Родственная сестра

Тишина такая, что слышно, как скрипят мои кости, пока мы идём к краю лужайки.

Ни сверчков, ни шелеста ветвей. Даже ночные птицы молчат. Только ритмичный стук пульса в висках.

Я снова и снова вижу их лица… Перекошенные от ужаса.

Останавливаюсь у края тёмной дороги, запуская пальцы в мягкие локоны.

Что произошло?

— Скажи что-нибудь. — Его голос — как агрессивная зимняя ночь. Грубый, нетерпеливый.

Я избегаю его взгляда. Не могу подобрать слов. Кровь. Она брызгала в воздух, как розовая краска.

Как я могла доверять ему настолько? Теперь я несу ответственность за их смерти. За горе их семей.

— Ты убил их?

Я часто моргаю. Мысль вертелась на языке, но это не я задала вопрос.

Рут.

Чуть не забыла, что она всё ещё с нами. Перевожу взгляд на неё, затем на Дессина, который, кажется, тоже удивлён, что она вообще заговорила с ним.

— Нет, — отвечает он. — Скайленна просила меня не делать этого.

Неужели мои слова для него так много значат?

Рут обхватывает себя за плечи, дрожа, пытаясь согреться. Дессин быстро снимает чёрный смокинг и накидывает его ей.

Бросает на меня понимающий взгляд.

— Аурик не будет скучать по нему, да?

— Что ты с ними сделал? — морщусь, представляя, как они корчатся, стонут, скользят в собственных выделениях.

— Дал им корень сатаны. Точно такой же, какой подсыпали тебе… Только с изюминкой.

Корень сатаны. Яд, который они подмешали мне в чай в столовой. Ха!

— Какая изюминка?

Он застёгивает пиджак на Рут, похлопывает её по голове, затем поворачивается ко мне.

— Неужели я должен раскрывать все свои секреты?

— Да, должен, — указываю рукой на дом.

— Красный порошок пипера. Подсыпал в шампанское. При реакции с желудочным соком даёт ярко-красную смесь.

Кровь. Это была не кровь. Он их обманул.

— Так они только думают, что умирают… — говорю я.

Вау, он действительно всё продумал.

— Примерно так же долго, как и ты думала, что умираешь, — добавляет он.

Я смотрю на него — глупо, счастливо.

— Ты… тоже работаешь в «Изумрудном озере»? — робко спрашивает Рут, чувствуя, что напряжение спало.

Дессин усмехается, скрещивая руки на груди.

— Можно сказать и так.

— Он пациент, — закатываю глаза, поправляя её. — Тринадцатая палата в закрытом крыле.

Как и ожидалось, её глаза расширяются, она переводит взгляд между нами. Она слышала о нём — то ли от родителей, то ли из сплетен.

— Но ты не должна говорить о том, что произошло сегодня, — предупреждаю я.

Не потому что кто-то ей поверит. Остальные конформисты и слова не проронят.

Рут фыркает, кутаясь в пиджак.

— Зачем он всё это устроил?

— Они не сделали моё пребывание в лечебнице приятным. Травили меня, заставляли проходить лечение в жестяном гробу. Дессин просто убедился, что они оставят меня в покое.

Пожимаю плечами. Надеюсь, это её не отпугнёт.

Она замирает, глядя на дом и индиговое небо, усеянное фиолетовыми облаками. Затем тихо смеётся, будто кто-то рассказал ей шутку.

— Думаю, это сработало. — Она поворачивается к нам с робкой улыбкой. — Он сыграл убедительно. Браво, сэр.

Дессин склоняет голову.

А я хочу обнять его. Сказать спасибо. Сказать, что не выдержала бы ещё недели такого обращения.

Но это была бы ложь.

Я осталась бы. Терпела. Принимала бы ещё яд.

Я сказала Иуде правду.

Я не оставлю его.

— Насчёт того, что сказал Эш… — осторожно начинаю я.

— Что насчёт этого? — он медленно моргает.

— Ну… что ты думаешь о его словах?

Эээ, как это спросить? Он чуть не вышел из себя, когда Эш сказал это.

Он сказал, что ты влюблён в меня.

Дессин отводит взгляд, будто вспоминая слова Эша, затем его тёмные глаза возвращаются к моим. Они поглощают меня целиком, передавая безмолвное послание, которое я не могу расшифровать.

Но этот взгляд — чистое пламя и необузданный голод.

Дрожь возбуждения пробегает по позвоночнику, сердце колотится о рёбра.

