Взгляд Евангелины обдавал меня то ледяной прохладой, то неуловимым теплом, то презрением, то жалостью. И в каждом её взгляде было что-то невыносимо разбивающее, расщепляющее меня на атомы. Ни одна эмоция не соответствовала той, которую я жаждал увидеть.

Только вот... а чего именно я хотел от неё?

Мой приговор для этой девушки был уже подписан и запечатан. Отступать было некуда. Но до исполнения оставались считанные минуты. И я будто нарочно тянул время — сам не знаю, сознательно или нет. Я отдалял тот миг, когда её глаза станут стеклянными, когда жизнь окончательно уйдёт из этого красивого тела.

Мы сели за стол. Я заметил, что Ева ела без особого энтузиазма.

— Не любишь севиче? — спросил я.

Она словно растерялась, потом неловко улыбнулась.

— Никогда раньше не пробовала, — призналась она. — Странный вкус... будто море само плещется на языке.

— Странный? — я вскинул бровь. Мне и в голову не пришло, что американская девчонка вроде неё могла не быть поклонницей мексиканской кухни. Я просто заказал то, что считал достойным ужина перед смертью. — Наверное, надо было спросить тебя, что бы ты сама выбрала. Что бы ты хотела?

Евагелина вновь улыбнулась — открыто, по-доброму:

— Такос аль пастор.

— Чего? — вот тут я здорово удивился.

— Такос аль пастор, — повторила она, смеясь. — Свинина, ананас, много специй... Это вкус моего детства.

— Это... же вроде такая уличная еда? — припомнил я.

— Это самое настоящее сокровище! — она рассмеялась ещё громче. — Ты не пробовал настоящих такос, если не ел их на закате, сидя на пляже и глядя на заходящее солнце. Я всегда брала себе так парочку такос с собой в ларьке, а затем шла на Венис Бич и ела в одиночестве, наслаждаясь каждым кусочком и думая об отце…

— Об отце?

Евангелина тут же перестала смеяться и потупила взгляд:

— Я о нём почти ничего не знаю, даже имени. Всё, что мне рассказала мама, что мой отец был мексиканцем. И с тех пор я загорелась побольше узнать о Мексике, о мексиканской культуре…

— И потому выучила испанский? — догадался я, разглядывая её поникшие ресницы.

— Sí, — слабая улыбка вновь мелькнула на лице Евангелины. — Мне хотелось, чтобы при встрече мы смогли с ним поговорить. Жаль только, что встреча эта так и не состоялась…

Повисла пауза. Я счёл необходимым сказать хоть что-то:

— Мне жаль. Отец — важный человек для ребёнка. По крайней мере, для меня так было.

— Для меня тоже, — согласилась Эва. — Хотя у меня никогда не было отца. Но я воображала, что он всегда присутствует рядом со мной. Возможно, он вообще давно уже умер, а мама просто побоялась сказать мне правду. И придумала такую легенду, видя, как мне нравятся испанские песни. Может, он даже не был мексиканцем, — она горько усмехнулась.

— Ты и правда не похожа на мексиканку, — осторожно заметил я.

— Я похожа на маму. Практически копия с неё. Те же волосы, те же глаза, — говоря о маме, Евангелина улыбалась, но улыбка её была пронизана печалью.

И у меня что-то заныло слева под рёбрами. Когда-то я пожалел Фриду, чей отец был алкоголиком, а мать едва сводила концы с концами, чтобы накормить и обстирать шестерых детей. Узнав о такой участи бедной девушки, я не сумел пройти мимо, но тогда я был моложе, жалостливее. Сейчас рассказ Эвы слушал уже совершенно другой Алехандро Герреро. Не мальчишка, только-только вернувшийся обратно в Мексику после длительного обучения в США, а мужчина, которому в скором времени предстоит принять la corona и с честью именоваться Иудой.

