инстанций была объединена. Фактически эти инстанции работали в одном помещении в одно время и с одним составом голосующих членов жюри. Сейчас подобное объединение представить невозможно, ибо бюрократические правила сделались уже совершенно непробиваемы, однако для начала XX столетия такое упрощение процедуры с целью её ускорения и экономии средств округа рассматривалось как вполне допустимое.

Большое жюри заседало на протяжении 4-х дней — до пятницы 22-го мая включительно — и окружная прокуратура предъявила на рассмотрение 21-го члена высокого собрания довольно убедительный материал, доказывавший виновность Рэя Лэмпхиара в целой серии тяжких преступлений. Коронер Мэк, докладывая о причинах смерти детей Белль Ганес — то есть Филипа Ганеса, Миртл и Люси Соренсон — классифицировал случившееся с ними как «felonious homicide» («убийство с отягчающими обстоятельствами»). Точно так же он квалифицировал и смерть самой Белль Ганес, полностью обойдя молчанием сомнения в принадлежности найденного на пожаре женского тела. Коронер Мэк сообщил, что считает доказанным факт усыпления всех детей хлоралгидратом, а отсутствие головы женского трупа объяснил тем, что Белль Ганес была убита ударами в голову и декапитация была осуществлена убийцей с целью скрыть наличие на голове раны или ран. Вывод о логичности этого довода при отсутствии головы рядом с трупом каждый может сделать самостоятельно. Тем не менее коронер сказал то, что сказал, и абсурдность собственных рассуждений его ничуть не смутила.

Как видим, Чарльз Мэк полностью склонился к версии прокурора Смита, очевидно, опасаясь того, что Рэй Лэмпхиар может быть оправдан Большим жюри. А может быть, он руководствовался иными, неведомыми нам соображениями — кто знает?

В ходе заседаний Большого жюри дали показания многочисленные свидетели, которые были в курсе отношений Лэмпхиара с Белль Ганес, а также соседи, банковские работники и сотрудники службы шерифа, привлекавшиеся к обследованию фермы после пожара. Дал развёрнутые многочасовые показания Слейтер, упоминавшийся ранее сосед матери обвиняемого и друг его детства, и также Мэксон, тот самый батрак, что видел Лэмпхиара возле горящего дома ещё до того, как подоспели жители соседних ферм. Зубной техник объяснил происхождение кусочка золота, найденного в пепле, расплавлением зубного протеза хозяйки фермы, и утверждение это не вызвало никаких вопросов.

Окружной прокурор Смит зачитал фрагменты писем Белль Ганес своему бывшему батраку Рэю Лэмпхиару, написанных осенью и зимой 1907 года, в которых та указывала на выплаты последнему неких денег. Выплаты эти были не добровольны и трактовались стороной обвинения как уступка шантажу. Ну, а факт шантажа свидетельствовал об осведомлённости Лэмпхиара о неких незаконных деяниях Белль Ганес и фактическом соучастии в их совершении, поскольку соучастие, как мы знаем, может иметь форму недонесения.

В целом весь этот массив данных выглядел весьма серьёзно и даже внушительно, разумеется, при условии его некритичного восприятия. Может быть, Рэй Лэмпхиар и сумел бы заронить в души членов жюри некие сомнения и дать разумные объяснения тем подозрениям и обвинениям, что выдвигались окружным прокурором, но он отказался от дачи показаний и все 4 дня просидел с непроницаемым лицом. Понятно, что он действовал во исполнение инструкций адвоката, но насколько эти инструкции были адекватны, нам сейчас судить очень сложно. Лэмпхиару, безусловно, очень повредило его нежелание дать объяснения по пунктам обвинений, многие из которых можно было «отбить» довольно простыми и понятными логическими доводами.

Например, если Лэмпхиар действительно убивал Белль Ганес и её детей, а затем устроил поджог жилого дома, то когда бы и куда он успел спрятать отрубленную голову женщины? Он всё время оставался на пожаре, был на виду Мэксона и многих других свидетелей… Куда, а главное — когда — он мог унести голову, если вся ферма была обыскана? Как он умудрился обезглавить женщину, не запачкавшись в крови жертвы? Как он вводил хлоралгидрат детям? Откуда он его раздобыл? При активной обороне и при наличии хорошо подвешенного языка опровержение официальной версии событий представлялось делом отнюдь не невозможным.

Тем не менее адвокат Уорден запретил Рэю Лэмпхиару давать показания перед Большим жюри, и это решение, безусловно, имело под собой некие веские основания. Адвокат общался со своим клиентом и знал, как звучат его объяснения по тем или иным вопросам, представляющим интерес для следствия. По-видимому, звучали они настолько недостоверно и неубедительно, что Лэмпхиару было лучше молчать, чем пытаться убедить членов Большого жюри в собственной искренности. Кроме того, возможно, что и сам Лэмпхиар был до такой степени несимпатичен и производил на людей впечатление настолько нерасполагающее, что в приличном обществе ему было бы лучше рот не раскрывать вовсе.

Как бы там ни было, подозреваемый перед Большим жюри не свидетельствовал, и его молчание оказалось истолковано ему во вред. А потому неудивительно, что 22 мая Большое жюри округа Ла-Порт постановило считать обвинительный материал в отношении Рэя Лэмпхиара достаточным для поддержки обвинения в уголовном суде. Теперь он официально считался обвиняемым по 7 пунктам, а именно: 1) убийство миссис Белль Ганес, 2) убийство её сына Филипа Ганеса, 3) убийство её дочери Люси Соренсон, 4) убийство её дочери Миртл Соренсон, 5) разрушение дома Белль Ганес посредством поджога с целью уничтожения следов убийства семьи Ганес, 6) соучастие в убийстве Эндрю Хелгелейна 14 января 1908 года, 7) соучастие в убийстве Дженни Олсен в неустановленный день в середине января 1908 года.

Как видим, обвинения были очень суровы, хотя некоторые пункты, например, 6 и 7, выглядели совершенно голословными и практически никакими уличающими материалами не подкреплялись. Тем не менее ситуация для Рэя Лэмпхиара складывалась весьма и весьма опасной — в Америке тех лет казнили за куда меньшее…

В тот же день 22 мая шериф Смутцер получил телеграмму из Чикаго, которую отправила некая Берта Карлинг (B. F. Carling). Женщина сообщила, что имеет основания подозревать бегство своего мужа к Белль Ганес в Ла-Порт и выезжает для выяснения всех деталей его исчезновения. Она действительно прибыла в Ла-Порт и рассказала шерифу свою историю — муж сбежал от неё годом ранее, и спустя некоторое время его повстречал их общий знакомый, которому беглец рассказал о встрече с новой женщиной, с которой познакомился по брачному объявлении через газету. Заявительница не знала, где именно и с кем проживал сбежавший муж, но твердила, что уверена в его смерти. Интуиция так ей подсказывала… Женщина сообщила приметы, которые могли бы помочь идентифицировать останки, но, как отмечалось в своём месте, при тогдашнем уровне развития антропологии и судебной медицины сохранность таковых была явно недостаточной. Возможно, Карлинг была права и её незадачливый муженёк и впрямь нашёл свою смерть на ферме Белль Ганес, но ни доказать это предположение, ни полностью его отвергнуть так и не удалось.

Другим небезынтересным событием того дня [речь идёт о всё том же 22 мая 1908 года] стала телеграмма, отправленная шерифу Смутцеру неким Джозефом Смитом (J. W. Smith), проживавшим в доме № 1543 по Пасифик-авеню (Pacific avenue) в городе Такома (Tacoma), штат Вашингтон. Отправитель телеграммы информировал шерифа о том, что в его пансион въехала… Белль Ганес с 2-я дочерьми! И задавал вопрос: представляет ли эта информация интерес для властей Индианы?

Шериф Смутцер не стал терять времени на переписку с владельцем пансиона, а немедленно отправил телеграмму шерифу округа Пирс, на территории которого находится Такома. В ней он оповещал коллегу о возможном появлении на территории его зоны ответственности женщины, подозреваемой в совершении многих убийств, и просил по возможности скорее проверить эту информацию. Нельзя не отдать должное оперативности американских «законников», работавших в те времена с минимальными бюрократическими проволочками. Уже через несколько часов всё того же 22 мая подозрительная женщина и её дети, поселившиеся в пансионе Джозефа Смита, находились в кабинете шерифа и отвечали на всевозможные каверзные вопросы.

Проверка убедительно показала, что подозрительная женщина хотя и похожая внешне на Белль Ганес, не имеет ни малейшего к ней отношения и никогда не бывала в Индиане. Поэтому обращение мистера Смита хотя и казалось чрезвычайно интригующим, в действительности не содержало полезной информации и лишь дезориентировало следствие. Остаётся добавить, что проблема, связанная с многочисленными ошибочными опознаниями Белль Ганес в различных частях страны и даже за рубежами Соединённых Штатов, сильно отвлекала правоохранительные органы на протяжении последующих месяцев.

22 мая после 10-дневной паузы шериф Смутцер возобновил раскопки на ферме. К этому времени продолжительная полоса циклонов закончилась и установилась тихая, ясная погода. Кроме того, заметно упал поток зевак, желавших лично наблюдать за работой «законников» на ферме. Люди шерифа проверяли многочисленные сообщения работников Белль Ганес, сообщавших о полученных от неё приказах выкапывать всевозможные ямы в различных местах земельного участка. Судя по всему, владелица фермы была одержима потребностью закапывать в землю всевозможный мусор. Практически каждый из батраков Белль Ганес — а таковых было допрошено более дюжины! — сообщал о том, что выкапывал для неё ямы самых разных размеров [глубиной от полутора футов (~0,5 метра) до полутора ярдов (~1,5 метра)]. Шериф предпринял отчаянные усилия для того, чтобы все эти ямы отыскать и раскопать.

В первой половине лета 1908 года в различных местах земельного участка было произведено около 50 раскопов, и ни в одном из них не было найдено ни одного человеческого тела. Безрезультативность этой работы сама по себе являлась интересным результатом, требовавшим какого-то объяснения. Мэксон выкапывал ямы, в которых были найдены человеческие останки, в марте 1908 года, а поскольку Белль Ганес убивала своих женихов гораздо раньше, стало быть, их тела хранились до весны 1908 года в иных местах. Шериф не сомневался в том, что некоторые из ям, обнаруженные при проведении летних раскопок пустыми, первоначально использовались в качестве могил. Это было логичное и, судя по всему, верное предположение. Можно было понять, почему Белль Ганес весной 1908 года озаботилась переносом останков в ямы, выкопанные Мэксоном — она предполагала убить батрака и тем сохранить тайну. Ведь никто не знал, где именно Мэксон выкапывал ямы, кроме самого Мэксона, разумеется!

Но кто помогал женщине в проведении раскопок и переносе трупов из старых захоронений в новые?

Ответ на этот вопрос представлялся очень важным, поскольку возможность того, что Белль Ганес в одиночку раскапывала довольно глубокие могилы и перемещала тела на расстояние многих десятков и даже сотен метров, представлялась весьма сомнительной. В этом отношении весьма ценными оказались показания одного из батраков — звали его Фред Ритман (Fred Rithman) — работавшего на Белль Ганес в середине 1906 года. Когда история с убийствами в Ла-Порте стала достоянием гласности, Ритман находился вне пределов Индианы, поэтому он не сразу заявил о себе. Служба шерифа знала, что в числе наёмных работников Белль Ганес некогда был Ритман, и его даже искали, но в мае отыскать Фреда не удалось. Лишь в середине июня 1908 года тот возвратился в Индиану и сам явился к шерифу, дабы рассказать о своей работе на «чёрную вдову».

Как оказалось, ему было что рассказать. Строго говоря, Ритман поведал о том, чего никто ранее следствию не рассказывал.

По его словам, однажды Белль Ганес сообщила ему о приезде важных гостей, которых она сама встретить не могла — ей надлежало появиться в банке — и гости могли прибыть в её отсутствие. Она проинструктировала Фреда насчёт того, как ему надлежит вести себя с приезжими, после чего уехала в собственной бричке в Ла-Порт. Через некоторое время возле фермы появился автомобиль, в котором сидели два джентльмена средних лет. Мужчины сообщили, что разыскивают ферму Белль Ганес, и Ритман открыл им ворота.

После того как автомобиль остановился возле крыльца, Ритман вытащил из тайника ключ, оставленный хозяйкой фермы, и отпер им входную дверь. По словам батрака, он никогда прежде не входил в жилой дом, в тот день он впервые переступил его порог. Гости не испытывали стеснения и расположились как у себя дома — достали сигары, нашли виски в буфете хозяйки и разлили по бокалам… По всему чувствовалось, что они с хозяйкой на короткой ноге.

