Глава 3

Площадь Скрала выглядела так, будто по ней прошелся ураган, оставив после себя запах озона и липкий страх. Мы собрались у колодца в центре. Недалеко от нас краем взора я заметил что-то овальное, но когда присмотрелся, сразу отвернулся. Это была голова ребенка. Когда-то здесь била ключом жизнь, а теперь здесь стояли мы. Шестнадцать… мрачных и угрюмых.

Взглянуть на наш отряд было больно. Анри дэ Норский сидел на краю каменного желоба, тупо уставившись в одну точку. Его некогда роскошные волосы, которыми он гордился, теперь белели в сумерках, как покрытая инеем сухая трава. Бестужев пытался оттереть кровь с камзола, но только размазывал её, превратив герб своего рода в бесформенное пятно. Церковники сгрудились вокруг Эвклипа, который всё еще держался за горло, хотя кожа там была гладкой — магия инквизиторов залечила плоть, но не смогла склеить разбитую вдребезги веру. Когда я узнал, как именно его чуть не убили, то меня передернуло. Не хотел бы я оказаться на его месте.

Инквизиторы же… им было просто скучно. Один из них лениво ковырял спичкой в зубах, другой что-то записывал в блокнот. София Линберг, постояв и осмотревшись, подошла к нам.

— Ты, — она указала на ближайшего инквизитора со спичкой в зубах, — проверь склад. Выживших девок я усыпила силой, чтобы не выли и не мешали. Следи, чтобы не захлебнулись слюной, пока не прибудут монахи. Если кто дернется, вколи успокоительное.

— Лейтенант… — Анри поднял голову. Голос его звучал глухо, как из-под земли. — Что дальше? Испытание закончено?

София обернулась. На её лице не было ни капли сочувствия, лишь холодный расчет.

— Для кого-то — да. А для кого-то только началось. Сейчас привал. Утром мы выдвигаемся к портальной зоне.

Она сделала паузу, обводя нас взглядом, словно выбирала скотину на ярмарке.

— Но у вас есть выбор. Те, кто понял, что «героизм» пахнет не розами, а дерьмом, могут остаться здесь. Эвклипа Аварского утром заберет конвой, он возвращается в Гадар. Вы можете поехать с ним. Никаких взысканий, просто… вы признаете, что не тянете на учеников Линберга. Решайте до рассвета. И учтите. Дальше будет только хуже.

В наступившей после её слов тишине послышался глухой ритмичный стук. Земля под ногами задрожала. С южной стороны, разгоняя туман, в деревню входил отряд.

Сначала показались рыцари. Настоящие, в полном боевом облачении, на мощных конях, чье храпение казалось музыкой после мертвой тишины складов. Впереди, верхом на массивном гнедом жеребце, ехал он.

— Дядя Тихон… — выдохнул я, не веря своим глазам.

Илларион Тихон выглядел как скала, о которую разбиваются любые волны. Его доспехи не сверкали пафосом, они были рабочими, в щербинах и пыли дорог. За рыцарями тянулся караван: телеги с монахами в серых рясах и обычные люди — будущие жители этой проклятой деревни. Они ехали сюда жить, пока мы здесь учились умирать.

Мы замерли в недоумении. Никто не потрудился нам объяснить, что Скрал не просто «зачищали», его сразу же заселяли заново.

Тихон осадил коня прямо перед Софией. Его взгляд скользнул по нам, на мгновение задержавшись на мне и Ингрид. Я увидел, как сжались его челюсти под густой бородой.

— Лейтенант Линберг, — Тихон не спешился, голос его рокотал, перекрывая шум каравана. — Вижу, вы закончили основную часть работы.

София скрестила руки на груди. Её губы сжались в узкую линию.

— Илларион, ты здесь что забыл? По протоколу, зачистка — ответственность Инквизиции до официальной передачи сектора. Тебе не кажется, что твое личное присутствие здесь… излишне?