Я очерствел. Моё сердце давно выжжено, а душа покрылась чёрным пеплом. Я больше не питал иллюзий, что на смерть и муки обречены лишь те, кто это заслужил. Земная жизнь гораздо, гораздо жёстче и несправедливей. Я уже давно знал, что всех не спасти, а дабы спасти хотя бы тех, что остался, и тех, чьи души всё ещё мечутся в агонии после жестокой расправы, порой необходимо жертвовать другими. Такими, как Евангелина — чистыми, безвинными, почти как земной ангел…

— А ты, наверное, копия своего отца? — прерывала она поток моих мыслей и натянуто улыбнулась.

— Характером, — осторожно ответил я. — Мой отец был человеком обширных и современных взглядов. Он желал идти в ногу со временем, но и не забывал о наших традициях. Он был уверен, что перемен не избежать, даже в нашей довольно архаичной системе, но это не плохо, а хорошо. Familia de la Sangre должна смотреть в будущее для нашего же процветания, и для процветания простого народа, о котором отец никогда не забывал. А внешностью я скорее похож на маму.

Я уставился взглядом в так и недоеденный севиче и добавил, чтобы поскорее сменить тему:

— Я могу сказать повару, чтобы он приготовил для тебя такос со свининой и ананасами, как ты любишь…

— Не стоит, — прервала Евангелина. — Всё и так хорошо. А для такос нужна другая атмосфера, — она примирительно улыбнулась. — Я бы сама приготовила, если бы могла. Знаешь, со свежей сальсой и кучей кинзы... Я умею готовить мексиканскую еду.

Я невольно улыбнулся, не скрывая удивления.

Всё это было таким нереальным. В другой жизни, при других обстоятельствах я бы без колебаний отвёл Евангелину на кухню и разрешил приготовить эти её сказочные такосы. А потом съел бы их вместе с ней, запивая холодной текилой…

Но в этой жизни Евангелина не встретит даже завтрашнего солнца. И никакие такосы ей уже не приготовить.

— Почему ты вдруг помрачнел? — спросила она.

Я и сам не понял, как лицо моё изменилось. Ответил просто:

— Тебе кажется, mija. Раньше я думал, что ты певица, а теперь выясняется, что ты ещё и кулинар.

— Готовлю я лучше, чем пою, — беззлобно усмехнулась она.

— Но поёшь ты хорошо, — вырвалось у меня.

Она замерла, будто не веря своим ушам. Потом, чуть дрожащим голосом, спросила:

— Ты сыграешь мне ещё?

Я задумался, перебирая в голове разные отговорки, но потом кивнул.

Севиче мы так и оставили на тарелках. Вернулись в каюту. Я придвинул кресло для Эвы. Сел за пианино. Теперь мы не смотрели друг другу в глаза. Она была справа от меня — тихая, настороженная. Я видел, как она следит за моими руками.

— Что бы ты хотела услышать? — спросил я.

— Всё, что ты сам выберешь, — ответила она, словно боясь навязать мне свою волю.

Я подумал немного и наугад взял аккорды.

— Знаешь эту песню?

Музыка мягко заструилась в тишине. Евангелина вслушалась и через несколько секунд узнала:

— «Corazón Espinado».

— Угадала. Помнишь слова?

— Хочешь, чтобы я подпела? — спросила она, чуть улыбаясь.

Я понял, почему её голос дрогнул. Она боялась.

— Только если хочешь сама.

И неожиданно для меня, она запела:

— Esa mujer me está matando

Me ha espinado el corazón,

Por más que trato de olvidarla

Mi alma no da razón.

¡Ay, corazón espinado!

(Та женщина меня убивает

Она пронзила моё сердце шипом

Как бы я ни пытался забыть её

Моя душа не находит не может понять

Ай, моё израненное сердце! )

Её голос был простым, безыскусным — но в нём звучала душа. Настоящая, живая. Душа моего народа. И я, аккомпанируя ей, вдруг вспомнил, как давно не играл для кого-то.

