Вайолет и Скарлетт

Я не могу не восхититься тем, как быстро он развёл костёр.

Мы сидим у скалы, глядя на лагуну сквозь пламя. Мое платье медленно высыхает, с него падают капли воды, а я грею руки у огня.

Дессин садится рядом и бросает взгляд на моё мокрое тело. Он делает вид, что не замечает нашей дилеммы с мокрой одеждой — ведь нам предстоит возвращаться в лечебницу на мотоцикле.

Мне интересно, как он отреагирует, если я сделаю смелый шаг.

Как он отреагирует на моё тело без платья.

Убеждаю себя, что это эксперимент.

Он не поцеловал меня раньше. Как будто в его голове есть свод правил, установленных предыдущим хостом. Он удерживает Дессина от сближения со мной?

— Я замерзають. — Я подталкиваю его.

Он бросает на меня косой взгляд и возвращается к костру, подправляя его палкой.

— Подвинься ближе к огню. Согреешься.

Я наблюдаю за ним ещё мгновение, улыбаясь про себя.

Руки начинают дрожать, когда я принимаю внутреннее решение сделать это.

Встаю рядом с ним и стягиваю с себя платье, поднимая его через голову.

— Ты с ума сошла?!

Дессин вскакивает, хватает платье надо мной, пытаясь натянуть обратно.

Вспоминаю, что нижнее бельё — то, что купил Аурик. Белое кружево.

Уверена, он заполнил мой комод этими откровенными вещами в надежде однажды увидеть меня в них.

— В чём проблема? — Смотрю на него снизу вверх, пока он держит мои запястья над головой. Тёплое покалывание разливается по ногам, животу. — Я замёрзла, а мокрое платье на мне не высохнет.

— Скайленна… надень его обратно, — строго говорит он.

Его глаза твёрдо устремлены в мои, отказываясь блуждать ниже.

— Или что? — дразню я его.

Игривая улыбка появляется сама собой, когда я медленно опускаю и поднимаю ресницы.

Снова спасибо, Рут.

Я стягиваю платье полностью, оставаясь только в белом кружеве.

Беспокоюсь, что это может не понравиться мужчине.

Моя грудь, скажем так, вполне достойного размера.

Достаточно, чтобы выпирать из лифчика. Достаточно, чтобы Аурик часто пялился.

Его глаза скользят по моему обнажённому телу, и его взгляд ощущается, как прикосновения к моей груди, талии, бёдрам.

Медленное жжение желания разгорается в его выражении. Но он ловит себя, глаза возвращаются к земле под ногами — и он прислушивается.

К голосу в своей голове.

— Посмотри на меня, — говорю я голосом чуть громче шёпота.

Он поднимает взгляд, устанавливая интенсивный зрительный контакт, но не ниже шеи — и это превращается из желания в голод. Хищнический оскал, когда он размыкает губы, будто собираясь провести языком по зубам.

Тепло разливается по животу, покалывает в кончиках пальцев.

Что со мной происходит?

Его грудь быстро вздымается. Быстрее, чем когда он дрался с охранниками. Быстрее, чем когда ломал шею тому мужчине.

И только мой перехваченный вздох вырывает его из дикого транса.

Он отворачивается и садится обратно у костра.

— Скарлетт была в депрессии. Но я помогала ей снова обрести волю к жизни.

Я готова. Готова рассказать ему.

Его глаза расширяются, спина выпрямляется.

— Её падение всегда было в её гневе. Она ненавидела наших родителей за то, что они сделали с нами, и не могла отпустить. Это пожирало её заживо. Вызывало приступы насилия и членовредительства. Когда Скарлетт сказала мне о своём страхе стать пациенткой закрытого отделения, я поняла — нужно действовать. Не могла позволить ей оказаться там. Не могла позволить ей сгнить от неспособности простить. — Теперь всё возвращается — крики, приступ паники. — И в день, который отметил три года со смерти нашего отца, я решила, что пора ей посетить его могилу и простить. — Пауза. Легко рассказать о решении, стоящем за трагедией. Мои руки начинают дрожать.

Дессин протягивает руку, предлагая сесть у костра.

Я качаю головой. Мне нужно стоять, иначе не смогу закончить.