Через несколько часов появилась Белль Ганес, возвратившаяся из города. Она провела вечер в обществе мужчин, но, улучив минутку, дала поручение Ритману выкопать яму длиной 2 ярда (~1,8 метра) и глубиной 2 «штыка лопаты», то есть условно 50 см. Яму надлежало выкопать в коровнике к утру, что Ритман и выполнил. На следующий день батраку надлежало отвезти на бойню бычка, после чего Ритман получил право отдохнуть пару дней в доме родителей. Белль дала ему деньги за отработанные дни и сказала, что ждёт Фреда в начале следующей недели.

Фред сделал всё, что ему предписала хозяйка фермы. Он отработал на Белль Ганес ещё 2 или 3 недели, в течение которых ему не пришлось заходить в коровник, и потому он не знал, для чего выкапывал яму и когда и кем она была закопана. Что же касается автомашины, на которой приехали таинственные гости, то на следующий день поутру её на ферме уже не оказалось. Очевидно, гости уехали на ней ночью, но Ритман заявил, что не слышал звука работающего мотора.

История Фреда звучала интригующе. Ритмана попросили показать место в коровнике, в котором он выкапывал яму, что мужчина и сделал. Там были проведены раскопки, точнее говоря, перекопан был земляной пол под всем коровником. Человеческих тел там не оказалось ни на глубине полметра, ни на глубине метр… Если когда-то под коровником и был скрыт труп, то с той поры некто позаботился о его переносе в другое место.

20 июня 1908 года адвокат Уорден, принявший на себя неблагодарное дело защиты Рэя Лэмпхиара, сделал обстоятельное заявление прессе, постаравшись проанализировать ситуацию, в которой оказался его клиент, и призвал общественность оказать ему посильную помощь. Начал он с того, что признал свою озабоченность всеобщей убеждённостью в причастности Лэмпхиара к страшным преступлениям на ферме Белль Ганес, хотя на самом деле никаких объективных свидетельств осведомлённости или какой-либо вовлечённости арестованного в эти деяния не существует. Доказывание этого должно стать предметом рассмотрения предстоящего суда, до тех же пор, пока суд не состоялся, говорить о виновности Лэмпхиара в каких-либо преступлениях недопустимо.

По словам Уордена, он получил весьма важное письмо от человека, проживающего в штате Миссури, имя которого ему известно, но до поры до времени называть его не следует. Автор письма утверждает, что он осведомлён о судьбе Белль Ганес после бегства из Ла-Порта, по состоянию на середину июня женщина эта скрывалась в тайном убежище буквально в 70 милях (~110 км) от места проживания автора письма. Человек этот готов отвести свидетеля, хорошо знающего внешность Белль Ганес, и поставить перед ней лицом к лицу, дабы провести опознание. Однако автор письма небогат, и для него помощь Правосудию является единственным шансом решить свои материальные проблемы, поэтому он просит за содействие в поимке Белль Ганес 5 тыс.$. При этом тайный осведомитель адвоката не настаивает на опережающей выплате и согласен получить деньги после поимки «чёрной вдовы». Сейчас этот человек готов удовлетвориться честным словом адвоката, гарантирующим выплату названной суммы. Уорден заявил, что считает такое требование оправданным и автор письма кажется ему честным человеком, действительно способным помочь изобличению опасной преступницы.

Однако таких денег адвокат не имел! Уорден обратился к населению Соединённых Штатов с просьбой помочь ему собрать потребную сумму в максимально сжатые сроки и тем самым пролить свет на обстоятельства жизни Белль Ганес после 28 апреля. При этом адвокат подчеркнул, что проводимая им защита Рэя Лэмпхиара не зависит от того, жива ли Белль Ганес или мертва, но вопрос этот представляет интерес с точки зрения общегражданской. Развивая эту мысль, он сказал, что по его мнению, доводов в пользу того, что «чёрная вдова» жива, гораздо больше, нежели в пользу обратного. И если это действительно так, то необходимо выяснить, кого именно предали земле на кладбище «Форест-хилл» под видом Белль Ганес.

Кстати, последнее замечание однозначно свидетельствует о том, что «чёрная вдова» [или тело, ей приписанное официальной версией] похоронена на упомянутом выше кладбище в юго-восточной части Ла-Порта (ныне «Форест-хилл» именуется кладбищем Паттона). На этом же кладбище похоронен Эндрю Хелгелейн и Дженни Олсен, причём их могилы расположены рядом, что косвенно свидетельствует о близости похорон во времени или даже их единовременности. В своём месте сообщалось, что Хелгелейн был предан земле в глубокой тайне в ночь на 16 мая — об этом известно со слов его брата Элси, но вот официальные источники обходили этот вопрос полным молчанием. В газетах ни единым словом не упоминалось о том, где и когда останки, найденные на ферме Белль Ганес, были преданы земле, и делалось это явно умышленно. Власти опасались привлекать внимание общественности к такого рода деталям, поскольку паломничество многих тысяч зевак потенциально грозило кладбищенским вандализмом. Лишь по случайным отрывочным фразам вроде тех, что произносили в своих заявлениях Элси Хелгелейн и адвокат Уорден, мы можем получить представление о месте и времени захоронения жертв «чёрной вдовы» — благодаря таким оговоркам мы знаем, что Белль Ганес [или обезглавленный труп, ей приписанный] покоится в земле рядом с телами её жертв.

Более того, по прошествии некоторого времени власти округа Ла-Порт догадались, что интерес публики к трагедии на ферме Ганес способен неплохо пополнять местный бюджет, и тогда на кладбище «Форест-хилл» был открыт небольшой мемориал в память о жертвах мрачной вдовы. Ирония судьбы заключается в том, что мемориал этот в некотором роде поставлен и самой убийце, поскольку могила её, насколько нам известно сейчас, находится рядом с могилами убитых ею людей.

Через 3 недели — 12 июля — коронер Мэк получил официальное заявление от доктора Уолтера Хейнса о результатах его судебно-химической экспертизы останков Эндрю Хелгелейна и Дженни Олсен. Эксперт уложился в отведённые ему 2 месяца и переслал коронеру акты, содержавшие выводы вполне ожидаемые. В печени обеих жертв «чёрной вдовы» доктор Хейнс обнаружил сверхдозы стрихнина, превышавшие предельно допустимые в десятки раз [в 55 для Хелгелейна и 90 — для Дженни]. По-видимому, обе жертвы получили примерно одинаковое количество яда, но ввиду того, что вес тела мужчины был значительно выше веса тела девочки, концентрация оказалась заметно ниже.

Выше отмечалось, что среди сватавшихся к Белль Ганес мужчин попадались люди крепкие, сильные, из категории тех, кого с полным правом можно назвать «тёртыми калачами». Казалось невероятным, чтобы всех их можно было убить без сучка без задоринки лишь внезапным ударом или грубым наскоком из засады — эффективность убийцы явно базировалась на каком-то ловком приёме, если угодно — фокусе, позволявшем гарантированно нейтрализовать противника гораздо большей массы и физической силы. Самое очевидное из разряда таких вот ловких приёмов — это использование яда либо мощного одурманивающего средства, делавшего человека беззащитным.

Экспертиза Хейнса прекрасно подтвердила это предположение. Стрихнин — мощный и очень эффективный алкалоид — относился к числу самых опасных ядов, известных в то время. В принципе, таковым он считается и сейчас. Тогдашняя судебная медицина классифицировала его как «яд судорожного действия», поскольку процесс умирания пострадавшего сопровождался страшными, прямо-таки невероятными судорогами, которые накатывали волнами с интервалом в 10–15 минут. Обычно человек умирал во время 4-го или 5-го судорожного приступа — происходило это из-за истощения нервной системы и паралича дыхательного центра — но при получении сверхдозы [как в рассматриваемом случае] смерть наступала уже во время первой волны судорог.

Стрихнин, однако, имел важное свойство, влиявшее на возможность его использования для тайного отравления. Дело заключалось в том, что это был очень горький препарат — он прекрасно растворялся в воде и алкоголе, но выпить его, не заметив, было довольно сложно. Белль Ганес несомненно нуждалась в том, чтобы убедительно объяснить горечь предлагаемого мужчинам напитка. И у неё явно имелась прекрасная легенда на этот случай. Уолтер Хейнс в сопроводительной записке позволил себе порассуждать на сей счёт. В частности, он предположил, что отравительница неким образом могла убедить жертву принять хинин — очень горькое лекарственное средство, использовавшееся в те времена при лечении и профилактике широкого круга заболеваний. В таком случае горечь хинина «забивала» крайне неприятный вкус яда, который подавался следом. Могли использоваться и иные схемы, предусматривавшие, например, предварительное опаивание дешёвым «сивушным» алкоголем, притуплявшим вкусовое восприятие — когда же жертва понимала, что выпила «что-то не то», становилось уже поздно.

Через 2 дня — 14 июля — коронер Чарльз Мэк заявил представителям прессы, что считает свои обязанности в рамках расследования преступлений на ферме Белль Ганес полностью исполненными. Теперь, после получения результатов судебно-химических экспертиз от доктора Уолтера Хейнса, картина случившегося в значительной степени проясняется [хотя и не полностью!], и наличие умысла в преступных действиях владелицы фермы ныне не может оспариваться.

В тот же самый день довольно интересное заявление для прессы сделал помощник шерифа Анстисс. Поскольку служба шерифа настойчиво продолжала искать людей, ставших жертвами «чёрной вдовы», вопросы, связанные с идентификацией останков, относились к числу приоритетных. Причём приоритетных для всех — как для окружного шерифа, направлявшего расследование, так и обывателей, напряжённо следивших за его ходом со стороны. Помощник шерифа рассказал об этой невидимой посторонним лицам работе и тех результатах — довольно неожиданных, надо признать! — что она приносит.

Так, например, служба шерифа располагала заявлением некоего Мартина Гурхольта, в котором тот сообщал о том, что его родной брат Генри Гурхольт (Henry Gurholt) в июле 1907 года работал на ферме Белль Ганес. Генри написал Мартину несколько писем, в которых весьма лестно отзывался о человеческих качествах своей работодательницы, и обмолвился о намерении сделать ей предложение. Генри имел кое-какие накопления, величина которых по оценке брата могла достигать 1,5 тыс.$, поэтому он вполне мог показаться Белль Ганес неплохой целью. Мартин почти 10 месяцев не получал от Генри писем, и когда в мае 1908 года газеты широко разнесли весть об исчезновении людей на ферме Белль Ганес, он не на шутку встревожился. Мартин вступил в контакт со службой шерифа округа Ла-Порт, и Генри Гурхольт был включён в список возможных жертв «чёрной вдовы».

Однако в начале июля Генри Гурхольт дал о себе знать. Оказалось, что он жив и здоров, его отношения с Белль Ганес расстроились из-за её непомерной требовательности, и Генри, получив расчёт в начале сентября минувшего года, уехал из Индианы. Тогда ссора с владелицей фермы его сильно расстроила, однако благодаря такому стечению обстоятельств он остался жив и здоров. Генри из газет знал о событиях на ферме, но не думал, что кто-то беспокоится о его судьбе, поэтому даже и не думал заявлять о себе. Лишь написав письмо Мартину в июне 1908 года, он узнал, что его считают убитым, после чего немедленно дал телеграмму в адрес службы шерифа Ла-Порта. Его личность была подтверждена, и теперь он из списка возможных жертв Белль Ганес был исключён.

В чём-то похожая история приключилась с другим человеком — евреем по фамилии Ютцлер (Youtsler), жителем Нью-Йорка. Его родственники сообщили шерифу Смутцеру о том, что Ютцлер осенью 1907 года вступил в переписку с Белль Ганес и отправился делать ей предложение. Обратно в Нью-Йорк он не вернулся, и о его местонахождении ничего не было известно. Ютцлер считался ещё одной потенциальной жертвой «чёрной вдовы», однако в начале июня 1908 года он связался со службой шерифа округа Ла-Порт и сообщил, что с ним всё в порядке.

Выяснилось, что Ютцлер действительно приезжал на ферму Белль Ганес, но его общение с потенциальной невестой не задалось буквально с первых же слов, и он быстро уехал. А в Нью-Йорк он не вернулся потому, что в ходе своей поездки в Индиану заинтересовался системой оптовых сельхоззакупок у фермеров, [прежде всего табака]. Ютцлер сообразил, что можно неплохо заработать на доставке продукции с дальних ферм на табачные фабрики.

Примеры Гурхольта и Ютцлера хорошо демонстрируют сложность работы по отслеживанию перемещений людей в условиях тогдашних Соединённых Штатов. На территории огромной страны, связанной густой сетью железных дорог, и при отсутствии отлаженной системы учёта населения выяснение судьбы человека превращалось в весьма замысловатый квест. Понять, убит ли он, умер естественным образом или же просто переехал к новому месту жительства, зачастую было не то чтобы сложно, а вообще невозможно. Пока человек сам не заявлял о себе, отыскать его усилиями административно-полицейского аппарата было весьма проблематично. И даже если это получалось сделать, на получение результата уходили многие недели.