Фрида любила слушать мою игру. Но она обожала не музыку — она обожала меня. А вот Евангелина просто слушала и пела, в унисон с мелодией, которую я наигрывал. Она вкладывала сердце в эту песню, а не покорить сердце музыканта.

Мы допели куплет, и я едва удержался, чтобы снова не начать сначала. Остановил пальцы.

Время пришло.

Время всегда приходит. И всегда убивает всё живое.

Я почувствовал в руках тонкий холод металла. Или этот холод шёл изнутри меня?

— Где ты научился играть? — спросила Эва.

— Моя mamá меня учила, — ответил я.

— Она... ещё жива?

Я покачал головой.

— Мне очень жаль, Алехандро.

Я резко повернулся к ней. Она поймала мой взгляд и не отвела глаз. Я знал: эти слова не были ложью. И оттого было только хуже. Только больнее. Словно ледяной панцирь давал трещину, а я не имел права этого допустить.

— Идём, — коротко бросил я и встал.

— Куда? — Евангелина удивлённо подняла глаза.

— Подышать свежим воздухом, — буркнул я.

Она послушно последовала за мной. Я пропустил её вперёд, по пути убедившись, что кинжал удобно закреплён на поясе. Всё шло по плану. Почти идеально.

Евангелина вышла на террасу. Я тихо подошёл сзади. Она не обернулась. Но по напряжённой линии её плеч я понял — она чувствует моё приближение. Её лицо было обращено к небу. К звёздам, таким же равнодушным, как окружающая их чернота.

Я извлёк кинжал. Лезвие легло в ладонь.

Один удар. Одно движение — и всё закончится.

Пуля подошла бы тоже, claro. Но клинок был чище. А Евангелина заслуживала чистую смерть.

— Здесь так тихо, — проговорила она. — Мне всегда не хватало тишины... В колледже, в Нью-Йорке, всегда было шумно. Люди, беготня, крики.

Я молчал. Холод оружия начинал прожигать мне ладонь.

Не знаю зачем, но я протянул руку вперёд и обнял Эву за талию. Её тело вздрогнуло, но она всё ещё не оборачивалась.

Я ловко перехватил кинжал, готовясь к удару.

— Я всегда мечтала увидеть Мексику, — сказала она, чуть наклоняя голову. — Наверное, только поэтому я поехала в отпуск с Терри Мартинес. А, по-хорошему, я должна была остаться с мамой... Она, наверное, сейчас сходит с ума, не зная, где я.

Я встал вплотную. Теперь Евангелина упиралась спиной мне в грудь. Я обнимал её тело одной рукой, в другой был клинок.

— Может, Мартинес будет тебя искать? — спросил я неведомо зачем.

Её плечи дрогнули.

— Нет, — выдохнула она. — Никто не будет. Только mamá.

Она закрыла глаза. В лунном свете я увидел, как по её щеке скользнула тонкая прозрачная слеза.

— Можешь... сделать для меня кое-что? — шепнула она.

— Todo lo que quieras, mija, (* — «Всё, что пожелаешь, милая», прим. авт.) — прошептал я в ответ.

— Пообещай, что найдёшь мою маму и всё скажешь ей. Её зовут Сабрина Райт. Я — всё, что у неё есть в жизни. Но я не хочу, чтобы мама остаток своей жизни провела в неведении. Она должна узнать. Пожалуйста, сделай хотя бы это для меня, Алехандро.

— Обещаю.

Я склонился к её виску, вдыхая аромат белокурых волос. Лёгкий ветер принёс его мне, и я пил его, будто через минуту мне самому предстояло умереть.

Кинжал требовательно заныл в руке.

«Iudas ve, Iudas da…» — шепнул в моей голове бестелесный дух, жаждущий крови.

Иуда видит. Иуда даёт. Иуда требует взамен лишь одного — жертву.