— В тот день я чувствовала гордость за поступок Скарлетт. Её эмоции и упрямство всегда определяли её, но не тогда. Благодаря моим усилиям, она отбросила их, чтобы пойти по высокому пути со мной. И хотя Скарлетт так и не простила Джека за то, что он причинил мне боль… И никогда не простила его за то, что оставил её с нашей матерью, страдать от другой формы насилия… Она приняла долгожданное решение пойти со мной к его могиле. Нет, она не простила его. Я сильно сомневалась, что она вообще способна на это. Но часть меня думала, что она сделала это для меня. Или, может, для себя. Может, она так долго боролась с тёмным, обжигающим огнём, что была готова попробовать воду со мной. Мы собрали букет подсолнухов по пути, через узкую тропу в лесу, и она взяла меня за руку. Что-то в ней было неспокойно. «Ты когда-нибудь задумывалась, какой была бы жизнь, если бы мы росли вместе? А мама и папа были бы просто обычными людьми?» Я сказала, что часто об этом думала. «Какой бы я была, по-твоему, Скай?» Для меня ответ был прост. «Я думаю, ты была бы счастлива. Замужем.» «Ты правда думаешь, я могла бы так закончить?» Я сказала, что всё ещё верю в это. Помню, как она смотрела на меня с недоверием. «Ты всё ещё можешь. Твоя душа способна свернуть горы. Тебе просто нужно тоже в это поверить!» Помню, как она смотрела на меня глазами ребёнка. «Я хочу быть всем этим. Знаю, со мной было нелегко жить, но я хочу быть счастливой. Хочу быть любимой.» Она посмотрела на кладбище в паре сотен ярдов впереди. «Только потому, что ты веришь в меня.» Я сжала её руку три раза. Она сжала в ответ.

Волна сожаления и боли прокатывается по телу.

Я чувствую слабость и тошноту.

В животе горит дыра, будто раскалённый уголь прожёг пищевод.

А слёзы кричат из-за век. Они хотят вырваться.

Но я не могу этого допустить.

Ещё нет.

Как я могла сделать это с ней?

Она хотела измениться.

Хотела лучшей жизни.

Дессин встаёт, кладёт руки мне на плечи, глубоко заглядывая в глаза. Но моё дыхание становится прерывистым, и мир вокруг вспыхивает огнём.

— Всё в порядке, — шепчет он. Я качаю головой, глаза снова мечутся. — Ты готова сказать это вслух. Пришло время. — Он прикладывает ладони к моим влажным щекам, заставляя сосредоточиться на нём. — Она хотела бы, чтобы ты простила себя. Ты можешь сказать это сейчас.

Я хватаюсь за его запястья, будто вишу на краю обрыва, умоляя поднять меня.

Пожалуйста, не отпускай.

Не отвожу от него глаз.

— Когда мы подошли к могиле отца, там стояла женщина. У неё были такие же светло-русые волосы.

Брови Дессина сдвигаются в понимании.

— Наша мать. Вайолет. Женщина, которая позволяла растлевать Скарлетт все эти годы. Женщина, которая сломала свою маленькую девочку. Она стояла над надгробием отца в слезах. Когда она подняла на нас взгляд, то смотрела не на меня, только на Скарлетт. Я видела — она узнала её. На мгновение я подумала, что это может сработать. Может, она изменилась. Может, она была тем лекарством, которое нужно Скарлетт, чтобы исцелиться. Но я ошибалась. Я так ошибалась. Я была наивной, глупой девочкой!

Мой голос — землетрясение, дрожащее, грохочущее, готовящее почву для катастрофы.

— Что случилось? — спрашивает он.

— Мы со Скарлетт стояли в шоке. Никто из нас не знал, что сказать. Вайолет смотрела на Скарлетт, как на насекомое. Ядовитого жука. Она плюнула на землю и сказала: «Я помню тебя. Ты то маленькое чудовище, на которой я заработала пару блестящих монет.» Я ответила быстрее, чем Скарлетт успела моргнуть, спросив, как она могла делать такое с собственной дочерью. Скарлетт сжала мою руку, и всё её тело дрожало. Виолет рассмеялась — так сильно, что слёзы потекли из глаз. «Скарлетт заслужила всё, что с ней случилось. Она для меня никто. Не моя дочь.» И затем она ушла. Исчезла в тот же момент. И когда я посмотрела на лицо Скарлетт, на нём не было ни цвета, ни слёз. Только пустота и абсолютный шок. Я начала извиняться бесконечно. Не могла поверить, что приняла решение прийти сюда. Познакомить её со всем, что вскроет её раны и сломает душу. Я практически потащила её домой, где она рассыпалась на мелкие кусочки. Её плач на этот раз был не от злости. Он был от агонии и катастрофического опустошения. Она рыдала, рухнула на пол, обхватив живот, пытаясь очертить границы боли. И в тот момент я приняла второе плохое решение за этот день. Я сказала, что мы испечём черничный пирог. Как она делала для меня, когда мне было грустно. Я собиралась сбегать за черникой, мы бы почитали старую книгу, и ей стало бы лучше. Но это было то, что Скарлетт делала для меня. Обычно я просто обнимала её, пока она плакала. Садилась сзади и качала её взад-вперёд. Это то, в чём она нуждалась. Но я отклонилась от курса, попробовала что-то новое. Прежде чем уйти, я умоляла её сказать, что она всё ещё любит меня. Но она продолжала рыдать в луже собственного отчаяния. Я собирала чернику в лесу, повторяя: «С ней всё будет хорошо, с ней всё будет хорошо.»