— Я не хочу идти домой сегодня, — прерывает Рут, возвращаясь в наш круг. Заклинание разрушено. — Я не смогу врать родителям. Они поймут, что что-то случилось.

Я не колеблюсь.

— Ты пойдёшь ко мне. — Обхватываю её руку и притягиваю к себе. — Это меньшее, что я могу сделать.

Дессин идёт с нами минут двадцать, завершая вечер у моего порога, заявив, что не вернёт смокинг Аурику. Добавляет, что его мышцы растянули ткань, и теперь она никогда не сядет на его трупоподобное тело.

И когда он растворяется в ночи, одиноко возвращаясь в свою клетку, мне хочется побежать за ним. Обвить его шею руками и поблагодарить за ту искру жизни, что он вернул в моё тело.

Я тихо закрываю дверь, стараясь не разбудить Аурика, если он уже спит. Мы так и не поговорили о том вечере, когда здесь был Мастен — как он дёрнул меня за волосы, унижал, будто пойманную вора с рукой в сейфе.

В тот вечер в его ледяных глазах был странный блеск — он видел мой страх, но в его выражении была лишь лёгкая настороженность.

Я больше доверяю убийце-пациенту, чем мужчине, с которым живу.

— Сюда, — шепчу Рут.

Но она не слышит.

Не с её открытым ртом и детским восторгом в глазах, пока она крутится, разглядывая особняк. Свет приглушён, лишь мерцание десятков свечей в хрустальных люстрах и камине.

Я смеюсь, когда она делает вид, что вытирает слюну с подбородка.

— Не могу поверить, что ты здесь живёшь, — шепчет она в ответ.

— Никогда не догадаешься, учитывая, как редко она здесь бывает.

Этот голос, раздражённый, заставляет мои мышцы напрячься.

Он не спит.

Рут замирает у двери.

Мне бы последовать её примеру, но если сегодняшний вечер и научил меня чему-то — так это никогда не показывать страх. Иначе они будут ходить по тебе, как по грязному коврику.

— Ты не против, если моя новая подруга, Рут, останется на ночь? — иду к нему, пока он сидит, ссутулившись, у потухающего огня, с бутылкой в одной руке и кожаным дневником в другой. — Или это против домашних правил? — бросаю вызов.

Он поднимает голову, лишь чтобы разглядеть меня получше.

— Где ты была весь вечер?

О, как же я надеялась, что ты спросишь.

— Ужин у конформистки. Кажется, ты знаком с Меридей, да?

Как и ожидалось, он выпрямляется, широко раскрыв глаза, будто это его поймали с рукой в сейфе.

Её имя. Оно протрезвляет его, подтверждая всё, что она говорила.

Он был с ней до меня.

— Мы начинаем наш девичий ритуал. Пожалуйста, не мешай нам.

Хватаю влажную ладонь Рут и мчусь вверх по лестнице, будто он может погнаться за нами. Но он остаётся на месте, возможно, придумывая оправдания своим связям с той, кто терроризирует меня.

Мы заходим в спальню, я закрываю дверь. Рут тут же начинает наслаждаться роскошью комнаты. Подпрыгивает пару раз и плюхается на огромную кровать, утопая в мягкости. Перекатывается на спину, улыбаясь с закрытыми глазами.

— Вау, — медленно говорит она, с восхищением. — Это прекрасно.

Я киваю.

Так и есть.

Но мне никогда не нужно было столько. Я счастлива под деревьями, когда ветер играет листьями, создавая симфонию.

Захожу в ванную, внезапно благодарная за две медные ванны. Зажигаю три свечи с ароматом ванили и сахара, раскладываю всё необходимое по банкам на золотой столешнице.

Достаю из холодильника под раковиной два кувшина молока, затем аккуратно отмеряю четыре ложки мёда, два пузырька лавандового масла, две чаши свежих лепестков роз и соли Эпсома.

Для ухода за волосами и кожей раскладываю масла и кремы в стеклянных мисочках.

— Я заглянула в твой гардероб, и моя душа покинула тело. Теперь она будет жить среди твоих прекрасных платьев, если вдруг понадобится, — вздыхает Рут, садясь на край ванны.

Я улыбаюсь.

— Можешь брать их когда угодно. Я в основном ношу форму «Изумрудного озера».

— Прости, но если бы я жила здесь, я бы меняла платья каждый час.

Она рассеянно проводит рукой по горячей воде, представляя мою роскошную жизнь.