— Я — командир рыцарей тринадцатого сектора, — спокойно возразил Тихон, легко соскакивая с седла. Его сапоги тяжело ударили по брусчатке. — И обеспечение безопасности новых поселенцев — моя прямая работа. К тому же, я обязан проверить состояние складских помещений… если то, что от них осталось, еще можно так назвать.

София закатила глаза, но спорить не стала.

— Все с тобой ясно. Ладно, делай что хочешь, — бросила она и повернулась к инквизитору с блокнотом. — Уведи этих оборванцев. Вон тот дом на окраине, кажется, не сильно пострадал. Пусть располагаются в нём.

Инквизитор кивнул и жестом велел нам следовать за ним. Мы поплелись как тени, чувствуя на себе взгляды рыцарей и поселенцев. Но не успел я сделать и десяти шагов, как тяжелая рука легла мне на плечо.

— Стой, малец, — Тихон подошел к нам.

Он выглядел огромным. От него пахло конем, сталью и чем-то домашним. Он посмотрел на Ингрид, которая замерла рядом, вся избитая и в крови, а потом на меня.

— Живые. И то хлеб, — он коротко кивнул, и в его глазах я увидел не жалость, а суровое одобрение. — Разберусь с бумажками и поселенцами, загляну к вам.

Он снял с седла своего коня увесистую холщовую котомку и всучил её мне прямо в руки.

— На, держи. Дарья передала. Сказала, если я не передам вам нормальной еды, то она со мной год разговаривать не будет. Там пироги с мясом, сыр и ее личный компот. Делите на всех.

Я стоял, обнимая котомку, и чувствовал, как в носу предательски защипало. Ингрид рядом покраснела аки рак, уставившись на свои сапоги. София Линберг, наблюдавшая за этой сценой, демонстративно закатила глаза к небу и, махнув рукой, пошла в сторону ратуши.

Этот простой жест — котомка с едой от женщины, которая ждала нас дома — сделал то, что не смог бы сделать никто другой. Мрачность Скрала вдруг стала чуть менее абсолютной. Даже Бестужев, стоявший неподалеку, не выдержал и скупо улыбнулся.

— Пироги, значит… — пробормотал он. — С мясом?

— Угу, — я шмыгнул носом, покрепче прижимая торбу к себе. — С мясом.

Мы пошли к нашему временному пристанищу, и впервые за этот бесконечный день в нашем отряде не было слышно хруста сломанных костей или криков одержимых, а мрачность окружавшего мира показалась не такой уж и безнадежной. Только тихий шелест шагов и скрип телег селян, въезжающих в деревню, а также надежда, что завтрашнее утро будет хотя бы немного добрее.

Дом на окраине Скрала оказался на удивление крепким. Старая каменная кладка первого этажа и потемневшее от времени дерево второго — типичное жилище зажиточного селянина. Внутри пахло пылью и застоявшимся холодным воздухом. Спешное бегство хозяев читалось в каждой мелочи: перевернутая табуретка в сенях, забытая на столе детская тряпичная кукла, брошенная в спешке недоеденная каша, покрытая слоем серой плесени. Но здесь не было крови. Ни на стенах, ни на полу. После склада это место казалось мне императорским дворцом.

— Располагайтесь, — буркнул инквизитор, тот самый, что не расставался со своим блокнотом. Он окинул нас равнодушным взглядом. — Со двора не выходить. Увижу кого за забором — пеняйте на себя.

Мы замерли посреди просторной горницы. Шестнадцать подростков, которые еще утром считали себя солью земли, теперь выглядели как стая избитых бездомных псов.

— По очереди, — инквизитор кивнул на дверь, ведущую во двор. — Сначала смываете с себя это дерьмо, потом жрете и спать. Во дворе колодец. Рядом баня, печь там не работает, но крыша есть. Таскайте воду, умывайтесь. Ингрид — первая. Шевелись.

Ингрид вздрогнула и молча направилась к выходу. Она шла, странно сутулясь, будто её придавило невидимым грузом. Я проводил её взглядом, чувствуя, как внутри ворочается тяжелый ком. Может я и тугодум, но прекрасно понимал, насколько ей тяжело сейчас. То, что произошло на складе, навсегда останется с нами.

