Дана Сапиева

Тусклый свет давит на меня. А яркое освещение от экрана его телефона выхватывает из мрака углы кабины, наши тени, цифры на табло: «4». Мы застряли между четвёртым и пятым этажом. Где-то там, внизу, жизнь продолжается: кто-то спешит на свидание, кто-то открывает бутылку шампанского, кто-то смеётся и отдыхает. А мы… мы здесь. В этой грёбанной ловушке. И мне хочется винить его в этом снова и снова… Я убеждена, что во всех грехах человечества виноват именно он. И в том, что с нами случилось тоже… Ещё и фригидной меня обозвал. Урод.

— Два часа, — повторяю я, словно пытаясь уложить это в голове. — Целых два часа.

Демьян не отвечает. Он сидит на полу у стены, телефон лежит на колене, освещая его лицо неровным голубоватым светом. Его профиль — резкие линии, тень от ресниц на скуле, выглядит почти пугающим… И незнакомым.

— Может, попробовать ещё раз вызвать диспетчера? — спрашиваю я, сама не веря в успех.

— Бесполезно, — он качает головой. — Он сказал: авария на линии. Чё их дёргать лишний раз?! Всё, точка.

Я делаю шаг, потом ещё один… В тесной кабине места едва хватает, чтобы развернуться. Хочется двигаться, хоть как-то сбросить напряжение, но некуда.

— Ты всегда такой… спокойный в критических ситуациях? — вырывается у меня с сарказмом.

Он поднимает глаза. В свете экрана они кажутся почти прозрачными.

— А что, по-твоему, я должен делать? Бегать по кругу и кричать, как ты «помогите, умираем»?

— Нет, но…

— Тогда перестань суетиться. Это не помогает.

Я замираю. Внутри меня смесь раздражения и странного облегчения. Он прав. Но признать это вслух — всё равно что сдаться.

— Ладно, — говорю, прислоняясь к противоположной стене. — Допустим, мы застряли. Что дальше?

22:07…

Тишина. Только далёкий гул механизмов где-то за стенами лифта. И наше дыхание — два разных ритма, то сливающихся, то расходящихся.

— Почему ты всё время злишься, а? — вдруг неожиданно спрашивает он.

Вопрос бьёт наотмашь. Я даже не сразу нахожу, что ответить… Вообще не ожидала. Чья бы корова, блин, мычала…

— Я не злюсь.

— Злишься. Всегда. Даже сейчас.

— Потому что ты… — я подбираю слова, чтобы не оскорбить его. Ходят слухи, что этого лучше не делать в замкнутом пространстве, где другой человек может стать либо твоим спасением, либо палачом… Мало ли что у него там в башке, да?! — Потому что ты никогда не говоришь прямо. Ты играешь. В слова, в эмоции, в людей…

Он усмехается.

— А ты никогда не играешь. Ты всегда следуешь правилам, как робот, блин.

— Это называется «ответственность».

— Это называется «ссыкуха».

Я резко поднимаю голову.

— Чего?! Ты охренел?!

— Да так и есть. Ты — ссыкуха. У тебя вечный страх ошибиться. Страх показать слабость. Страх, что кто-то увидит, что ты не идеальна.

Его слова, как удар под дых. Точный, выверенный удар. Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— А ты, значит, лучше? Ты же сам говорил, что нужно играть грязно!

— Говорил. Потому что знаю, что иначе ты меня не услышишь.

— О чём ты?

Он делает паузу. Потом медленно, будто взвешивая каждое слово продолжает:

— О том, что мы оба боремся за одно и то же. Но разными способами. И оба проигрываем. Потому что тупо не можем остановиться…

Я молчу.

Где-то наверху какой-то шум. Лифт дёргается, но не двигается. Свет мигает, на секунду гаснет, потом снова загорается.

— Если ты думаешь, что я сейчас расплачусь и признаю, что ты прав… — начинаю я дрожащим голосом.

— Я так не думаю, — перебивает он. — Я думаю, что ты устала. Как и я… Устала, — повторяет. — От этой гонки. От этих игр. От того, что мы тратим время на то, чтобы доказать друг другу что-то, чего на самом деле не существует.

— Не существует?

— Нашей вражды. Мы не враги, Дана. Мы просто… Два человека, которые не умеют по-другому… Но я не считаю тебя своим врагом, можешь расслабиться…

— Пфффф… — выдыхаю с пренебрежением.

То же мне…

Я сажусь напротив него, подтянув колени к груди, стараясь, чтобы моя юбка сильно не задиралась и не помялась. Кабина такая маленькая, что наши колени почти соприкасаются.

— Ты когда-нибудь думал, что всё это просто ошибка? — спрашиваю я тихо. — Что мы могли бы не ссориться… Ну хотя бы не начинать гнобить друг друга?

Он смотрит на меня долго, не отводя взгляда.

— Могли бы. Но уже начали. Так что слишком поздно.

— Слишком поздно… М-м-м…

Молчание. Похоже, на мировую он не собирается идти…

Свет снова гаснет. Мы остаёмся в темноте.

— Включи фонарик, а, тут слишком темно, — командую я.

— Батарея садится. Лучше поберечь… И тут не темно…

— Тогда расскажи что-нибудь.

— Что?

— Всё равно что. Просто… говори. Чтобы не было так тихо…

Он вздыхает и усмехается.

— Когда я был маленьким, тоже боялся темноты. Родители смеялись, говорили: «Ты же мужчина». А я всё равно боялся. Прятался под одеяло, включал ночник. Потом понял, что темнота — это просто отсутствие света. Ничего больше.

— И перестал бояться?

— Перестал. Но только когда понял, что страх — это не слабость. Это просто… сигнал.

— Сигнал чего?

— Того, что ты ещё живой.

Я улыбаюсь.

— Глубоко… Просто Зигмунд Фрейд на минималках…

— Спасибо. Могу, умею, практикую… По сути, я тоже иногда могу быть серьёзным… Это не сложно…

— Только иногда?

— Только когда это действительно нужно…

Я чувствую, что нервничаю. И чувствую, что в отсутствии света мне становится ещё больше не по себе… А ещё я голодная, поэтому тянусь в сумочку, начав шуршать там.

— Если ты презики достаешь, то сори, между нами ничего не будет… — ржёт он в истерике.

— Пошёл ты… Кретин… — открываю свой Баунти и начинаю с вожделением его хомячить, слыша напротив его возмущенное:

— Э… А ты поделиться не хочешь, не?

— Нет. Это только моё. С мудаками я никогда не делилась и сейчас не собираюсь!