— Рут… — встаю перед её ванной, выливаю молоко в воду, заворожённая тем, как оно растворяется, превращаясь в белые облака. — Я хочу извиниться за то, что ты увидела сегодня. Я должна была остановить…

— На собеседовании меня заставили смотреть, как Меридей пытается утопить девушку. Они смеялись над тем, как её тело билось в конвульсиях, как синели губы. — Она мешает воду рукой, растворяя мёд. — Когда я пришла домой, я рыдала перед отцом. Умоляла не заставлять меня возвращаться. Но они не поверили мне. Или не захотели верить. — Она улыбается, её щёки розовеют, веснушки на носу и скулах будто сближаются. — Когда я пришла на ужин, я думала, что буду одна. Что мне придётся терпеть их жестокость и улыбаться. Но… ты дала отпор. Я горжусь, что ты будешь моей единственной подругой там, — говорит она.

Ты её прислала, да, Скарлетт?

Кожа нагревается от пара и радости от того, что у меня появилась настоящая подруга.

— И ты будешь моей единственной подругой там.

По крайней мере, единственной, кто не пациент.

Рут помогает мне высыпать лепестки, масла и соль в ванны. Мы отворачиваемся, пока раздеваемся, затем погружаемся в горячую, цветочную воду.

Мы болтаем обо всём, пока отмокаем и наносим на волосы маски. Я рассказываю о Чекиссе и Найлзе — об их трудностях и о том, почему они для меня особенные.

Делимся ужасами, которые видели, и процедурами, от которых перехватывало дыхание.

И впервые позволяю себе заговорить о Скарлетт — о том, как она хотела изменить всё в лечебнице, как я обещала сделать всё возможное.

Но моя первая ложь Рут — когда она спрашивает, как умерла Скарлетт, и я просто говорю, что это был несчастный случай.

Что был пожар.

Что я не смогла её спать.

О, как эта ложь ломает мои кости, заставляя корчиться.

Это не был несчастный случай.

Я убила свою сестру.

Но Рут добрая, безопасная, милая. Как я могу сказать ей, что я хуже любого пациента, которого она увидит?

У меня есть тайна, которая сгниёт меня изнутри.

Но затем она хочет поговорить о Дессине, и я загораюсь, как факел в полночь.

— В нём есть что-то интересное. Он напомнил мне рыцарей из сказок, которые мама читала мне перед сном.

— Он гений. Думаю, это всегда будет меня очаровывать. Но да — он выглядит, как принц и воин в одном теле.

Рут хихикает, плескаясь в воде.

— Да! Я не могла вымолвить ни слова, когда он смотрел мне в глаза.

Подожди, пока этот взгляд заставит тебя спотыкаться, заикаться и падать.

Его глаза — благословение для этого мира. Мои любимые.

— Но он опасен. И манипулятор. Я не могу понять, действительно ли он мой друг или использует меня для чего-то большего.

Эта мысль всё ещё беспокоит меня.

Что, если это всё — огромная манипуляция?

Я его пешка, которую он использует, чтобы убрать королеву.

— Нет, — качает головой Рут. — Не с тем взглядом, каким он смотрел на тебя. Разве ты не видела восход солнца в его глазах? Мужчина не может подделать это.

От этой мысли по жилам пробегают электрические разряды.

Как он смотрит на меня?

Его взгляды интенсивны, да, но он на всех так смотрит.

Почему в его глазах должен быть восход, когда он смотрит на меня?

Рут окунает голову под воду, смывая слои масок. Я делаю то же самое, чувствуя, как крем растворяется вокруг моего тела.

Мы одновременно выныриваем, вытирая глаза.

— Я проголодалась, — шепчет она, будто это преступление.

Я смотрю на неё, и мой живот урчит в подтверждение.

— Я тоже. Хочешь пробраться за едой и не спать всю ночь?

Её лицо озаряется, и мы выскакиваем из ванн, вытираемся, наносим кремы и снова вытираемся.

Мы пробираемся на первый этаж, собирая печенье, замороженный крем, хлеб, выпечку и вино — сладкое, розовое, которое Аурик никогда не разрешал мне из-за сахара.

Крадёмся вдоль стен, избегая скрипучих половиц.

Всю ночь мы сидим на полу у моей кровати, с открытым окном и камином. Набиваем рты сладостями и мясом, смеёмся над её историями из детства, когда она убегала от родителей.

Она рассказывает мне о парнях, которых целовала — все они одинаковые: долговязые, бледные и без чувства юмора.

И в эту ночь мы сближаемся, как капли дождя, сливающиеся с почвой.

Рут становится моей подругой, а я — её.

И мы придумываем новое обращение друг к другу.

Родственная сестра.