Меня, как мешок с никому не нужным хламом, швырнули в темноту. Хорошо хоть развязали руки и не нацепили снова уродский мешок. Правда, это не особо изменило ситуацию — разглядеть хоть что-то в этом чёртовом трюме было невозможно. Я ощутила, что лежу на грубых деревянных досках, рядом громоздились ящики, крепко заколоченные — внутри, похоже, что-то тяжёлое. Наверняка какая-нибудь контрабанда. Или даже ещё что-нибудь похуже…

Я свернулась в комок и отползла в дальний угол. Пол подо мной едва заметно покачивался — яхта стояла не на причале, а где-то далеко от берега. Где именно — я не знала. Скорее всего, где-то в Мексиканском заливе. Но даже если бы знала точные координаты, что бы мне это дало? Прыгать в открытое море, не зная направления и без лодки — самоубийство. Встреча с акулами в открытой акватории — альтернатива не многим лучше.

И всё же были вещи куда ближе и гораздо более пугающие в данный момент. Я хотела есть, пить, да и потребность в туалете никто не отменял. Только вот мои похитители явно не собирались превращаться в добрых самаритян. Ни ужина, ни бутылки воды, ни даже какой-нибудь подстилки на полу. Трюм — и есть трюм. Лишения — часть «программы».

Слова Алехандро до сих пор звучали в моей голове, будто приговор:

— Я — твой самый страшный кошмар. Твоё наказание. Твоя боль. Я — твой палач, Тереза…

Так представился мне тот, кто, как оказалось, и был моим истинным похитителем.

Он появился передо мной в свободной белой рубашке, расстёгнутой на груди. На фоне его смуглой кожи она казалась почти светящейся. Под тканью угадывались мускулы — тяжёлые, плотные, будто вырубленные из камня. Всё его тело, насколько позволил разглядеть свет луны, как и у Себастьяна, было покрыто чёрными татуировками — от рук до бычьей шеи, переходя на жестокое скуластое лицо.

Я едва доставала ему до груди. А плечи — Господи, его плечи могли бы нести целую крышу. На лице — колючая щетина и выражение, будто он готов перегрызть тебе горло, не моргнув глазом. А глаза… Чёрные, как глубины сенота — так называли затопленные карстовые пещеры, которые в Мексике считаются порталами в подземный мир майя, ледяные, полные ярости. Безжалостные, как обсидиановые ножи ацтеков.

Алехандро Герреро.... Он ждал совсем другую жертву — Терезу Мартинес. Но злой рок судьбы распорядился иначе. А Терри, скорее всего, до сих пор понятия не имела, что я исчезла вместо неё.

Что она натворила, раз за ней охотятся такие, как он?

Если Алехандро — её бывший любовник, обиженный до безумия, то почему он до сих пор не понял, что я — не она?.. Или всё было слишком быстро, слишком темно… Или ему просто было плевать, кто попадёт под раздачу.

Но что случится утром, когда он наконец заметит подвох? Отпустит? Вряд ли. Судя по его глазам — скорее прикончит.

«Я — твой палач, Тереза…» — прозвучало вновь в голове.

Каждое слово этого мексиканского ублюдка даже на столь любимом мной испанском языке звучало как отравленное жало, которое впивается под кожу и медленно убивает. А ведь раньше мне казалось, что испанский язык лишён жестокости, и мексиканские мужчины виделись мне исключительно в романтическом свете. Всё потому, что мой отец, по словам мамы, был мексиканцем.

Я никогда не знала его — он исчез ещё до моего рождения, оставив маму одну, с младенцем на руках. Мама редко о нём заговаривала, но, если уж решалась, то всегда с какой-то странной грустью и уважением, будто он был не просто человек, а почти легенда. Может, врала. А может, просто до сих пор любила.

С тех пор, сколько себя помню, я мечтала однажды выучить испанский — язык крови, язык тайны, язык того, кого мне так и не довелось узнать. Я учила его урывками: по песням, сериалам, со словарём в руках. И в моём представлении он всегда звучал красиво — мелодично, мягко, почти священно. Почти как молитва.

Помню, как в детстве я сидела на полу у окна в нашей маленькой пристройке для слуг рядом с домом семьи Мартинес, заворожённо слушая старенькое радио. Там часто ставили мексиканские баллады — голоса певцов были полны страсти, боли, надежды. Я закрывала глаза, и мне казалось, что однажды я обязательно поеду в ту далёкую страну, найду своего отца и скажу ему по-испански: «Я тебя прощаю».

Мама смеялась надо мной, гладила по голове и называла своей маленькой мечтательницей. А я верила, что язык, в который я влюбилась, однажды спасёт меня.

Но здесь… в устах этих людей, в этих голосах, грубых, рваных, переполненных ненавистью, даже испанский звучал как звериный рык. Он терял свою музыкальность, становился оружием. Каждое слово было, как удар. Грубое, злобное, опасное. Как будто сам язык заразился их злобой. И от этой злой, искажённой мелодии у меня внутри всё скручивалось в тугой узел.

Я была выжата досуха. Единственное, что оставалось — попытаться отдохнуть. Пусть даже в этой дыре, где всё напоминало о моём заточении. Подложив под голову онемевшую руку, я закрыла глаза и попыталась считать. От одного до ста, потом обратно. Но вместо цифр перед глазами вновь и вновь восставали эти звериные глаза, эти литые мускулы, эти почти физически ощутимые угрозы.

«Ты знаешь, кто я?..»

«Я — твой самый страшный кошмар…»

«Я — твой палач…»

— Вставай, дрянь!

Целое ведро холодной воды с кусочками льда обрушилось мне на голову, разом вырывая из мыслей и сна. Я вскрикнула, с трудом осознав, спала ли я вообще хоть минуту.

— Пошла! — зарычал громила, схватив за ворот моего платья. Он толкнул меня вперёд, пнул под рёбра. — Быстро наверх! Или за волосы потащу! Алехандро хочет тебя видеть за завтраком!