Когда подошла моя очередь, солнце уже начало клониться к горизонту, окрашивая туман Скрала в тревожный оранжевый цвет. Баня встретила запахом старого веника и сырости. Я занес ведро ледяной воды и начал буквально скрести кожу. Кровь суккубы, пот, пыль — всё это стекало серыми ручьями на деревянный пол.

Я тер руки до красноты, но ощущение клинка, входящего в плоть той девушки-заложницы, не смывалось. Перед глазами так и стояло её лицо — испуганное, бледное, и тот миг, когда жизнь в её глазах сменилась пустотой. «Массовка не предусмотрена», — прозвучал в голове издевательский голос Духа.

Сила… Мне понравилась эта сила. Это было пугающе и сладостно — чувствовать, что мир вокруг замедляется, когда ты хозяин каждой секунды. Но цена… Я посмотрел на свои ладони. Мои руки. Но убил не я. Или всё-таки я? Это была моя рука. Мой меч. Грань между мной и «духом» стала опасно тонкой.

Когда я вернулся в дом, там царило тяжелое молчание. Подростки сидели вдоль стен, тени от единственной масляной лампы причудливо плясали на их изнуренных лицах. Бестужев и Анри дэ Норский сидели особняком, стараясь сохранить остатки достоинства, но их пустые взгляды выдавали их с головой.

Я молча подошел к массивному дубовому столу в центре комнаты. Холщовая котомка Тихона казалась сейчас самой ценной вещью во всем мире. Я начал выкладывать содержимое.

Сначала на стол лег увесистый круг сыра, пахнущий луговыми травами. Затем — два огромных каравая свежего хлеба, завернутых в чистое полотно. Но когда я вытащил противень, обернутый в несколько слоев ткани, чтобы сохранить тепло, по комнате поплыл запах. Запах жареного мяса, лука, домашнего теста и специй. Пироги Дарьи.

Я услышал, как кто-то из церковников громко сглотнул. Бестужев дернул носом, его взгляд невольно приклеился к столу. Анри дэ Норский выпрямился, его аристократическая маска на мгновение дала трещину. Гордость — штука хорошая, но когда не ел сутки, а до этого сражался за свою жизнь, желудок становится главным господином.

— Ешьте, — негромко сказал я, достал нож и начал нарезать пироги на равные куски. — На всех хватит. Тут еще компот Дарьи, в бутылях.

Я разложил порции. Первую — Ингрид. Она сидела в углу, закутавшись в найденное на печи одеяло. Когда я протянул ей кусок пирога, она подняла на меня глаза. В них был такой коктейль из страха, благодарности и отвращения, что мне захотелось отвернуться. Её руки, принявшие еду, дрожали так сильно, что кусок едва не упал. Она вцепилась в него и начала жадно, почти по-звериному, есть, не глядя ни на кого.

Затем я положил куски перед Бестужевым и Норским. Они колебались ровно три секунды. Иерархия, «вес рода», право крови — всё это рассыпалось в пыль перед запахом домашней еды. Граф и наследник древнего рода ели с того же стола, что и воришка из трущоб, и ели ту же еду.

— Спасибо, Акиро, — глухо произнес Бестужев, прежде чем отправить в рот очередной кусок. Это было сказано едва слышно, но для него это, должно быть, стоило неимоверных усилий.

Я сам сел на край лавки, взяв горбушку хлеба. Есть не хотелось. Вина за ту девушку сидела в горле комом, мешая глотать. Дух внутри молчал, сыто притихнув после «десерта» в виде силы джинна, но я чувствовал его присутствие. Он был доволен. А я… я чувствовал себя оскверненным.

— Вкусно… — прошептал парень-церковник, запивая пирог компотом. — Словно дома.

Дома. У большинства из них были поместья, слуги, шелковые простыни. У меня комната в доме Тихона и ворчливая Дарья. И сейчас мой «дом» кормил их всех.

