Тринадцатая комната

Я следую за Сьюзиас по правому крылу коридора. Он кажется длиннее остальных. И не только в буквальном смысле — будто сам воздух здесь тянется, как приговор.

Мне показывают двух пациентов.

В первой комнате — женщина, одержимая страхом перед микробами. Её руки похожи на куски сырого мяса: она отмывала их хлоркой до крови, а ногти вырвала, чтобы уничтожить малейшие следы бактерий. Голова, брови, ресницы — всё сбрито, чтобы не дать шанса вшам. Она постоянно обдирает кожу с губ, пытаясь «очистить» и их. За ней следят круглосуточно, чтобы не нанесла себе ещё большего вреда.

В следующей комнате — мужчина лет сорока пяти, охваченный безумием. Самый пугающий случай. Он уверен, что находится в девятом круге ада. Видит пламя, души, корчащиеся в агонии. Медсёстры рассказывают, что он даже пытался вырвать себе глаза, лишь бы не видеть эти ужасы. Теперь он носит варежки, как младенец.

Сьюзиас останавливается у предпоследней двери. Её ноги будто вросли в пол перед последним порогом, словно невидимый барьер не позволяет сделать шаг. На мгновение её губы приоткрываются, и я ловлю на её лице тень страха.

— Мисс Эмброуз, вы действительно впечатляете. Как и предсказывал мистер Доусон. — Она промокает тыльной стороной ладони испарину на висках. — Вы уверены, что хотите связать с этим жизнь?

Я вспоминаю, как задала Скарлетт тот же вопрос. Мы сидели на крыше её полуразрушенного дома, глядя на звёзды. Она только что рассказала, как на одном из сеансов умер мальчик. Конформист равнодушно смотрел на его посиневшее тело, а Скарлетт сорок пять минут пыталась реанимировать его, сбив колени в кровь и вывихнув запястье. Ему было двенадцать.

Я не понимала, зачем она добровольно терпит этот ад. Почему не уйдёт?

Тогда она посмотрела на меня так же, как я сейчас смотрю на Сьюзиас, и сказала:

«Если бы больше людей с добрым сердцем смотрели на уродство мира, а не отворачивались, — может, мир стал бы лучше».

— Я на своём месте, — говорю я.

И, несмотря на весь ужас, который видела, верю в это. Не могу объяснить эту иррациональную тягу, но, идя по коридору, проводя пальцами по шершавым стенам, чувствую, как что-то космическое притягивает меня сюда. Воронка, засасывающая всё глубже.

Сьюзиас горделиво поднимает подбородок:

— Какая отрада. Считайте, что место конформиста ваше. Приступите завтра?

Я глубоко вдыхаю, киваю, сглатывая горький привкус страха, скопившийся на языке, как желудочная кислота.

Она делает два шага от последней двери, направляясь к выходу. Но я не следую за ней, а поднимаю руку:

— Подождите. А последнюю комнату вы мне не покажете?

Это единственная дверь без информационной таблички и окошка.

— Нет, — резко отвечает она, сужая глаза, будто мой вопрос неприличен.

— Почему?

— Туда никто не входит. — Её голос леденящий, неестественный, как зимняя смерть.

Мне бы отступить. Но любопытство — как зуд, который надо почесать.

— Можете объяснить?

Она резко поворачивается.

— Мисс Эмброуз, в первый и последний раз: терпеть не могу праздного любопытства и неподобающего поведения. Ясно?

Я замираю. В чём я провинилась?

— Об этой комнате не говорят. Никто не подходит к двери. Никто не заходит внутрь, кроме членов совета. Вы можете работать с любым пациентом, открывать любую дверь — кроме этой. — Её взгляд заставляет меня опустить глаза. — Если дорожите жизнью, рассудком и хотите оставаться сотрудницей, а не пациенткой — забудьте о ней. Навсегда.

Я смотрю на массивную дверь в конце коридора.

Тринадцатую комнату.