О Боже.

Слёзы.

Они горят за веками.

Они наполняют мои глаза.

— Но в глубине души я знала — хуже не бывало. И если что-то в этом мире могло сломать её окончательно, то это было оно. И я была глупа. Так глупа. Когда я вернулась домой, то не нашла её. В доме было так тихо… — Колени подкашиваются. — М-м. Нет. Нет.

Снова качаю головой.

Дессин обнимает меня.

— Ты сможешь. Ты можешь закончить. Скажи, что ты нашла, — умоляет он с неподдельной эмоцией в голосе.

За его спиной потрескивает костёр.

— Пока я бегала по дому в поисках, то знала — глубоко внутри знала, где она. Но я была… в ужасе. Не хотела видеть, в каком состоянии её психика за те минуты, пока меня не было. Дверь шкафа в комнате нашей матери — то место, где Скарлетт запирали в детстве. Это было страшное место для нее. Но дверь была закрыта. Я почувствовала зловещее присутствие в той комнате, когда открывала её. И…

Дессин кивает.

— Ты почти у цели, — говорит он.

— Она висела! — Рыдания вырываются из груди. Слёзы наполняют глаза и ручьями стекают по щекам. — Её тело раскачивалось взад-вперёд. Моя Скарлетт… повесилась в шкафу, где её держали в заточении. Свежие слёзы ещё блестели на её щеках. Её шея была цвета сливы и вытянута — вид был ужасающим. Я была в шоке. Не могла дышать. Но затем увидела записку на полу перед её ногами. Свежие чернила гласили: «Я всё ещё люблю тебя.»

Рыдания сотрясают моё тело в его крепких объятиях до самых костей.

Моя стеклянная оболочка разлетелась на осколки.

— И на этом всё закончилось для меня. Я сломалась. Потеряла всю волю к жизни и подожгла дом. Я держала её безжизненную руку, пока мой мир горел за неё. Моё единственное сожаление — что не сохранила записку. Меня вытащили из огня и бросили на обочине за мгновение до прибытия помощи. Я очнулась и увидела наш дом, превратившийся в пепел. Это был и навсегда останется худшим днём в моей жизни.

Дессин продолжает держать меня близко, его руки плотно обхватывают моё тело, будто я могу исчезнуть. Улететь.

Я не хочу, чтобы он отпускал.

Его объятия — самое большое утешение, которое я когда-либо знала.

Его руки сделали произнесение этой трагедии вслух терпимым.

Проговорив это ему, я снова вижу в голове эскиз марионетки, пробивающийся сквозь горе, как землетрясение, разрывающее землю.

— Думаешь, поэтому я рисую марионетку? Почему рисую верёвки вокруг конечностей? Чтобы не сойти с ума? — Мои слова льются через его плечо, сдавленные и прерывистые.

Его брови сдвигаются.

— Ты рисуешь марионетку?

— Почти каждый день. Рисую, когда думаю о ней. Рисую, когда мне больно.

— Думаю, марионетка была твоим способом справиться. Так твой разум превращал трагическую смерть во что-то безобидное. Куклу на верёвочках. — Он откашливается, крепче прижимая меня. — Скайленна, винить себя в её смерти — значит оскорблять её память. Скарлетт было бы больно знать, что ты страдаешь от этого каждый день. Ты не виновата. Она была на грани смерти годами. Ты поддерживала её своей любовью. Но, к сожалению, она была сломлена слишком долго. Ты ничего не могла изменить. — Дессин говорит каждое слово как факт. Без вопросов. Без сомнений.

— Ты говоришь о ней, будто знал её.

Медленно отстраняюсь.

— Я знаю то, что увидел через тебя.

Кратковременная волна дежавю накрывает меня.

Я смотрю в его глаза с любопытством, будто в хрустальном шаре разматывается лента секретов.

— Спасибо. — Вытираю глаза. — Эта правда сжигала меня заживо. Будто я так и не выбралась из того огня.

Он кивает.

— Я не позволил бы тебе гореть одной.

И это заставляет меня снова броситься в его объятия, позволяя держать меня крепко, уткнувшись лицом в его шею, вдыхая его сладкий аромат, молясь, чтобы он никогда не отпускал.

Он прижимает губы и нос к моим мокрым волосам, глубоко вдыхает, сжимает пальцы на моей талии, будто меня вот-вот вырвут у него.

— Посмотри вверх, — тихо шепчет он.

Глаза поднимаются к ночному небу, сверкающему миллионами алмазов в темноте.

И мой мир больше не кажется значительным там, где мы стоим под этими мерцающими огнями. Ослепительной картой звёзд.

— Здесь они ярче, — говорит он, всё ещё крепко держа меня. — Каково это — стоять под ними?

— Как дома. — Я улыбаюсь.