Тишина стала другой. Она перестала быть мертвой и гнетущей, в ней появилось что-то живое, человеческое. Стук посуды, тяжелое дыхание, редкие тихие фразы. Мы выжили. Сегодня выжили.

Дверь скрипнула, впуская порцию холодного ночного тумана. На пороге стоял Тихон. Его массивная фигура в проеме загородила свет луны. Он оглядел нас — умытых, жующих, притихших.

— Вижу, Дарья не зря старалась, — его голос, низкий и спокойный, окончательно разогнал остатки кошмара. — Всем приятного аппетита.

Он шагнул внутрь, и дом окончательно перестал быть временным убежищем, превратившись в крепость. Потому что массивная фигура Иллариона Тихона в тяжелых доспехах внушала уверенность и безопасность, и пока он был здесь, казалось, ни один джинн или суккуба не посмеют войти в эти двери.

Когда все поели, а последний из аристократов скрылся на втором этаже, ну а церковники, тихо перешептываясь, ушли в дальнюю комнату искать свободные тюфяки, в горнице повисла тишина. Инквизитор, мельком глянув на нас, вышел на крыльцо. Сквозь щели в дверях донесся резкий запах дешевого табака — он стоял там, подпирая косяк, и его равнодушный силуэт в лунном свете казался вырезанным из жести.

Тихон тяжело опустился на лавку рядом с Ингрид. Дерево под его весом жалобно скрипнуло.

— Подойди, Акиро, — негромко позвал он, кивнув на свободное место напротив. — Рассказывай. Только без прикрас, как есть.

Я сел, чувствуя, как под взглядом Тихона вся моя напускная стойкость начинает крошиться. Рассказал всё. О пустой улице, о разумном одержимом, о том, как тот «играл» с нами, и о складе… Я старался говорить сухо, фактами, но когда дошел до того, как мой Дух убил заложницу, голос предательски дрогнул.

Тихон слушал молча, лишь изредка поглаживая густую бороду. Когда я закончил, он перевел взгляд на Ингрид. Она сидела, не шевелясь, уставившись в пустую кружку, и в тусклом свете лампы её лицо казалось высеченным из серого камня. Тихон печально качнул головой, будто видел такие взгляды тысячи раз. Это был взгляд человека, который только что понял: мир гораздо грязнее, чем сказки о доблести.

— Тяжело это, — наконец произнес он, и его голос в тишине комнаты прозвучал на удивление мягко. — Но вы живы. В нашем деле это единственный критерий успеха, как бы София ни кривила губы.

Он помолчал, а затем внимательно посмотрел мне прямо в глаза.

— Что скажешь, малец? Теперь, когда ты увидел изнанку… Останешься? Или утром сядешь в повозку к монахам?

Я невольно хмыкнул, и в этом звуке было больше горечи, чем иронии.

— А у меня есть выбор? С Эдвином Линбергом у меня есть шанс стать намного сильнее. А без него?

Тихон мрачно свел брови. Он знал ответ, но видимо хотел услышать его от меня.

— Дядя Тихон… — я замялся, но любопытство, взращенное годами выживания, взяло верх. — А можно вопрос?

— Спрашивай, — оживился он, словно рад был сменить тему.

— Зачем всё это? Деревня еще кровью пахнет, а вы уже караван привели. Люди… они ведь видели те же трупы, кровь и части тел, что и мы. Зачем им это? Зачем городу восстанавливать деревни там, где нечисть может вырезать всех за одну ночь?

Тихон вздохнул, подперев голову рукой.

— Понимаешь, Акиро… Демоны — они ведь тоже существа расчетливые. Нападать на деревню в двадцать дворов им, по большому счету, без надобности. Слишком много мороки ради малого куша. Они ждут. Ждут, пока люди расслабятся, пока обживутся, пока… — он запнулся, подбирая слово, — наплодятся. Некоторые деревни живут по сто лет без единой атаки. Для обычного человека это целая эпоха. Сменится три поколения, вырастут дети, внуки, и страшилки о демонах станут просто сказками для непослушных малышей.