Примерно тогда же, то есть в середине лета 1908 года, произошло событие, которое по праву можно считать одним из важнейших и, пожалуй, самым загадочным в истории расследования преступлений на ферме Белль Ганес. Речь идёт о появлении самой Белль Ганес на её собственной ферме.

Фамилии людей, видевших «чёрную вдову», а также точное место и время её появления никогда не раскрывались, и причина тому довольно очевидна — власти опасались за судьбу свидетелей. Стало известно только, что её видел один из соседей, хорошо знавший Ганес и вряд ли способный ошибиться. Рядом с ним находились две его дочери, которые также хорошо знали эту женщину и также её уверенно опознавшие. Таким образом, речь идёт о свидетельствах 3-х человек. Они видели Белль Ганес в обществе неизвестного мужчины. Встреча произошла в непосредственной близости от территории фермы, но вне её периметра.

Белль Ганес и её спутник двигались от фермы к дороге, по которой в это время проезжал свидетель с дочерьми. Все трое свидетелей быстро поняли, кого именно видят, и постарались сделать вид, будто не обратили внимания на парочку. Те в свою очередь замедлили шаг, пропуская возок мимо себя. Минимальное расстояние между свидетелями и Белль Ганес не превышало 20 метров — этого вполне достаточно для уверенного опознания хорошо знакомого человека.

Фермер был крайне встревожен этой встречей. Он немедленно связался со службой шерифа, и единственным условием сотрудничества с властями назвал сокрытие его фамилии. Как сказано выше, это условие было выполнено безукоризненно. То, что он не просил денег и не пытался продать свою историю газетчикам, является серьёзным аргументом в пользу правдивости рассказа этого человека.

Каждый может поставить себя на место шерифа Альберта Смутцера и подумать над тем, что следовало из показаний свидетеля и его дочерей. Нужно отдать должное шерифу — тот не только не отмахнулся от услышанного, но, напротив, счёл его исключительно важным. Ход рассуждений Смутцера был примерно таким: если Белль Ганес появилась на территории своей фермы после окончания там поисковых работ, стало быть, для этого имелась веская причина. Преступница сильно рисковала, возвращаясь на место совершения преступлений, но стоявшая перед ней цель явно оправдывала риск. Её спутник также подвергал себя немалой опасности [поскольку честный человек не стал бы помогать скрывающемуся от Закона убийце], но и он согласился рискнуть. Очевидно, эта парочка имела очень вескую причину для приезда туда, где Белль Ганес знали если и не все местные жители, то многие.

Что это могла быть за причина?

Очевидно, этим людям было нужно забрать нечто очень ценное, что было заблаговременно спрятано на территории фермы либо в непосредственной близости от неё. Что бы это ни было, этот предмет [или несколько предметов] не был найден во время поисковой операции, поскольку в противном случае преступница и её спутник узнали бы об этом из газет. Оставлять на долгий срок спрятанное в силу неких причин они считали невозможным или неблагоразумным, а потому постарались забрать этот предмет [или несколько предметов] при первой же возможности.

Смутцер посчитал, что Белль Ганес могла вернуться на свою ферму для того, чтобы забрать либо голову убитой женщины, либо ценные предметы, которые не смогла взять в момент бегства вечером 27 апреля. Убитые ею мужчины могли иметь при себе довольно много ценных предметов — золотых колец, часов, запонок, заколок для галстуков, портсигаров и прочего. Если счёт жертвам шёл на десятки, то подобных предметов убийца могла скопить многие килограммы [не забываем, что золото — один из тяжелейших металлов].

Смутцер распорядился направить на ферму всех свободных сотрудников службы шерифа и рабочих, которых смогла предоставить администрация Ла-Порта. Задача перед ними была поставлена простая и одновременно сложная — им надлежало отыскать тайник, в котором лежало то, что забрали Белль Ганес и её спутник. Этот тайник не мог находиться где-то глубоко под землёй — он должен был быть легкодоступен, возможно даже, преступница оставила его открытым.

Мы не знаем, верил ли сам Смутцер в то, что его команда искать тайник принесёт результат… В конце концов, поиски тайника продолжались в мае и июне почти полтора месяца и оказались безрезультатны, так почему же в этот раз должно было быть иначе? Однако повторный поиск неожиданно быстро для его участников принёс желаемый результат! Не прошло и часа с начала осмотра территории, как рабочий Уилльям Миллер (W. E. Miller), перевернув большой плоский камень, обнаружил под ним узкую и довольно глубокую [~50 см] округлую яму, выкопанную аккурат в размер ведра. Яма была пуста.

Тот, кто занимался её выкапыванием, несомненно, старался выполнить свою работу максимально скрытно. Извлечённой земли нигде поблизости не было заметно — её умышленно удалили из опасения демаскировать тайник. Что именно хранилось под камнем, оставалось только гадать. Ну и, разумеется, кусать локти оттого, что проводившиеся в мае-июне работы на ферме не привели к его обнаружению. Нельзя, конечно же, не отметить непрофессионализм сотрудников службы шерифа, которым не хватило 6-и недель на то, чтобы перевернуть все старые доски, упавшие деревья и камни на обследуемом участке — хотя именно эта мера представляется первоочередной при проведении работ такого рода.

Насколько мы можем судить по известным ныне документам и газетным публикациям лета и первой половины осени 1908 года, активная фаза расследования на этом оказалась окончена. На протяжении августа, сентября и октября 1908 года не происходило ничего такого, что могло бы повлиять на нашу оценку преступлений на ферме Белль Ганес. Официальная версия, которую окружной прокурор Ральф Смит изложил в представленному суду обвинительном заключении, в целом повторяла всё то, что он утверждал ещё в мае, а именно: Рэй Лэмпхиар является соучастником преступлений Белль Ганес, он 14 января 1908 года убил или помогал убивать Эндрю Хелгелейна и Дженни Олсен, а в ночь на 28 апреля того же года в одиночку расправился над самой Белль Ганес и 3-я её детьми. Для сокрытия последнего преступления он поджёг жилой дом, внутри которого находились тела жертв, и попытался скрыться, но когда рабочий Мэксон увидел его, то принялся имитировать борьбу с огнём, надеясь тем самым отвести от себя подозрения.

Следует понимать, что появление якобы убитой Белль Ганес возле собственной фермы в июле месяце долгое время держалось в полном секрете, а потому официальная версия публично не оспаривалась. Тем не менее та картина, которую так старался нарисовать прокурор Смит, отнюдь не выглядела убедительной и рождала большие сомнения в достоверности. Прежде всего ничто не указывало на то, что Эндрю Хелгелейн и Дженни Олсен были убиты в один день и произошло это именно 14 января, а не в любой другой день после указанной даты. Обвинительное заключение никак не объясняло отсутствие головы женского трупа, приписанного Белль Ганес. Если декапитацию действительно осуществлял Рэй Лэмпхиар, то с какой целью он это делал и куда — а главное когда — спрятал голову? Наконец, следуя логике окружного прокурора, невозможно было понять, для чего Лэмпхиар спасал Мэксона, пытавшегося проникнуть в объятый пламенем дом? Если Лэмпхиар на самом деле убийца, то ему следовало как раз поддержать самоубийственное намерение батрака или даже самому его зарезать до появления других свидетелей.

7 ноября 1908 года, накануне открытия судебного процесса, Рэй Лэмпхиар сделал заявление для прессы. Оно совсем невелико, и есть определенный смысл в том, чтобы воспроизвести его здесь дословно: «Они могут сколько угодно подтасовывать доказательства, но если они докажут, что дом поджёг я, им придётся это сделать посредством использования лжесвидетельства. В чём бы я ни был виноват, я этого не делал. Я жертва обстоятельств, мои действия в ту ночь, когда сгорел дом, были превратно объяснены показаниями других людей, меня заставили рассказать двадцать разных историй, хотя на самом деле я рассказывал только одну. Может быть, я вёл довольно разгульную жизнь и, возможно, временами слишком много пил, но ведь есть и другие люди, которые поступали так же плохо, как я, но сегодня они свободно разгуливают по улицам Ла-Порта. Я ничего не знал о преступном доме, как его называют теперь. Я работал когда-то на миссис Ганес, но я не видел, чтобы она кого-то убивала. Я думаю, что по всем этим трупам можно что-то установить, что-то, что покажет, какая же в отношении меня допущена большая ошибка.»[6]

Журналист, видевший Рэя Лэмпхиара в тот день, в таких выражениях описал его внешность: «Лэмпхиар находится в состоянии нервного срыва, граничащего с безумием. Он буквально подпрыгивает на месте, когда его имя произносят обычным тоном, и его глаза постоянно закатываются. С момента заключения обвиняемому не разрешалось употреблять наркотики, а вынужденное воздержание от алкоголя заметно изменило его внешность. Если не считать нервозности, он выглядит сейчас гораздо более презентабельно, нежели при аресте.»[7]

Суд над Рэем Лэмпхиаром по обвинению его в убийствах членов семьи Ганес и Эндрю Хелгелейна, а также поджоге жилого дома с целью сокрытия этих преступлений начался 8 ноября 1908 года. Главным обвинителем выступал окружной прокурор Ральф Смит, а защиту осуществлял адвокат Уорден — эти персонажи уже не раз упоминались в настоящем очерке. Председательствовал на процессе судья Джон Ритчер (John C. Ritcher), известный строгостью решений и нетерпимостью к нарушению порядка во время слушаний. По общему мнению всех, следивших за этим делом, назначение Ритчера председателем на процесс не сулило Лэмпхиару ничего хорошего.

Судья Джон Ритчер отличался суровостью и в начале судебного процесса, казалось, был настроен в отношении подсудимого весьма неприязненно.

После выбора жюри присяжных и вступительных слов главного обвинителя и адвоката суд 13 ноября перешёл к рассмотрению дела по существу. Подсудимый в самом начале процесса заявил, что с обвинительным заключением ознакомлен, суть обвинения понимает, виновным себя не признаёт и по совету адвоката от дачи показаний в суде отказывается.

Это была вполне ожидаемая стратегия защиты, оптимальная в тот момент времени. Последующий ход событий показал, что сторона обвинения была хорошо осведомлена о деталях отношений подсудимого с Белль Ганес, и если бы Рэй Лэмпхиар не отказался от дачи показаний, то в кресле свидетеля ему пришлось бы отвечать на очень тяжёлые и неприятные вопросы. В его положении и впрямь лучше было промолчать. Свидетели обвинения последовательно и довольно убедительно рассказывали об интимных отношениях Рэя с миссис Ганес, подчёркивая тот факт, что пикантные детали этих отношений они узнавали непосредственно от Лэмпхиара.

Эмоциональный накал свидетельских показаний постепенно нарастал. Если в первые дни процесса свидетели допрашивались преимущественно о второстепенных деталях, то 17 ноября были озвучены такие нюансы, которые имели прямое отношение к преступлению. Упоминавшийся ранее Слейтер, многолетний друг Лэмпхиара и сосед его матери, рассказал о снедавшей Рэя ревности, о запугивании им Хелгелейна револьвером и так далее и тому подобное… Но помимо Слейтера, в суде появился другой крайне опасный для Лэмпхиара свидетель — это был ещё один его друг, вернее, собутыльник по фамилии Уоллес (Wallace).

Его явка в суд и — главное! — содержание показаний стали неприятным сюрпризом для защиты. Уоллес был тем человеком, кто в 20-х числах апреля 1908 года предоставил Рэю Лэмпхиару крышу над головой [после 2-х или 3-х ночёвок в его доме Рэй устроился батрачить к вдове Смит, от которой ушёл в неизвестном направлении в 3 часа 20 минут пополуночи 28 апреля; как мы знаем, уже через 40 минут он появился возле горящего дома Белль Ганес]. Отвечая на вопросы главного обвинителя, Уоллес рассказал, что Рэй Лэмпхиар чрезвычайно гневался при каждом упоминания миссис Ганес, а упоминал он её всякий раз, когда выпивал. Свидетель не знал сути претензий Лэмпхиара к этой женщине, но понимал, что тот страшно обижен на неё. По словам Уоллеса, Лэмпхиар грозился, что убьёт Белль и сожжёт её дом, дабы исключить раскрытие содеянного. То, что произошло утром 28 апреля, в точности воспроизвело фантазии Лэмпхиара на тему отмщения неверной невесте.

Окружной прокурор Ральф Смит в суде над Рэем Лэмпхиаром принял на себя обязанности главного обвинителя и в качестве такового сделал всё возможное, чтобы отправить подсудимого на виселицу. Негибкость прокурора, демонстративно игнорировавшегося все доводы в пользу виновности Белль Ганес и инсценировки её смерти, вызывала удивление современников и даже сейчас, спустя многие десятилетия, рационального объяснения не находит.

