Белые стены. Белые потолки. Кафельный пол. И тишина. Та самая тишина, что бьёт куда больнее любой пули. Та, что медленно, мучительно выжигает изнутри всё живое.

Невыносимо.

Невыносимо ждать. Невыносимо быть связанным по рукам и ногам собственным бессилием. Невыносимо жить, не зная, что будет дальше. Я бы, наверное, уже сломался, если бы не уцепился изо всех сил за единственную ниточку надежды. Невесомую, почти призрачную. Но всё-таки настоящую.

С силой зажмурив глаза, я долго не решался заговорить. Слова застревали в горле, словно мелкие острые камешки. Наконец я справился с этим комком.

— Доктор сказал, что ты можешь меня слышать, — выговорил осторожно и тихо, положив свою ладонь на холодную неподвижную руку Сабрины. — Если это правда... Прости меня. За всё. Прости. Я виноват…

Слёзы саднили глаза, но я заставил себя моргать реже. Стараясь держать дыхание ровным, хотя лёгкие будто обернули колючей проволокой. Если где-то в этом мире и была справедливость, меня она обходила стороной, словно прокажённого.

Я выбрал не ту женщину в жёны. Любовь в Пенелопе так и не стала той любовью, что проникает в самое сердце, обволакивает душу. Зато именно такой любовью полюбил ту, которая никогда не могла быть рядом открыто, не скрываясь, не прячась по углам. И стал отцом девочки, которую её мать не имела права называть дочерью. И потом снова стал отцом — только для того, чтобы отказаться от своего ребёнка с самого начала.

Неправильно. Всё было неправильно с самого начала. Я поступил неправильно с каждой из своих любимых женщин. И теперь я терял их всех. Одну за другой.

Сначала исчезновение Эвы. Потом — взрыв в пригороде Монтеррея, в котором я чуть было не потерял навсегда Сабрину. А теперь…

Я закрыл глаза с такой ненавистью, болью и сожалением, будто хотел раствориться в этой темноте.

— Ты поправишься, — сказал я, сам не понимая, уговариваю ли Сабрину или себя самого. — Ты справишься. Я нашёл лучших врачей во всей Калифорнии. Они сделают невозможное. Клянусь тебе, Сабрина…

Но истина была безжалостной: никаких обещаний врачи не давали. Одни только туманные фразы, за которыми не имелось ничего, кроме отчаянного бессилия. Само по себе чудо, что Сабрина ещё дышала, пусть и с помощью аппарата искусственного дыхания.

Водитель погиб мгновенно. Бомба была заложена прямо под капотом. Если бы Сабрина сидела спереди, я не сидел бы сейчас здесь, не держал бы её за руку, не молился бы за неё. А если бы я пошёл вместе с ней, как планировал, не послушал бы её, возможно, и меня бы уже не было в живых.

Сабрина спасла меня. Ценой собственного здоровья, жизни и счастья. Всегда спасала...

— Ты меня спасла, — прошептал я, сжимая её пальцы так осторожно, будто они могли рассыпаться в пыль. — Пенни всё рассказала. Перед смертью. Прости меня... За всё...

Этой ночью мне позвонили из частной клиники, куда Пенелопа уехала на очередной курс лечения, чтобы оправиться после всех потрясений. Пенни ушла из жизни. Покончила с собой, оставив письмо, в котором признавалась: покушение было её заказом. Она заплатила за это убийство. Хотела расправиться со мной и Сабриной. Понимала, что рано или поздно моя охрана докопалась бы до правды. И она не смогла бы жить дальше, зная, что осталась совершенно одна. Пенни узнала правду, и это добило её. Окончательно.

Она всегда была хрупкой, как фарфоровая статуэтка. И в конце концов треснула — разлетелась на осколки. Реальность предстала перед голой и жестокой: Терри ей неродная дочь, а у меня уже много лет другая любимая женщина. И эта женщина подарила мне двух прекрасных дочерей, а Пенни так и не сумела стать матерью никому. Но хуже всего, наверное, стало окончательное осознание того, что наш брак, как был, так и остался договорным.

Да, за годы, прожитие вместе, между нами появилась какая-то привязанность. Но любви там не было. Никогда. По крайней мере, с моей стороны. Я любил только одну женщину — Сабрину. Мою Сабрину. Мать моих дочерей. Двух таких разных, но одинаково родных.

И всё же я скорбел. Скорбел по-настоящему. Пенни была частью моей жизни. Я заботился о ней. И я её не уберёг.

Не уберёг обеих женщин, что любили меня.

Теперь одна из них лежала на холодном столе в морге, а другая — здесь, в палате, где реанимационные аппараты делали за неё каждый вдох. И я не мог себя простить.

— Ты говорила мне, — пробормотал я, — что в этой истории мы оба виноваты. Но нет, Сабрина. Виноват только я. Один я. Я не знаю, как всё исправить. Пенни не вернуть. И для Терри всё это не пройдёт бесследно. А где Эва, не знаю до сих пор...

Я вздохнул, тяжело, почти срываясь на рыдание.

Терри… Она не знала. Ещё не знала, что той женщины, которую она считала матерью, больше нет. И также не знала, что её настоящая, кровная мать сейчас борется за жизнь, а отец сидит тут, раздавленный собственным бессилием.

Но я расскажу. Я объясню. Я попрошу прощения. Тереза имеет право знать правду. Как и Эва. Если я найду её…

Нет — когда я найду её.

Потому что я найду. Клянусь всеми святыми, клянусь собственной жизнью. Я найду Евангелину. Она жива. Я знаю, что она жива. Иначе нет на свете никакого бога, если он позволит умереть моему маленькому ангелу…

Я больше не мог сдерживаться. Слёзы текли по щекам сами, без контроля. Я хотел остаться здесь навсегда, просто держать Сабрину за руку, шептать ей слова любви и молиться, чтобы хоть кто-то там, наверху, меня услышал.

Но я должен был идти. Меня ждал самолёт в Панаму. Терри уже успела добраться в Бокас-дель-Торо на частной лодке. Сейчас она была одна, напуганная, ничего непонимающая. Но, даже если она сама ещё не до конца осознаёт, чего именно боится, — её страх был вполне оправдан.

Я знал, что все события связаны между собой нитями, натянутыми туго, до скрипа, до треска. И я разорву их. Одну за другой. Чтобы спасти своих дочерей. И женщину, которую любил всю свою жизнь.