Олеся.

Заканчиваем ужинать.

Собираю посуду со стола и складываю её в старый таз с тёплой водой.

Господи, как же плохо без воды, льющейся из крана! Как быстро мы привыкаем к тому, что имеем и забываем быть благодарными за крышу над головой, за кусок хлеба и возможность быть в тепле. Принимаем дары этого мира, как данность, и вечно стремимся к какому-то счастью.

А счастье — это что?

Оно такое неуловимое, недосягаемое.

Слава всё гонится за деньгами. Для него счастье в достатке. Ещё один ресторан, ещё один контракт, ещё, ещё, ещё…

И к чему это привело?

Сейчас я почти уверена, что за моим похищением стоит именно он. Какая-то часть меня ещё сопротивляется этой мысли, но глубоко внутри себя я приняла тот факт, что мой муж не просто изменщик, но и самый настоящий преступник.

Господи, пусть я ошибаюсь! Пусть он выбрал другую женщину, но если он и правда окажется такой лживой трусливой тварью, которая не придумала способа избавиться от мешающей жены лучше, чем похищение… Я не знаю. В таком случае я за себя не ручаюсь.

Даже если меня убьют — восстану, чтобы стать его ночным кошмаром до конца дней.

Возюкаю тряпочкой по тарелке, стараясь отмыть масляные следы. Взгляд мой растерянно блуждает по нашей скромной избушке.

Руки на автомате трут, трут, трут…

— Дыра будет.

— Ой! — Подпрыгиваю от неожиданности.

— Вечно ты пугаешься, — цокает Артём, закатывая глаза.

— Вечно ты появляешься из неоткуда.

Облокотившись бедром о стол, он смотрит, как я мою посуду. Словно сканирует меня целиком — я не вижу, но чувствую на себе его пристальный, заинтересованный взгляд.

— Чего приуныла?

— Я… Да нет, всё нормально. Сложно в четырёх стенах сидеть после той жизни, к которой я привыкла.

— Как в тюрьме, да?

— Да. Только вот я ничего плохого не сделала, чтобы меня изолировать от общества.

— Это жизнь.

— Это несправедливо. Чем я заслужила?

Артём резко разворачивается, берёт свою куртку и накидывает на мои плечи.

— Пошли.

— Я не закончила.

— Потом закончишь. Пошли.

— Куда?

— Меньше вопросов. Говорю идти — иди. Поняла?

Молча киваю.

Артём открывает передо мной входную дверь, помогает спуститься с крыльца. Садимся на последнюю ступеньку. На улице темно совсем, а вокруг — ни одного фонаря. Только полная луна и звёзды… Миллионы ярких точек россыпью украшают небо.

— Вау… — задрав голову, выпускаю изо рта облачко пара. — Красиво.

— Тут звёзды другие.

— Так много!

— Мхм, — Артём достаёт из кармана пачку сигарет, одну вставляет в рот, другую тянет мне. — Будешь?

— Нет, спасибо, — говорю, глядя на то, как вспыхивает в свете пламени зажигалки его суровое лицо. — Никогда не курила. Меня тошнит от запаха дыма.

Артём, вздохнув, гасит огонёк и убирает обе сигареты обратно в пачку.

Молчим.

Ночная птица ухает где-то в кронах деревьев. Ветер перебирает сухую траву.

— Когда я была маленькой, бабушка мне рассказывала, что на звёздах живут феи, — разрушаю тишину. — У каждого ребёнка есть своя фея, которая за ним приглядывает.

— Хорошая бабушка. Жива?

— Нет, умерли у меня все. Родители разбились. У бабули сердце больное было, ушла почти следом за ними. Это она мне любовь к кухне привила. Первые свои шедевры я под её надзором создавала. А потом она умерла и… — Снова поднимаю взгляд к небу. — Может быть она стала моей феей? Живёт теперь на звезде и приглядывает за мной.

— Хреново, однако, приглядывает.

— Но ведь я жива.

— Фигня это всё.

— Людям всегда нужна надежда, им нужно верить во что-то светлое.

— Люди одиноки. И никому там, на небе, нет дела до нашего благополучия. Даже до благополучия детей. Нет никаких высших сил, нет фей, и Бога тоже нет. Иначе почему тогда дети болеют и умирают, а? Каким жестоким нужно быть, чтобы такое допустить? Нет, ни один Бог бы не позволил ребёнку умирать в мучениях и боли.

Молчу пару секунд, поражённая не столько длинной монолога, сколько горечью, которой пропитано каждое его слово. И моё сердце тоже сжимается, как и его.

— Артём, у тебя дети есть?

— Мхм. Дочь, — отвечает сухо и с неохотой. — Алиса.

— Взрослая?

— Четыре.

— Малышка совсем.

— Ага.

— А жена?

— Ушла к другому. Дочь забрала.

— Печально. Она разрешает тебе видеться с дочкой?

— Да, — он крутит об колено зажигалку. Нервничает. — Только я на эти встречи не прихожу.

— Почему?

— Не могу. Не могу в глаза ей смотреть. Я ведь отец, да? Самый сильный мужчина в её жизни. Только я фуфло, а не отец.

— Зачем ты так?

— Я ничего не могу сделать. Никак не могу ей помочь. И это разбивает мне сердце. Думаешь, нет его у меня? Есть!

Артём резко хватает мою ладонь и кладёт на свою грудную мышцу. Мне в пальцы лупит учащенный пульс. Глотаю ком, вставший поперёк горла.

— Есть, — шепчу. — Стучит. Болит?

— Болит, — отстраняется. Зарывается лицом в ладони. — Прости, что ты стала разменной монетой, но я просто не могу дать ей уйти, понимаешь? Ты — мой единственный шанс. Я никогда себя не прощу, если я… Если она…

Он с силой лупит кулаком по колену.

Не продолжает.

Но я и без слов всё понимаю.

— Всё будет хорошо. Мы можем…

— Вот только не лезь мне под кожу, О-ле-ся. Ты надышалась? — Резко и грубо спрашивает, снова надевая привычную холодную маску.

— Да.

— Тогда иди.

«Говорю идти — иди» — мелькает в моей голове, и я послушно поднимаюсь на ноги, не задавая вопросов.

Старые сгнившие доски под моим весом выгибаются и жалобно скрипят. Так же скрипит и плачет моя душа, обливаясь кровью.

В дверях оборачиваюсь.

Артём сидит сгорбившись. Выпускает изо рта сизый дым. А над ним тёмным покрывалом раскинулось звёздное небо.

Добрая фея, обращаюсь я к самой яркой звезде, пожалуйста, пригляди за Алисой ещё немного. Пригляди за ней, пока её папа не вернётся на верную дорогу.