Эти показания были для защиты подсудимого крайне неприятны и опасны. Судя по всему, Уорден оказался застигнут рассказом Уоллеса врасплох, перекрёстный допрос, проведённый адвокатом, был, если можно так выразиться, очень бледным и невнятным. Защитник не только не опровергнул свидетеля и не заставил жюри присяжных усомниться в услышанном, но добился скорее обратного эффекта.

Сторона обвинения явно постаралась изобразить Белль Ганес добропорядочной женщиной, пострадавшей от злокозненных ухищрений своего же батрака. Хотя в суде были зачитаны отрывки из писем Ганес, содержавшие указания на шантаж со стороны Лэмпхиара, ни слова о причине такого шантажа сказано не было. Выглядело это так, словно злобный Рэй ни с того ни с сего принялся вымогать деньги у мирной благонравной женщины, хотя к тому времени рассказы о Белль Ганес как о мирной и благонравной никого уже убедить не могли.

В суд был вызван каменотёс, работавший на местном кладбище, который рассказал о том, как в середине апреля Белль Ганес советовалась с ним по поводу изготовления памятника на собственную могилу. По словам свидетеля, женщина разместила заказ на изготовление памятника и даже внесла залоговый депозит. Подано это было так, словно бедная вдова, истерзанная преследованием Лэмпхиара, с некоторых пор уже сознавала, что подсудимый в живых её не оставит.

Из той же серии оказался и допрос шерифа Смутцера, которого окружной прокурор вызвал в качестве свидетеля обвинения 20 ноября. Ральф Смит дотошно опросил шерифа об обстоятельствах визитов Белль Ганес минувшей зимой; напомним, во время этих встреч вдова жаловалась на Рэя Лэмпхиара и уверяла шерифа в том, будто боится своего батрака. Также прокурор задал ряд вопросов о событиях 28 апреля и появлении Смутцера на месте пожара, обнаружении детских трупов и тому подобных деталях. А вот о последующих событиях — то есть страшных находках в ямах, выкопанных Мэксоном — обвинитель не стал шерифа расспрашивать, словно 9-ти убитых мужчин и не существовало. Формально Ральф Смит был в своём праве, он ведь не обвинял Лэмпхиара в убийствах этих людей, но, согласитесь, эта часть истории также была очень важна для понимания деталей того, что именно творилось на ферме гостеприимной вдовушки!

Статья под заголовком «Шериф на месте свидетеля» («Sheriff on the stand») в газете «The Bemidji daily pioneer» в номере от 21 ноября 1908 г. была посвящена разбору показаний Альберта Смутцера, данных накануне. В те дни большое количество американских газет следили за ходом судебного процесса над Рэем Лэмпхиаром и журналисты активно комментировали происходившее в Ла-Порте. Большинство комментаторов сходились в том, что обвинитель успешно продвигает свою версию событий и выглядит очень убедительно, а вот защита явно ему уступает.

Строго говоря, главный обвинитель даже и не лгал — он просто не говорил всей правды и тем самым манипулировал суждениями присяжных. Дабы сохранить историческую точность, автор поспешит уточнить, что в ходе судебного процесса упоминались факты обнаружения останков 9-ти взрослых белых мужчин в засыпанных ямах на территории фермы и, более того, даже назывались имена и фамилии тех, кого из убитых удалось идентифицировать. Вернее, предположительно идентифицировать. Это было сделано в ходе допроса коронера Мэка, допрошенного в качестве первого свидетеля обвинения ещё 13 ноября [за неделю до шерифа]. Уточним, что служба коронера считала, что идентифицированы останки 5-и мужчин — Эндрю Хелгелейна, Томаса Линдбоу, Генри Гарольда, Джона Мо и Олафа Свенеруда. Однако вопрос о смерти этих людей [за исключением Хелгелейна], а также 4-х неопознанных мужчин сразу был вынесен обвинителем за скобки на том основании, что подсудимого никто не обвиняет в этих убийствах, а потому в рамках данного процесса незачем распылять внимание суда. Получалась довольно странная картина — трупы есть, и их много, часть этих трупов расчленена, но кто это сделал, нас не интересует — то ли владелица фермы, то ли её некие помощники, то ли инопланетяне, то ли индейцы, а может, прежние хозяева? Да какая разница, окружную прокуратуру такого рода вопросы не интересуют…

Это, конечно же, была недобросовестная уловка, поскольку она мешала объективно оценить личность одной из жертв, приписанных обвиняемому, и тем самым не позволяла присяжным заседателям непредвзято проанализировать характер отношений подсудимого и жертвы. Не будет ошибкой констатировать сейчас, что главная претензия к этому процессу заключается как раз в том, что прокурор Ральф Смит не пожелал признать Белль Ганес убийцей.

21 ноября началось так называемое «дело защиты» — та часть судебного процесса, в течение которой адвокат представляет свою аргументацию в оправдание подсудимого. Адвокат Уорден в своём вступительном слове сообщил, что он докажет ряд важнейших тезисов, позволяющих опровергнуть официальную версию. А именно то, что в развалинах дома было найдено не тело миссис Ганес, что миссис Ганес видели живой и здоровой более чем через 2 месяца после пожара сосед и две его дочери, что стоматологический протез, изготовленный для Белль Ганес, не мог пройти через огонь, и что 4-е человека, тела которых были найдены в сгоревших руинах жилого дома, были приведены в беспомощное состояние посредством отравления. Совокупность этих доводов, по мнению адвоката, однозначно свидетельствует о полной невиновности Рэя Лэмпхиара, но явственно указывает на злой умысел хозяйки фермы, ловко подставившей своего бывшего наёмного работника под удар Правосудия.

Огромная заслуга адвоката заключается в том, что он вытащил на свет историю с появлением Белль Ганес на территории собственной фермы в июле месяце. Если бы не Уорден, мы бы никогда об этом не узнали, поскольку окружной прокурор явно намеревался сделать вид, будто ничего подобного никогда не происходило. Однако не зря же древнеримская правовая норма гласит: «Бывшее нельзя объявить небывшим», — (лат. «factum infectum fieri nequit» — дословно переводится как «что сделано, то сделано»), а потому адвокат имел неоспоримое моральное право предать гласности интригующий инцидент. В суд был вызван тот самый человек, что повстречал Белль Ганес с обществе таинственного спутника, свидетеля этого звали Дональд Хатсон (D. N. Hutson), и именно тогда стали известны его имя и фамилия. Строго говоря, и сам эпизод, составлявший до того тайну следствия, получил огласку именно тогда. Свидетель подробно изложил обстоятельства необычной встречи, состоявшейся, по его словам, 9 июля [ранее в этом очерке о встрече фермера и Белль Ганес уже рассказывалось]. Во всём схожие показания дали дочери Хатсона, допрошенные в тот же день после отца. Все 3 свидетеля твёрдо и без колебаний заявили об опознании Белль Ганес, которую они хорошо знали ещё до апрельского пожара.

Приглашённый в качестве эксперта доктор-стоматолог Джозеф Нортон (Dr. J. P. Norton) подверг сомнению возможность опознания трупа Белль Ганес по зубному протезу. Он весьма здраво указал на то, что протез можно было вытащить изо рта, более того — это надлежало делать перед сном! — то есть его присутствие на месте пожара вовсе не равнозначно тому, что там же находилось и тело. Кроме того, крайне сомнительной, по мнению эксперта, представлялась возможность сохранения протеза без сохранения каких-либо костных фрагментов нижней челюсти и черепа.

Весьма любопытны оказались показания, данные суду помощником шерифа Анстиссом. Адвокат Уорден вызвал его в качестве свидетеля защиты, что следовало признать нетипичным, поскольку защита старается не обращаться к полицейским. Причина подобной избирательности кроется в том, что полицейские имеют представление о юридических уловках и хорошо знают, как вести себя в суде. Сам по себе такой вызов должен был насторожить сторонников официальной версии, ведь обвинитель допрашивал шерифа ранее, и непонятно было, что именно адвокат хочет услышать от помощника шерифа. Анстисс, будучи человеком амбициозным и, прямо скажем, не очень умным, был склонен всегда и во всём выпячивать собственную роль. Склонность к самовосхвалению сыграла с ним в этом суде злую шутку.

Адвокат Уорден принялся задавать помощнику шерифа вопросы, связанные с поведением Рэя Лэмпхиара утром и днём 28 апреля, то есть в день пожара на ферме. Анстисс прямо-таки раздулся от ощущения собственной значимости. Он принялся обстоятельно и с многословными уточнениями рассказывать о задержании Рэя и его допросах, точнее, беседах. Как несложно догадаться, именно Анстисс был тем самым сотрудником службы шерифа, который умело «расколол» батрака и услышал от него массу важных признаний в первый же день. Когда Уорден аккуратно указал помощнику шерифа на то, что с Лэмпхиаром в первый день разговаривал лично шериф, Анстисс ничуть не смутился и поправил адвоката. Дескать, шериф не всегда находился в комнате, он постоянно отлучался, а кроме того, несколько раз делались перерывы для приёма пищи.

В общем, Анстисс порывался рассказать, как ловко он вывел задержанного на чистую воду, и адвокат предоставил ему такую возможность. В полной тишине, повисшей в зале заседаний, помощник шерифа рассказал, что Лэмпхиар признался ему в поджоге дома Белль Ганес. Рэй был готов в тот же день дать признательные показания, но не сделал этого, опасаясь расстроить невесту. Продолжая фонтанировать сенсационными воспоминаниями, Анстисс передал рассказ Лэмпхиара о том, как помогал Белль Ганес убивать Эндрю Хелгелейна, а потом рубить его тело и вывозить его на тачке в секретное место… Лэмпхиар якобы сказал Анстиссу, что никто никогда не отыщет спрятанные им останки Хелгелейна.

Напомним, что шериф Смутцер провёл в обществе Рэя Лэмпхиара практически весь день 28 апреля — с 7 часов утра и до полуночи — и он ничего подобного от обвиняемого не слышал. На протяжении последующей недели никто и не подозревал о существовании иных трупов, кроме тех, что были найдены на пепелище! А тут свидетель под присягой несёт такую завиральщину…

И адвокат очень ловко поймал болтливого свидетеля на лжесвидетельстве. Уорден напомнил Анстиссу, что Элси Хелгелейн появился в Ла-Порте лишь 4 мая, а до того дня Белль Ганес считалась жертвой Лэмпхиара, и о таинственном исчезновении Эндрю Хелгелейна никто даже не подозревал! Как такое может быть, если Лэмпхиар в этом признался якобы 28 апреля?! Анстисс задумался над заданным ему вопросом, возможно, он даже заподозрил, что попал впросак. Явно не зная, как лучше выйти из дурацкого положения, в которое поставил самого себя, он неопределённо махнул рукой и ответил, что, по-видимому, перепутал даты. Чем Уорден моментально воспользовался и не без иронии уточнил, может быть, свидетель перепутал что-то ещё?

В зале раздались неконтролируемые смешки и несдержанные комментарии. Судья был вынужден призвать присутствующих к порядку, но это помогло мало, всем стало ясно, что помощник шерифа позорно провалился.

Самым интригующим для нас фрагментом «дела защиты» является заключительная часть, которая нам… неизвестна! Да-да, именно так! Самая интересная часть свидетельских показаний в интересах защиты была удалена из стенограммы решением судьи. Мы не знаем, что именно и почему произошло в зале суда, поскольку все сопутствующие дебаты также были удалены из стенограммы. Но из комментариев журналистов, присутствовавших в зале заседаний, нам известно, что в какой-то момент [уже ближе к концу процесса] судья Джон Ритчер дал распоряжение секретарю полностью удалить показания 2-х свидетелей защиты. Обратившись к присяжным заседателям, судья заявил, что те не должны принимать во внимание всё, сказанное этими свидетелями, поскольку с точки зрения Закона считается, что они вообще не выступали в этом суде.

Произошедшее следует признать событием исключительным. В практике англо-американского правосудия часто встречается удаление из стенограммы отдельных слов, словооборотов или предложений — как правило, это производится в тех случаях, когда их смысл носит откровенно оскорбительный характер. Более того, вплоть до середины 1970-х годов федеральный Департамент юстиции имел своеобразный «словарь» слов и терминов, недопустимых в деловой переписке, протоколах и стенограммах. Количество табуированных понятий и образов достигало 150, все чиновники должны были их знать и уметь избегать их употребления путём использования эвфемизмов. Разумеется, обыватели деталей этих не знали, да и не обязаны были знать. Поэтому когда в ходе судебного процесса звучало какое-то просторечное и оскорбительное слово или выражение, судья делал соответствующую ремарку для присяжных и давал указание секретарю либо исключить сказанное из стенограммы, либо соответствующим образом скорректировать.

