Терзающая боль захлестнула каждую клетку моего тела. Острые края осколков впивались в ступни, будто я шагала по раскалённой лаве. Я не смотрела вниз — не могла, но чувствовала, как золотистые пузырьки шампанского смешиваются с моей кровью, превращаясь в розовую жижу.

Вид моих страданий, казалось, доставлял Алехандро настоящее наслаждение. Он смотрел, как капли слёз стекали по моему лицу, шее, груди, дрожащей в глубоком вырезе платья. И улыбался уголком губ, как зверь, играющий с раненой добычей. Герреро пил моё страдание, как вино.

Я боялась открыть рот. Боялась, что вместо голоса вырвется дикий крик боли. Но взгляд Алехандро был безжалостен. Он приказывал — молча, одним лишь холодным блеском глаз. И я знала: если ослушаюсь — умру.

Чтобы окончательно убедить меня в своей решимости, он вытащил пистолет из-за пояса, неспешно поднял руку и направил оружие мне в переносицу. Стальное дуло коснулось кожи, холодное, как могильный камень.

На мгновение я испытала почти облегчение. Пуля в лоб — быстрая смерть.

Но Алехандро разрушил эту хрупкую надежду, разорвав её очередной угрозой:

— Предупреждаю, Тереза, — его голос звучал мягко, обволакивающе, но от этого делалось только страшнее, — я не буду милосердным. Сначала прострелю тебе одно колено. Потом второе. Потом обе руки. А затем — продолжу. Пуля за пулей прошьёт твоё тело. Я буду считать. Если не собьюсь — лишь двадцатая подарит тебе покой.

Он убрал пистолет от моего лица и теперь целился в колено.

— Пой, — шёпотом приказал он.

Я видела, как его пальцы напряглись на спусковом крючке.

Он сейчас выстрелит…

Ещё немного…

Раздался взрыв.

Оглушительный выстрел разорвал пространство. Я рефлекторно зажала уши, но это никак не помогло он звона в голове. Пуля прожгла подол моего платья и ударила в пол между осколков стекла. Я вскрикнула.

— Пой, — снова произнёс Алехандро, двигая оружие чуть в сторону.

С трудом я разжала зубы, стиснутые судорогой. Вдохнула. Всё внутри кричало от ужаса и боли, но я заставила себя произнести слова:

— Ay de mí, Llorona, Llorona de azul celeste…

Голос дрожал, срывался, но звучал.

«Горе мне, Плакальщица, Плакальщица с небесным взглядом...» — текли слова, словно кровь из открытых ран.

Алехандро смотрел, не мигая. Глаза — два колодца бездонной тьмы — в которых отражалась моя боль. Он ловил каждую искру страдания в моих чертах, в голосе.

— Y aunque la vida me cueste, Llorona, No dejaré de quererte…

«Даже если мне придётся умереть — я не перестану любить…»

Песчинка за песчинкой я теряла себя, растворяясь в музыке. И чем дольше я пела, тем чище становился мой голос. Как будто вместе с кровью, вместе с болью, из меня выходил страх. Голос креп, будто подхваченный кем-то свыше.

Теперь я не чувствовала ни стекла под ногами, ни крови, ни страха.

Остались только две силы: мой голос — и его взгляд.

— No sé qué tienen las flores, Llorona, Las flores del camposanto…

«Не знаю, что скрывают цветы на кладбище...»

Каждое слово резало сердце, как стекло — кожу. Я пела о смерти. О любви, не умирающей даже под землёй. И я верила этим словам.

Когда песня оборвалась, я вдруг почувствовала, что пространство вокруг закачалось из стороны в сторону.

— Как такое возможно?.. — рвано выдохнул Алехандро.

Я не понимала, о чём он говорит. Не понимала уже ничего.

Мир плыл, смазываясь в белёсое марево. Контуры вещей таяли, словно в тумане. Голова гудела, как набат. Море, море внутри меня...

— Тереза?.. — звал кто-то, будто бы издалека.

Но ведь это не моё имя... не моё...

Последнее, что я увидела — белый свет, вспыхнувший под закрытыми веками.

А потом пришла тьма. Всепоглощающая тьма. Густая, как кровь на стекле.