Но в суде над Лэмпхиаром произошло нечто совершенно иное! Сначала выступил один свидетель, он подвергся перекрёстному допросу и уступил место следующему. Тот тоже дал некие показания, стал отвечать на вопросы обвинителя, и в ходе допроса возник некий острый антагонизм, нечто такое, что побудило окружного прокурора обратиться к судье. И результатом этого обращения стало решение судьи удалить из стенограммы всё, сказанное двумя свидетелями в зале суда. Более того, даже фамилии этих свидетелей оказались вымараны из стенограммы судебного заседания.

Нам остаётся лишь гадать, кто были эти свидетели и что такого они сказали резкого и раздражающего, что спровоцировало вспышку гнева окружного прокурора. Автор посмеет высказать собственное предположение на этот счёт, надеюсь, не лишённое смысла. Адвокат Уорден считал, что Рэй Лэмпхиар никого не убивал, другими словами — все жертвы убиты Белль Ганес, в том числе и её собственные дети. А потому защитнику важно было не допустить перекладывания вины за преступления Белль Ганес на его подзащитного. Для обоснования этого тезиса Уордену важно было создать в глазах присяжных заседателей определённый образ владелицы фермы, а именно — убедительно продемонстрировать её злонравие, корыстолюбие, тёмное прошлое и тому подобное. По-видимому, свидетели, чьи показания были удалены из стенограммы, говорили именно о Белль Ганес, причём говорили в том ключе, который был нужен защите.

Показания первого свидетеля, по-видимому, застали обвинителя врасплох, Ральф Смит не нашёл формального повода, чтобы потребовать исключения этих показаний как «неприемлемых». Возможно, он посчитал, что единственный свидетель не сможет серьёзно повлиять на мнение присяжных. Но когда свидетельское место занял второй человек и стал говорить нечто созвучное словам предыдущего свидетеля, окружной прокурор понял, что официальной версии грозит провал. И вот тогда последовало нечто такое, что завершилось уже известным нам решением судьи «подчистить» стенограмму судебного процесса.

После заключительных выступлений адвоката и обвинителя жюри присяжных удалилось в совещательную комнату. Произошло это в 17:30 25 ноября 1908 года. Первоначально ожидалось, что совещание присяжных не затянется надолго, во всяком случае старшина жюри передал через секретаря, что присяжные планируют покинуть совещательную комнату через 2 часа. Однако по прошествии 2-х часов старшина передал судье Ритчеру другую записку — в ней сообщалось о намерении продолжить совещание до утра, а кроме того, содержалась просьба предоставить членам жюри кофе и бутерброды.

Судебный маршал в 22 часа запер совещательную комнату, и все покинули зал заседаний. Утром следующего дня — 26 ноября — судья и многочисленные посетители прибыли в зал заседаний. Совещательная комната оставалась заперта. Члены жюри продолжали обсуждение вердикта и лишь просили снабдить их едой и питьём. Минуло обеденное время, продолжительность прений приближалась к суткам. Следует иметь в виду, что в то время длительное обсуждение вердикта присяжными являлось редкостью, вердикты обычно выносились в течение нескольких часов. Чем дольше члены жюри обсуждали вердикт, тем значительнее было расхождение их мнений и, соответственно, тем больше была вероятность благоприятного для подсудимого вердикта.

Справедливость этого правила замечательно продемонстрировал суд над Рэем Лэмпхиаром. Вердикт явно не обрадовал главного обвинителя — присяжные посчитали, что подсудимый никак не связан с убийствами на ферме Белль Ганес и виновен лишь в поджоге жилого дома. Судья Ритчер не стал тянуть с приговором — он и так провёл много времени в ожидании вердикта жюри! — и приговорил подсудимого к тюремному сроку продолжительностью от 2 лет до 21 года и штрафу в 5 тыс.$. Свой срок Лэмпхиар должен был отбывать в тюрьме штата в городе Мичиган-сити.

И на этом всё!

Газеты немедленно разнесли горячие вести о сенсационном исходе суда в Ла-Порте. Весьма красноречивы заголовки заметок, посвящённых приговору Лэмпхиару. Слева: «Сегодня Лэмпхиар получил тюрьму», «Подсудимый по делу Ганес признан виновным в поджоге», «Обвинения в убийстве проигнорированы». Справа: «Лэмпхиар виновен в поджоге».

Вердикт и последовавший приговор следовало признать весьма и весьма снисходительными. Фактически они спасали жизнь Рэя, ведь если бы присяжные признали его причастность к смерти хотя бы одного ребёнка, подсудимый едва ли избежал виселицы. А так… ему надо было продержаться в тюрьме 2 года, не допустить грубого нарушения режима и после этого выйти на свободу с чистой совестью! Учитывая то, в чём его изначально обвиняли, такой исход следовало признать очень даже неплохим.

Прошло несколько месяцев. Никаких новостей таинственная история Белль Ганес более не приносила. Непонятно было, следует ли вообще ждать каких-то новостей, и если развязка уже наступила, то какова же она оказалась в конечном итоге: жива ли кровожадная «чёрная вдовушка»? если да, то где она? если нет, то кто же её в конечном итоге убил? И, разумеется, мало кого оставлял равнодушным ответ на вопрос, бежала ли Белль Ганес с фермы и если да, то кто ей помогал в этом? Ну, в самом деле, ведь не могла же она посреди ночи поджечь дом, выйти за ворота в лес и отправиться на вокзал пешком… Тем более, что на вокзале её в ту ночь никто не видел — это люди шерифа установили с абсолютной надёжностью! У многих оставалось ощущение недосказанности, и потому многочисленные американские газеты время от времени возвращались к таинственному «дому смерти» в округе Ла-Порт, штат Индиана, и подбрасывали читателям разного рода комментарии или обзоры дела разной степени детализации и достоверности.

Однако 8 апреля 1909 года информационное агентство «Associated Press» разместило в своей новостной ленте сообщение, которое было сразу воспроизведено подавляющим большинством газет, издававшихся на континентальной территории Соединённых Штатов. Из него следовало, что Рэй Лэмпхиар подвергся освидетельствованию приглашённых врачей, у него диагностировано тяжёлое заболевание (туберкулёз) и прогноз развития болезни негативный.

Туберкулёз, называвшийся в те времена чахоткой, являлся настоящим бичом человечества вплоть до открытия антибиотиков. Болезнь эта распространялась преимущественно в социальных низах, то есть среди лиц, чья иммунная система была ослаблена недостатком питания, отсутствием гигиены и тяжёлыми условиями быта — в кварталах бедноты, тюрьмах, воинских коллективах. Отмечены, конечно, и случаи заболевания туберкулёзом лиц, принадлежавших к высшим сословиям — тут сразу же приходит на ум история Великого князя Георгия Александровича, умершего от туберкулёза в 1899 году в возрасте 28 лет — но относительная немногочисленность такого рода фактов явственно свидетельствует о том, что это исключения, подтверждающие отмеченное выше правило. В том, что Лэмпхиар получил туберкулёз, очутившись в тюрьме, нет ничего необычного или подозрительного — для того времени это явление следует признать обыденным. Кстати, нельзя исключать того, что это опасное заболевание Рэй сумел «подхватить» ещё будучи на воле, а в тюрьме произошло лишь его обострение.

Лечили туберкулёз в те сумрачные годины паллиативными методами — рекомендовали улучшить питание, выехать на жительство в горную местность, дабы снизить нагрузку на органы дыхания и иммунную систему в период весенне-летнего цветения растительности и тому подобное. Понятно, что Рэй Лэмпхиар никак не мог уехать из тюрьмы дышать чистым воздухом швейцарских ледников… Более того, он даже не мог позволить себе пить каждый день молоко, поскольку любые добавки к тюремному рациону допускались только при условии их оплаты заключённым. А кто станет оплачивать пинту молока наркоману и алкоголику, заподозренному в отвратительном убийстве любовницы и её детей?

То-то и оно!

Состояние Рэя быстро ухудшалось. Об этом, по-видимому, был поставлен в известность Тюремный комитет при администрации губернатора штата. Этот небольшой по численности [обычно 3–5 уважаемых общественных деятелей] совещательный орган занимался тем, что готовил рекомендации губернатору по помилованиям, либо, напротив, по отказу в помиловании преступников. Опасаясь того, что Лэмпхиар умрёт в застенке, и явно не желая этого, члены Тюремного комитета в ноябре 1909 года рекомендовали губернатору Томасу Райли Маршаллу (Thomas Riley Marshall) помиловать Лэмпхиара по ускоренной процедуре, благо и повод имелся подходящий — близилось Рождество!

Губернатор прислушался к совету членов Комитета и подписал постановление о помиловании. Рэй Лэмпхиар должен был выйти на свободу 24 декабря 1909 года — в день большого христианского праздника Рождества Христова, весьма почитаемого в те далёкие времена на территории Соединённых Штатов. Но осуждённому не пришлось воспользоваться милостью губернатора Маршалла — Рэй умер буквально в те самые минуты, когда телеграф в кабинете секретаря директора тюрьмы выстукивал текст губернаторского постановления.

Какая гримаса Судьбы, не правда ли?

Тогда же — то есть 24 декабря — администрация губернатора штата сделала официальное заявление о смерти Лэмпхиара, последовавшей в тот самый день, когда его предполагалось освободить. Надо сказать, что в течение некоторого времени это сообщение не привлекало к себе особого интереса американской прессы. Минула почти неделя, прежде чем газеты, издававшиеся за пределами Индианы, обратили внимание на событие, прошедшее мимо их внимания. Лишь 30 декабря — то есть в самом конце 1909 года — в крупнейших американских газетах появились лаконичные заметки о смерти Лэмпхиара, причём о его помиловании почти нигде не упоминалось.

Но на этом незадачливый батрак из Индианы из медийного пространства не исчез. Следующая новость, связанная с ним, касалась передачи его тела родственникам и последующего захоронения в Ла-Порте. Лэмпхиара могли предать земле на тюремном кладбище, однако, поскольку губернатор успел его помиловать, возникал вопрос о том, кем считать Лэмпхиара на момент смерти — уже свободным человеком или всё ещё тюремным узником? В конце концов, было принято соломоново решение, сводившееся к тому, что поскольку у Рэя на свободе имелись близкие родственники [мать и старшая сестра], которые были готовы забрать тело, то им его и передали. 10 января 1910 года бренные останки горемычного батрака были привезены в городок Россбург (Rossburg), на удалении около 270 км к югу от Ла-Порта и похоронены на местном кладбище. Службу провёл священник местной методистской церкви Кларк Паркер (Clarke R. Parker).

Слева: первое сообщение о смерти Рэя Лэмпхиара в тюрьме 24 декабря 1909 года. Справа: небольшая заметка от 10 января 1910 года о похоронах Лэмпхиара на кладбище в Россбурге.

Хотя похороны Рэя предполагалось провести во избежание привлечения внимания общественности без излишней шумихи, сохранить секретность не удалось. На кладбище собралась довольно большая толпа как местных жителей, так и фермеров, преодолевших путь в десятки километров, чтобы поглазеть на тело человека, лучше других знавшего истинную подоплёку мрачных событий на ферме Белль Ганес.

Если уж мы коснулись захоронения Рэя Лэмпхиара на кладбище в Россбурге 10 января 1910 года, то в этой связи нельзя не упомянуть и о другой странности, связанной с ним. В какой-то момент могила Лэмпхиара оказалась утеряна, и уже в конце XX столетия её местоположение пришлось восстанавливать по старым документам. Оригинальное надгробие также оказалось утрачено, и администрация кладбища озаботилась изготовлением нового. По непонятной причине на новодельном камне в качестве даты смерти Лэмпхиара указано… 30 декабря 1909 года, что истине не соответствует! Совершенно очевидно, что перед нами небрежность должностного лица, ответственного за восстановление захоронения. Этот человек, по-видимому, полистал подписку какой-то крупной газеты, возможно, столичной или нью-йоркской, обнаружил в номере от 30 декабря заметку с сообщением о смерти Лэмпхиара и удовлетворился результатом, посчитав, что день публикации соответствует дню смерти Лэмпхиара. А вот то, что эти даты могут не совпадать, в голову должностному лицу не пришло.

Слева: один из портретов Рэя Лэмпхиара в газете от 10 мая 1908 года. Это довольно нехарактерное изображение антигероя настоящего повествования — в низко посаженном котелке Рэй имеет вид суровый и даже угрожающий, хотя в повседневной жизни, судя по всему, он таковым вовсе не казался. Из-за своей худобы и одежды не по росту Лэмпхиар выглядел, скорее, комично и походил больше на огородное пугало, нежели опасного громилу. Справа: могильный камень на месте предания земле тела Лэмпхиара. Камень современной работы, изготовленный, по-видимому, уже в XXI веке. Обратите внимание на дату смерти, высеченную на нём — она указана неверно. По-видимому, специалист, проводивший верификацию по заказу кладбищенской администрации, ничего не знал об официальном заявлении администрации Губернатора штата от 24 декабря 1909 года и решил, что дата попавшейся ему на глаза газетной публикации от 30 декабря соответствует дню смерти.

Такая небрежность представляется удивительной в том числе и потому, что история «дома смерти» в Ла-Порте сейчас в Соединённых Штатах известна очень широко. Строго говоря, она вообще никогда не забывалась и из массового сознания не исчезала, потому непонятно, как можно было допустить такую заметную ошибку и почему за прошедшие годы никто не предпринял мер по её устранению.

В тот же самый день — вне всякой связи с преданием земле тела грешного Рэя Лэмпхиара — произошло другое событие, связанное с этим человеком, причём событие гораздо более важное. Речь идёт о появлении «признания», приписанного Рэю и пережившего его на многие десятилетия. Слово «признание» взято в кавычки не случайно — осуждённый никогда ни в чём не признавался, однако ему приписали весьма занимательный и правдоподобный рассказ, и эта мистификация оказалась на редкость удачна. В том смысле, что в неё поверил массовый читатель, и вера эта укоренилась очень крепко, несмотря на скоро последовавшие опровержения.

Итак, о чём же идёт речь? Общая канва событий, изложенная в выдуманном «признании», выглядит следующим образом. Рэй Лэмпхиар, узнав о страшном диагнозе, поставленном весной 1909 года, стал задумываться о спасении собственной души и много страдал оттого, что тайна «дома смерти в Ла-Порте» исчезнет вместе с ним. Размышления на эту тему, а также доверительное общение с окормлявшим его в тюрьме духовным наставником — преподобным доктором Шеллом (K. A. Schell), президентом религиозной школы под названием «Iowa Wesleyan University» — якобы побудили Рэя в апреле 1909 года рассказать священнику всю правду о преступлениях. Началось всё с того, что Лэмпхиар помог Белль Ганес тайно захоронить труп мужчины, умершего на дороге в непосредственной близости от фермы. Смерть его была некриминальной — он просто шёл мимо, и… ему стало плохо. Хозяйка фермы испугалась подозрений в свой адрес и предпочла спрятать тело, Рэй Лэмпхиар ей в этом помог.

Для этого он выкопал яму в свинарнике, в которую и поместил тело незадачливого бедолаги. Общая тайна связала владелицу фермы и батрака, Белль Ганес поверила в преданность работника и в дальнейшем стала действовать смелее. Через некоторое время Лэмпхиар увидел, как Ганес накрыла лицо приехавшего к ней мужчины платком с хлороформом и затем ударила по голове топором. По словам Рэя, он видел убийство всего 1 раз, а потому о точном количестве жертв и местах сокрытия трупов не осведомлён. Однако это позволило ему после отъезда с фермы шантажировать Белль Ганес, и последняя даже выплачивала несколько раз запрашиваемые им суммы. Эта часть «признания Лэмпхиара», кстати, полностью основана на письмах Белль Ганес, обнаруженных в его вещах, и потому соответствует истине.

Рэй считал, что в доме Ганес должна храниться значительная сумма наличных денег и ценных вещей. С целью ограбления он решил убить владелицу фермы и скрыть это преступление пожаром. В реализации задуманного преступления Лэмпхиару должна была помочь некая негритянка, имя и фамилию которой он не пожелал назвать преподобному Шеллу. Около 11 часов вечера 27 апреля Рэй вместе с этой женщиной явился в дом Ганес и… Далее приведём цитату из пресловутого «признания Лэмпхиара»:» [Я] дал госпоже Ганес немного хлороформа, удерживая платок под её носом, пока она не затихла. Маленький мальчик был внутри спальни и спал с ней. Затем мы дали хлороформ двум другим детям, которые находились в постели в соседней комнате.»[8] Злоумышленники обыскали дом и не нашли заметных денежных сумм или ценных предметов. Чтобы вызвать пожар, они поставили свечу в блюдце, заполненное бензином, и разложили тут же на столе бумагу и пропитанную бензином ветошь, после чего покинули дом.

Правда, из текста «признания» нельзя понять, для чего Рэй возвращался к уже горевшему дому и, вообще, на каком этапе произошло его разделение с чернокожей помощницей. Тем не менее большое количество второстепенных деталей придавали «исповеди» правдоподобие и убедительность. Подавляющая часть американских читателей поверила в истинность прочитанного, что, разумеется, сказалось на тиражах газет. Несколько дней репортёры мусолили эту тему, считая, что рассказ преподобного Шелла расставил точки над всеми «i», но уже 14 января сам священник сделал заявление для прессы, в котором осудил подделку, опубликованную неизвестными фальсификаторами от его имени.

В тот же день с официальным заявлением выступил и окружной прокурор Смит, назвавший «признание Лэмпхиара» «фальшивкой» («fake»). Казалось бы, тут и сказке конец, обсуждать более нечего! Но — нет! — соблазн заработать на «жареной» теме оказался столь высок, что значительная часть американских газет продолжила публиковать и комментировать уже разоблачённую фальшивку, проигнорировав заявления преподобного Шелла и прокурора Смита. На представленной иллюстрации можно видеть начало газетной статьи, опубликованной 16 января 1910 года — то есть спустя уже 2-е суток со времени выступления священника. Её заголовок весьма красноречив: «Тьма рассеивается. Преподобный Шелл подтверждает признание Рэя Лэмпхиара.» [в действительности же священник никогда не подтверждал ничего из того, что утверждалось со ссылкой на него]. И таких публикаций было в те дни очень много, фактически они шли непрерывным потоком до конца месяца.

Статья «Тьма рассеивается. Преподобный Шелл подтверждает признание Рэя Лэмпхиара» в номере одной из американских газет от 16 января 1910 года. Такого рода публикации шли сплошным потоком вплоть до конца января, и это притом, что священник ещё 14 января заявил о том, что во время бесед с Лэмпхиаром тот всегда отрицал свою осведомлённость о преступлениях на ферме Белль Ганес.

Кто бы ни стоял за распространением этих россказней — этот человек отлично зарабатывал на происходящем! И он явно желал продолжения высокодоходной мистификации. Поэтому в скором времени в качестве главного источника информации о якобы имевшем место признании стали называть Кору Финли (Cora O. Lamphere-Finley), родную сестру Рэя. Строго говоря, у Рэя было 2 младших сестры — Кора и Перл (Pearl Delinda Lamphere) — но вторая была на 12 лет младше него, и их родственные отношения, по-видимому, носили сугубо формальный характер. Участие в судьбе Рэя принимали только его мать Ханна и сестра Кора [она была младше Рэя на 7 лет]. Хотя отец его — Уилльям Лэмпхиар — в то время был жив [он умер 21 ноября 1914 года] мужчина не демонстрировал ни малейшего интереса к судьбе сына и как будто бы даже стыдился его. Уилльям Лэмпхиар ни разу не появился в суде над сыном и ничего не сказал в его защиту ни до, ни после судебного процесса. В общем, Рэй оказался нужен только сестрёнке и матери…

Кора Финли до того испугалась внимания репортёров, что поспешила публично заявить о нежелании брата обсуждать с нею какие-либо детали обвинения. Следует уточнить, что подобной тактики, то есть отрицания обсуждения с братом выдвинутых в отношении него обвинений, она придерживалась как во время предварительного расследования, так и во время, и после суда. Женщина настаивала на том, что ничего не знает о событиях на ферме Белль Ганес и, соответственно, никому никаких «признаний» своего брата не повторяла и повторить не могла.

Однако это был не конец истории. Через несколько дней на роль истинного источника информации о «признании Рэя» журналисты назначили… Уордена Рида (Warden Reed), директора тюрьмы в городе Мичиган-сити, в которой Лэмпхиар отбывал наказание. Дескать, именно он услышал «признание» из уст осуждённого и, прикрываясь Корой Финли, предал его гласности после смерти Лэмпхиара. Подобное утверждение также являлось выдумкой. Ещё 14 января 1910 года — в самом начале истории, связанной с «признанием Лэмпхиара» — газетчики интересовались у начальника тюрьмы его мнением о достоверности этого рассказа. Уорден Рид сделал тогда заявление для прессы, в котором сообщил, что никогда не разговаривал с миссис Финли [сестрой Лэмпхиара], никогда не обсуждал с Лэмпхиаром его дело и не слышал от него никаких признаний, а потому не берётся судить о предмете, о котором ему ничего неизвестно. То есть начальник тюрьмы сразу же вывел себя из числа осведомленных лиц…

Почему эти детали важны, и почему на этом сейчас делается акцент? Дело заключается в том, что мистификация, связанная с мнимым «признанием Лэмпхиара», пережила современников тех событий и сохранилась в памяти потомков как некая истина и даже как своеобразное завещание любовника «чёрной вдовы» [например, английский писатель Колин Уилсон в своей 2-томной «Энциклопедии преступлений» всерьёз принялся её разбирать и доказывать сомнительность событий, изложенных Рэем]. Исследователи последующих десятилетий, очевидно, не очень-то углублялись в изучение первоисточников, а наткнувшись на заметки вроде упомянутой выше в номере от 16 января 1910 года [сообщавшей о якобы имевшем место подтверждении преподобным Шеллом истинности признания Лэмпхиара], ограничивались прочитанным и дальнейшую проверку не проводили. Ошибочная информация, попавшая в одну книгу, воспроизводилась в последующих уже как истинная, поскольку абсолютное большинство писателей не утруждает себя поиском первоисточников того, о чём пишет.

Между тем — и на этом аспекте автор ещё раз акцентирует внимание — Рэй Лэмпхиар никаких признаний не сделал и унёс «свою» правду, если можно так выразиться, с собою в могилу. И об этом нам остаётся только сожалеть, поскольку Рэй хотя и не знал многого о Белль Ганес, являлся всё же одним из самых информированных о её проделках человеком.

В последующие годы неоднократно происходило ошибочное опознание Белль Ганес в женщинах, которые не имели к ней ни малейшего отношения. Порой такие опознания приводили к масштабным полицейским операциям. Число подобных инцидентов превысило два десятка за 5 лет. Дабы читатель мог получить представление об этом необычном феномене — имеется в виду ошибочное опознание известного преступника — кратко расскажем о некоторых случаях.

В декабре 1912 года канадские правоохранительные органы были проинформированы о том, что Белль Ганес была замечена в районе города Летбридж (Lethbridge), провинция Альберта. Власти оказались не на шутку встревожены возможностью появления опасной женщины-убийцы на подконтрольной территории. Королевская канадская конная полиция на протяжении недели проводила расследование и установила, что ферма подозреваемой находится возле города Даймонд-сити (Diamond city), примерно в 12 км севернее первоначального района розысков. Женщину эту нашли, личность установили с абсолютной надёжностью, выяснили, что она никак не может быть Белль Ганес. И более того, она даже не очень-то была похожа на «чёрную вдову», однако сия мелочь никак не мешала посторонним уверенно опознавать в ней ужасную американскую беглянку.

Спустя 15 месяцев — 30 марта 1914 года — поступило сообщение об опознании Белль Ганес в женщине, якобы проживавшей на ферме возле городка Невилл (Neville) в провинции Саскачеван [опять-таки в Канаде!]. Женщина была допрошена, сфотографирована, и фотографии отправлены в Ла-Порт для идентификации, её прошлое подверглось тщательной проверке. В конечном итоге выяснилось, что подозреваемая никогда не появлялась на территории Соединённых Штатов и никак не может быть страшной убийцей из Индианы. Её с извинениями отпустили, и история на этом благополучно закончилась.

Другая история оказалась намного запутаннее — её героиня не была опознана ошибочно, а напротив, сама умышленно выдавала себя за Белль Ганес. Немного неожиданно, правда? Эту неординарную во всех отношениях дамочку звали Лили Базелл (Lily Bathell), по-видимому, она являлась проституткой, хотя в полицейских материалах столь однозначно её стиль жизни и способ заработка не определялся. Лили проживала в Чикаго, знакомилась в барах с мужчинами и… по достижении некоторого градуса опьянения рассказывала им, что на самом деле она — Белль Ганес, да-да, та самая! Не совсем понятно, чего именно она намеревалась достичь такого рода разговорами, может быть, столь необычная легенда помогала ей «клеить» мужчин, готовых заплатить побольше за секс в извращённой форме с ужасной женщиной-убийцей, а может, она страховала себя от насилия со стороны этих самых клиентов… Мы сейчас уже не сможем постичь тайный смысл задумки Лили Базелл, но для настоящего повествования имеет значение следующая деталь — дамочка эта была уже немолода и внешне весьма походила на ту самую Белль Ганес, о которой так любила упоминать всуе.

Поэтому когда полиция Чикаго 6 мая 1915 года получила донос, из которого следовало, что жестокая «чёрная вдова» резвится на улицах города, и приняла его в «работу», то начались высшей степени неожиданные открытия. Напомним, что настоящая Белль Ганес до переезда в Индиану проживала долгое время в Чикаго, поэтому в городе имелось немало людей, хорошо её знавших и, соответственно, помнивших. Лили Базелл предъявили этим свидетелям, и… они опознали в ней Белль Ганес! Разумеется, с поправкой на возраст, на размытость воспоминаний… но — опознали!

На 6-й день с момента задержания чикагские детективы до такой степени поверили в то, что им удалось схватить «ту самую» Белль Ганес, что в офис службы шерифа Ла-Порта была отправлена телеграмма с предложением направить для опознания преступницы людей, знакомых с нею по её жизни в Индиане. Дело в свои руки взял Анстисс, ставший к тому времени окружным шерифом [Альберт Смутцер едва не погиб годом ранее во время погони за преступником, о чём упоминалось уже в этом очерке, после чего оставил место шерифа]. В Чикаго из Индианы отправилась целая делегация, составленная как из «законников», так и простых граждан, знавших Белль Ганес во время её проживания в Ла-Порте.

Результат поездки оказался обескураживающим. Все лица, знавшие «чёрную вдову» в 1900-х годах, без колебаний заявили, что Лили Базелл не является ею. Это означало конец истории — что и для чего эта женщина выдумывала, значения уже не имело. Проститутка из Чикаго не являлась той убийцей, за которую неосторожно себя выдавала, и точка.

Рэй Лэмпхиар. Умерев в возрасте 38 лет, этот человек оказал неоценимую услугу Белль Ганес, хотя, наверняка, он об этом не думал и, более того, не желал вообще подобного исхода.

К 1910 году власти округа Ла-Порт озаботились возведением кладбищенского мемориала, посвящённого опознанным и неопознанным жертвам убийств на ферме Белль Ганес. Всего имелось 14 захоронений людей, которых можно было считать жертвами убийств — в числе таковых жертв фигурировало и обезглавленное женское тело, приписываемое хозяйке фермы. Умышленно или неумышленно авторы инициативы упустили из вида то обстоятельство, что Белль Ганес убивала некоторых из тех, чьи могилы находились в непосредственной близости от её официального захоронения. Возможно, чиновники при обсуждении планов возведения мемориала полагали, что суд припишет все жертвы Рэю Лэмпхиару, и тогда Белль Ганес будет формально считаться такой же жертвой злого умысла, что и Эндрю Хелгелейн или, скажем, Джон Мо. В конце концов, не надо забывать, что официально Белль Ганес в убийствах не обвинялась и юридически не признавалась преступницей. Не так ли?

Однако и Рэй Лэмпхиар не был официально признан убийцей! Суд признал его виновным в поджоге, но не более…

Получалась очень странная картина — есть тела 14-ти человек, умерщвлённых злонамеренно и на большом интервале времени, но убийцы-то как будто бы и нет! Более того, он даже официально не был назван! Причём понятно всем, что таковым убийцей могла быть либо Белль Ганес, либо Рэй Лэмпхиар… А стало быть, монумент, который предполагалось возвести для увековечивания памяти жертв, в каком-то смысле увековечивал и память о преступнице, убившей по крайней мере некоторых из жертв. Согласитесь, описанная ситуация идёт против всех общечеловеческих правил и понятий и, тем не менее такую странную логическую нестыковку власти округа Ла-Порт почему-то разрешить не смогли. По этой причине возведение кладбищенского монумента представляется решением не вполне справедливым и не до конца понятным автору.

На месте фермы Белль Ганес был возведён Мемориальный парк Форс (Fox memorial park). Гуляющие по нему жители и гости Ла-Порта вряд ли догадываются, что гуляют по земле, связанной с весьма мрачными событиями, прославившими [если можно так выразиться] в начале минувшего века этот небольшой городок на всю страну. Автор должен признаться, что не нашёл материалов, способных пролить свет на механизм отчуждения земли, применённый в данном случае руководством штата. У Белль Ганес имелись родственники, способные претендовать на наследование фермы — а в реалиях того времени это был весьма лакомый кусочек! Тем не менее ферма и постройки были отчуждены и перешли в общественное пользование, что и сделало возможным последующее обустройство мемориального парка.

Каким образом власти добились отказа наследников от попыток заполучить ферму, не совсем понятно. Но из криминальной истории Соединённых Штатов нам известно, что в случае необходимости власти могут действовать весьма напористо и отсекают от наследования имущества преступников даже тех родственников, чьи права вообще не могут быть оспорены. Наиболее выразительный пример такого рода — это судьба дома и земельного участка Джона Гейси, известного американского серийного убийцы из Чикаго[9]. Хотя этот преступник имел довольно много близких родственников, способных претендовать на его весьма недешёвую недвижимость — речь идёт прежде всего о родных детях и сестре — власти штата сумели добиться сноса дома и передачи земельного участка на баланс города. Суммарная стоимость отчуждённой недвижимости превышала 200 тыс.$ в ценах 1979 года. Было ли это проделано посредством выплаты наследникам некоей компенсации, или их принудили юридическими фокусами отказаться от вступления в наследство — не совсем понятно, но факт остаётся фактом — незастроенный участок, оставшийся после сноса «дома смерти» Гейси, больше 2-х десятилетий находился посреди обжитого уютного квартала.

Как бы там ни было, ферма Белль Ганес исчезла, и теперь ничто не напоминает о её существовании. Исчезли не только надворные постройки, но поменялся даже ландшафт — нет больше ручья, заболоченной низины и возвышавшихся над ним холмов.

На этом историю «дома смерти» в Ла-Порте можно закончить. Сообщения о появлении Белль Ганес в различных частях США, Канады и Мексики поступали ещё довольно долго — вплоть до середины 1930-х годов. Перечислять их здесь и сейчас автор смысла не видит, поскольку в большинстве случаев такого рода полицейская проверка убедительно доказывала ошибочность опознания. В тех же случаях, когда первоисточник сообщений такого рода установить не удавалось, мы, по всей видимости, сталкиваемся с тем социальным феноменом, который обозначается словосочетанием «городская легенда».

В этом месте можно провести параллель с похожими «опознаниями» известных исторических личностей, во множестве рассеянными в истории нашей страны. После казни Емельяна Пугачёва на протяжении нескольких десятилетий находились свидетели, утверждавшие, будто встречали его после казни. То же самое происходило и в случае Степана Разина. Кстати, сам феномен Емельяна Пугачёва стал возможен как раз потому, что этот человек выдал себя за императора Петра III, мужа Екатерины Великой, который якобы не умер, а прожив многие годы на нелегальном положении, явился народу под новым именем и фамилией.

Другими словами, нет ничего необычного в том, что человек, потрясший массовое сознание современников, надолго остаётся в их памяти и периодически «возвращается» в виде такого рода ошибочных опознаний. И в том, что десятки людей «встречают» эдакий «фантом» в десятках мест, удалённых друг от друга на многие тысячи километров, не нужно видеть некую неразрешимую загадку. Просто так работает наше «коллективное бессознательное».

Тем более, что память о «чёрной вдове» Белль Ганес периодически освежали писатели, журналисты и творцы всевозможных мифов вроде спиритуалистов, экстрасенсов и тому подобных личностей. Чтобы читатели правильно поняли мысль автора, приведу только один пример. Ниже в тексте можно видеть иллюстрацию из газетной публикации, относящейся к 1931 году, о «науке физиогномике», то есть якобы научном течении, изучающем связь черт человеческого лица с особенностями характера и поведения. Автор этой публикации многозначительно разбирает сходство лиц знаменитых убийц — Гарри Пауэрса (Harry F. Powers), Джорджа Перри (George W. Perry) и Белль Ганес. Сама по себе постановка проблемы о поиске сходства пропорций между мужскими и женскими лицами за версту отдаёт антинаучной буффонадой, и мы понимаем, что таковой она и является. Автор многозначительно рассуждает о том, что челюсти (!) всех 3-х убийц выражают жестокость, они имеют одинаковые брови, мочки их ушей отсутствуют (то есть мочки срослись с кожей головы) и так далее и тому подобное. При этом автора публикации не смущает то обстоятельство, что Гарри Пауэрс имел нормально оформившуюся мочку — что и видно на представленной фотографии — а ухо Белль Ганес разглядеть невозможно.

Портреты знаменитых убийц Гарри Пауэрса, Джорджа Перри и Белль Ганес из публикации 1931 года. Разбирая особенности пропорций их лиц и отдельных элементов, автор многозначительно доказывает, будто негативные черты характера и поведения человека находят выражение в его внешнем облике. А потому человека можно «прочитать» как книгу, если знать, как это правильно делать. Любителей получать простые ответы на сложные вопросы такие рассуждения во все времена равнодушными не оставляли…

Но среднестатистическим американцам начала 1930-х годов подобная наукообразная муть «заходила», что называется, «на ура».

Особенно интересно то, что публикация эта появилась спустя более 2-х десятилетий со времени исчезновения Белль Ганес и смерти Рэя Лэмпхиара.

На то, что образ таинственной «чёрной вдовы» из Ла-Порта прочно укоренился в массовом сознании американцев, несомненно, повлияла неполнота следствия, проведённого прокурором Смитом и шерифом Смутцером. Окружной прокурор явно хотел «похоронить» Белль Ганес и поскорее закончить дело осуждением Рэя Лэмпхиара. По этой причине он явно не желал замечать противоречий и безответных вопросов, которые невозможно игнорировать при объективном анализе следственных материалов и официальной версии.

Назовём несколько таких вопросов, дабы дать представление о том, что же имеется в виду.

1) Изучив переписку Белль Ганес и собрав всю возможную информацию о её контактах с потенциальными женихами, следствие пришло к выводу, что общее количество жертв «чёрной вдовы» может находиться в интервале от 22 до 35 мужчин. Речь идёт о людях из числа запрашивавших адрес Белль Ганес в редакциях газет в интервале времени с начала 1904 года по апрель 1908, чьё местонахождение не удалось установить летом и осенью 1908 года. Даже если не все из них стали жертвами «чёрной вдовы», всё равно число без вести отсутствующих выглядело непозволительно большим. Между тем на территории фермы Белль Ганес удалось отыскать останки лишь 10 мужчин. В последующие годы число это не увеличилось, несмотря на полный снос фермы и активные ландшафтные работы, связанные с обустройством мемориального парка. Напомним, что администрация Ла-Порта вела активные поисковые работы на территориях вне периметра фермы — на местном кладбище, в озёрах поблизости и прочих местах. Усилия эти оказались тщетны — новых тел в округе Ла-Порт найти не удалось. Явное несоответствие числа найденных трупов и количества пропавших без вести людей рождало обоснованный вопрос: если не все жертвы Белль Ганес скрыты на территории фермы, то в таком случае где именно? И как Белль Ганес удавалось неоднократно этот фокус проделывать?

2) Если Рэй Лэмпхиар действительно убил владелицу фермы и её детей, то с какой целью он отрубил женщине голову? Декапитация и сокрытие головы имело смысл в единственном случае — если женский труп не принадлежал Белль Ганес.

3) Если Рэй Лэмпхиар действительно убил владелицу фермы и её детей, то почему он не покинул ферму сразу после разведения огня? Почему Рэй не убил Мэксона, единственного свидетеля, видевшего его возле дома в начале пожара? Почему Рэй проявил беспокойство о жизни и здоровье Мэксона и не позволил тому совершить самоубийственное проникновение в горящий дом? Почему Рэй на протяжении почти 3-х часов оставался на территории фермы и занимался тушением пожара вместо того, чтобы бежать, пользуясь темнотой? Вообще же, всё поведение Рэя Лэмпхиара с точки зрения официальной версии событий представляется полнейшей бессмыслицей, но при этом оно выглядит вполне логичным, если допустить, что Рэй действительно считал горящий дом пустым.

Перечисление безответных вопросов можно продолжать ещё долго — этим читатель вполне может заняться самостоятельно — но автор считает, что написано уже вполне достаточно. Заканчивая повествование о «доме смерти» в Ла-Порте, хотелось бы в самых общих чертах набросать собственную версию тех событий, которая, разумеется, не может претендовать на всеохватную полноту, но до некоторой степени способна совместить все фрагменты этого пазла и логически объяснить то, что выглядит странным и противоречивым.

По мнению автора, представляется довольно очевидным тот важный нюанс, что Белль Ганес действовала отнюдь не в одиночку. И помогал ей не батрак Рэй Лэмпхиар, а опытный преступник или даже группа опытных преступников из Чикаго. Собственно, наличие в Чикаго неких помощников следует из писем Белль Ганес, о чём в своё время прямо заявил Элси Хелгелейн. Правда слова его следствие предпочло не услышать, но это не отменяет справедливость сделанных Хелгелейном выводов.

Наличие подельников в Чикаго помогает понять отсутствие трупов в округе Ла-Порт. Значительная часть жертв Белль Ганес попросту не доехала до её фермы — эти люди были убиты где-то в Чикаго или его пригородах.

Рэй Лэмпхиар, по-видимому, знал о Белль Ганес нечто компрометирующее, но о подлинных масштабах её преступлений понятия не имел. Думается, что обнаружение на территории фермы множества человеческих останков явилось для него таким же потрясением, как и для остальных американцев. Белль Ганес ловко «подставила» его под удар вместо себя, а бедолага Рэй понял это, лишь очутившись под замком в окружной тюрьме.

К разряду всё тех же довольно очевидных, по мнению автора, фактов относится и заблаговременная подготовка преступницей бегства, которое она весьма хитроумно вознамерилась замаскировать имитацией собственного убийства. Причём убийство это она решила свалить на Лэмпхиара, дабы обезопасить себя от возможных с его стороны разоблачений. Своё бегство эта коварная женщина стала готовить ещё зимой, когда трижды являлась к шерифу Смутцеру с жалобами на Рэя Лэмпхиара и рассказами о его угрозах. Неужели кто-то действительно верит в то, что такая женщина и в самом деле боялась алкоголика и наркомана Рэя?! Последний знал о Белль Ганес нечто компрометирующее, но в случае обвинения Рэя в убийстве его разоблачения уже никому не были интересны. Примечательно то, что это понял и сам Лэмпхиар, который ничего не сказал о Белль Ганес ни во время следствия, ни в суде, ни во время тюремной отсидки. Более того, даже будучи на смертном одре в тюремном лазарете он предпочёл молчать.

Причина его молчания проста и даже естественна. Связана она не с тем, что Рэй знал нечто страшное и важное, а, напротив — с тем, что ничего толком о своей бывшей любовнице батрак не знал. Да, имелся некий компромат, нечто такое, что рисовало Белль Ганес в глазах добропорядочных граждан в невыгодном свете, но не более… К концу своей жизни Лэмпхиар понял, что хитроумная вдовушка надурила его получше любого карточного «каталы», и ему было больно и стыдно это признать. Оттого и молчание…

Мы никогда не узнаем наверняка, почему была убита Дженни Олсен. По-видимому, взрослевшая девочка показалась Белль Ганес «слабым звеном» — Дженни не только многое видела, но и всё понимала, в отличие от детей помладше. Если бы в какой-то момент Дженни оказалась отделена от мачехи и принялась делиться с окружающими воспоминаниями о жизни на ферме в Ла-Порте, то все адвокаты Соединённых Штатов не смогли бы спасти Белль Ганес от петли. «Чёрная вдова» убила падчерицу либо одновременно с Эндрю Хелгелейном, либо сразу после расправы над ним, после чего принялась рассказывать соседям байки про пансион для девочек в Калифорнии, в который якобы уехала Дженни. По-видимому, убийство девочки послужило ещё одним — если не главным! — доводом в пользу того, что дела на ферме надо сворачивать и покидать Ла-Порт навсегда.

Вполне возможно, что изначально Белль Ганес планировала осуществить свой уход по сценарию, предполагавшему сохранение жизни детям [скажем, имитация несчастного случая на воде, опрокидывание лодки, тела утонувших найти не удаётся и так далее…]. Однако ситуация резко осложнилась после того, как на горизонте появился Элси Хелгелейн, написавший Белль Ганес несколько писем в марте. Белль Ганес поняла, что появление в Ла-Порте этого человека поставит в эпицентр расследования именно её персону, поскольку именно она писала письма убитому брату и именно она посещала с ним отделение банка и получала из его рук банковский чек.

В оставшиеся дни марта и в апреле «чёрная вдова» предприняла целенаправленные усилия по перезахоронению останков 9 мужчин, убитых на территории фермы в 1906–1907 годах. По поручению Белль Ганес батрак Мэксон выкопал большие и глубокие ямы якобы для мусора, в которые владелица фермы тайно переместила останки, хранившиеся ранее в менее надёжных, с точки зрения убийцы, местах. Это была непростая во всех смыслах работа. Если фрагментированные останки можно было перевозить с места на место без особых затруднений в обычной тачке, то тела, не подвергшиеся расчленению, представляли собой куда большую проблему.

Вполне возможно, что для решения этой задачи Белль обратилась за помощью к подельнику. Но таковым являлся, разумеется, не Мэксон и не Лэмпхиар, помочь Белль Ганес в её без преувеличения ужасной работе мог товарищ по кровавому ремеслу из Чикаго. Мы можем только догадываться, как именно это было проделано, но даже самая изощрённая фантазия вряд ли передаст ужас этой работы, которой преступникам вынужденно пришлось заниматься в тёмное время суток.

В этом месте может возникнуть уместный вопрос о назначении фальшивой стены в подвале под домом. Из известных материалов мы не можем сделать определённого заключения о времени и цели её возведения. Нельзя, кстати, исключать того, что пустая камера не имела никакого отношения к преступлениям и Белль Ганес вообще не подозревала о существовании скрытого помещения. Вместе с тем, если Белль Ганес убивала гостей в собственном доме — а, по-видимому, так оно и было — ей нужно было иметь такое помещение, в котором она могла бы некоторое время хранить трупы без угрозы их случайного обнаружения посторонними [например, батраками, случайными визитёрами, да и собственными детьми]. И тайная комната в подвале отлично годилась для этого.

Белль Ганес озаботилась тем, как заблаговременно заполучить в своё распоряжение женский труп, который должен был остаться на пепелище, дабы впоследствии его приняли за тело самой Белль. По-видимому, владелица фермы заманила в свой дом какую-то бродяжку за несколько дней до запланированной развязки. Во всяком случае Мэксон, показаниям которого у нас нет оснований не верить, утверждал, что не видел 27 апреля на территории фермы посторонних женщин, а это значит, что задачу по поиску двойника Белль Ганес решила ранее.

То, что смерть обезглавленной женщины последовала ранее смерти детей, не несло особенного риска разоблачения. Во-первых, воздействие огня прекрасно маскирует трупное окоченение [точнее, способствует его снятию и тем самым препятствует точной датировке момента смерти], а во-вторых, при декапитации неизбежно происходит весьма сильное обескровливание тела, что до некоторой степени снижает скорость посмертных изменений. Кроме того, хранение тела при пониженной температуре, скажем, в подвале дома, также до некоторой степени замедлило гнилостные процессы и тем самым «смазало» их выраженность.

Хотя вполне вероятно, что преступница вообще не задумывалась о подобных пустяках, уповая на то, что врачи коронерской службы ничего подозрительного не заметят и решат, что все тела, найденные на пепелище, принадлежат людям, убитым единовременно. В конечном итоге так оно и получилось — окружной прокурор приказал отбросить все сомнения в том, что обезглавленное женское тело принадлежит Белль Ганес, поэтому коронеру и его врачам пришлось засунуть куда подальше своё особое мнение по этому вопросу.

В конце апреля Рэй Лэмпхиар, безусловно, находился в контакте с Белль Ганес — об этом свидетельствует чёткая синхронизация появления бывшего батрака возле фермы со временем начала пожара. Для этого Лэмпхиару пришлось проснуться в 3 часа ночи. Скорее всего, Рэй думал, что идёт на тайную встречу с Белль, и встреча эта должна состояться где-то в окрестностях фермы. Возможно, такие встречи проводились уже ранее, то есть алгоритм действий был Рэю хорошо знаком и никаких подозрений не внушал.

Именно по этой причине Лэмпхиар и сказал Мэксону, что в доме никого нет. Разумеется, Рэй этого не знал, но был уверен в точности утверждения. Лэмпхиар, возможно, был предупреждён Белль Ганес о её предстоящем отъезде с детьми и получил заверения в том, что через несколько дней он воссоединится с нею в некоем условленном месте, пока же она просила его присмотреть за имуществом на ферме… Мы можем только гадать, что придумала вдова, чтобы убедить Рэя в необходимости явиться к её ферме в 4 часа утра, но нам известен итог — она добилась желаемого. Лэмпхиар явился посреди ночи к ферме, увидел разгорающееся пламя в жилом доме и бросился его тушить. Это была нормальная реакция человека, не знающего за собой греха! Когда появился Мэксон, Рэй несколько раз повторил ему, что в доме никого из людей нет и беспокоиться на этот счёт незачем, в огонь лезть не надо и лучше поберечься. После чего он вместе с Мэксоном и другими фермерами занимался тушением пожара и оставался на территории фермы почти 3 часа. А когда приехал шериф Смутцер и принялся задавать ему неприятные вопросы, Рэй Лэмпхиар даже не понял причину столь нелюбезного к себе отношения. Он ведь такой молодец, самозабвенно огонь тушил, жизнь Мэксону спас, кто бы «спасибо» сказал! Недоумение Рэя можно понять, он ведь не знал о том, что ещё минувшей зимой Белль Ганес 3 раза приезжала в офис шерифа с пасквилями в его адрес.

Хитроумная вдова приманила дурачка Лэмпхиара на место преступления, которое сама же и совершила, и оставила бедолагу разбираться с «законниками». Сама же вдовушка бежала с фермы примерно в половину 4-го часа ночи, возможно чуть позже, во всяком случае, произошло это перед самым появлением Рэя. Заблаговременно она усыпила детей и перенесла обезглавленный женский труп в собственную спальню. Голова трупа была помещена в тайник под камнем — там она оставалась, никем не найденная, вплоть до июля. Уносить голову с собой было в высшей степени нерационально в силу многих причин. Автор не считает нужным расшифровывать этот тезис, поскольку логика именно такого решения представляется и без того хорошо понятной. Бежала Белль Ганес, разумеется, не на «своих двоих» и не на ближайший вокзал в Ла-Порте, удалённый от её фермы на 2,3 км. Преступница была увезена от фермы её сообщником из Чикаго, появление которого — так же, как и появление Рэя Лэмпхиара — было заблаговременно согласовано.

Нельзя не признать того, что замысел злокозненной вдовушки сработал как нельзя лучше. Бедолага Рэй Лэмпхиар даже не понял поначалу, что благодаря хитрому плану любовницы он теперь поставлен в эпицентр расследования и ему предстоит вместо неё таскать каштаны из огня. На протяжении первых суток батрак отвечал на вопросы шерифа и его помощников, искренне пытался разъяснить им характер своих отношений с владелицей фермы в надежде, что его сотрудничество поможет «законникам» разобраться в случившемся и отведёт от него подозрения. Прошло довольно много времени — а 20 часов допроса — это много! — прежде чем он сообразил, что его объяснения и признания «работают» против него же самого! Но как только Рэй это понял, он замолчал и молчал уже до самой смерти.

Ну, а что же «чёрная вдова»? По мнению автора, она действительно появилась на ферме в июле, и её действительно сопровождал мужчина — это был именно тот подельник из Чикаго, существование которого автор допустил чуть выше. Подобную поездку следует признать очень рискованной, чреватой опознанием, но она, по-видимому, представлялась Белль Ганес совершенно необходимой. В этой части автор полностью разделяет умозаключения шерифа Альберта Смутцера, решившего, что убийца возвратилась на место совершения преступлений ввиду крайней надобности. Шериф решил, что Белль Ганес забрала нечто, что нельзя было насовсем оставлять на территории фермы, и этим «нечто» была голова убитой женщины.

Несмотря на проявленные Белль Ганес исключительные находчивость, изворотливость и способность перспективно мыслить, закончила она свою жизнь, по мнению автора, не очень хорошо. И намного раньше своего бывшего любовника Рэя Лэмпхиара. Мне кажется, Белль Ганес была убита подельником [или подельниками] вскоре после поездки на ферму, буквально в течение нескольких дней или пары недель максимум. Разумеется, она была ограблена — всё, что эта женщина заработала убийствами женихов, в конечном итоге досталось её партнёрам по криминальному промыслу. И хотя это ограбление принесло её чикагскому другу или друзьям немало денег и ценностей, всё же не жажда стяжания послужила причиной расправы.

Эта женщина стала очень опасна своей известностью. Если бы сотоварищи сохранили Белль Ганес жизнь, то ей предстояло прожить оставшиеся годы под ежеминутной угрозой опознания и разоблачения. А её разоблачение, ясное дело, вело к установлению личности того, кто помогал Белль Ганес в её тёмных делишках. Фактически подельник Белль Ганес должен был вручить своё дальнейшее благополучие в её руки — но зачем это делать, если потенциальный источник риска можно устранить, не дожидаясь фатальных последствий. Это даже не предательство — это бандитский инстинкт самосохранения, если угодно, бандитский здравый смысл… Умри ты сегодня, а я завтра!

Как видим, история «дома смерти» в Ла-Порте не имеет хорошего окончания. Строго говоря, она вообще не имеет какой-то внятной концовки, но сие не делает её менее интересной. Вполне возможно, что с течением времени будут появляться новые свидетельства и документы, проливающие свет на различные аспекты как преступлений Белль Ганес, так и расследования 1908 года. И кто знает, быть может, через несколько лет другим автором будет написана совсем непохожая история этого самого «дома смерти» — с теми же самыми героями, но совсем иной концовкой.