Я вспомнил свою жизнь в трущобах Гадара. Грязь, вечный голод, драки за обноски и холодные ночи под перевернутыми корытами. И уверенность, что нечисть где-то далеко, а не здесь и рядом.

— Да, но откуда столько желающих? Где вы набрали столько народу? — все же удивился я вслух.

— А народ… — продолжал Тихон. — Народ мы набираем в самых бедных кварталах. Там, где ты вырос, например. И знаешь что? Желающих всегда в три раза больше, чем мест в караване. Ибо для них лучше прожить тридцать лет в сытости, в своем доме, на свежем воздухе, имея свою землю и скотину, чем медленно дохнуть в сточных канавах города, борясь за выживание с такими же бедолагами. В городе человек — мусор. Здесь, в деревне, он хозяин. Риск? Да. Но в трущобах риск сдохнуть от болезни или ножа соседа гораздо выше.

Я представил себя прошлого в этой деревни. Свой дом, тепло, всегда есть еда. Да. Пожалуй, дядька прав. Для всех моих бывших «знакомых» из прошлого такая жизнь — недостижимая мечта, ради которой можно рискнуть и головой.

— К тому же, — добавил Тихон, — первые десять лет здесь будет стоять отряд монахов. Они и подлечат, и защитят, и если что — сигнальный огонь зажгут для рыцарей. Обычно этого хватает, чтобы мелкая нечисть обходила деревню стороной. Демонам невыгодно воевать с подготовленными бойцами за десяток крестьян. Им нужна… легкая добыча.

— И всё же, — я не отступал, — кукловод на складе… Он говорил о девушках. О том, что они нужны демонам. Зачем?

Тихон нехотя выпрямился, и я увидел, как на его лице проступила тень чего-то древнего и темного.

— Главная цель демонов — не мясо, Акиро. Им нужны женщины. Люди для них — не только еда, но и ресурс. Чтобы демоническая суть могла укорениться в нашем мире, им нужны носители. Женщины — это лишь сосуд. Демоны используют их, чтобы… плодить полукровок, одержимых, бесов, чертей или просто высасывать жизненную искру в моменты боли и экстаза, как та суккуба, что ты видел. Это самая грязная часть нашей войны. Самая мерзкая.

В этот момент Ингрид, до этого сидевшая неподвижно, вдруг вскинула голову. Её глаза, всё еще красные от пыли и усталости, вспыхнули таким ледяным пламенем, что даже Тихон невольно отодвинулся.

— Значит, мы для них — просто корм и сосуды? — голос её был тихим, но в нем слышался лязг стали. — Они ждут, пока мы «наплодимся», чтобы прийти и забрать нас на свои «склады»?

Она с силой сжала кулаки, и я увидел, как на столешнице проступили мелкие трещины.

— Я буду уничтожать их, — произнесла она, глядя в пустоту перед собой. — Каждого беса, каждого оборотня, каждого, кто посмеет считать человека своей добычей. Я выжгу эту скверну везде, где найду. Слышишь, Акиро? Везде.

Тихон посмотрел на неё с сочувствием, в котором читалось горькое узнавание.

— Это хороший гнев, девочка, — сказал он. — Но не дай ему выжечь тебя изнутри раньше, чем ты доберешься до настоящего врага.

Я смотрел на них двоих: на старого рыцаря, который принял этот мир таким, какой он есть, и на молодую аристократку, которая только что объявила нечисти личную месть. А внутри меня молчал мой Дух, и я готов был поспорить, что он сейчас ехидно ухмылялся. Ведь для него вся эта философия была лишь «массовкой», мешающей наслаждаться спектаклем.

— Ладно, — Тихон поднялся, его доспехи негромко звякнули. — Хватит на сегодня мрака. Завтра у вас следующая деревня. София будет злой, а нечисть — голодной. Ложитесь спать. Отдых телу — успех делу!

Он потрепал меня по плечу и вышел, оставив нас вдвоем с Ингрид. Мы молча сидели, а за окном Скрал оживал, несмотря на позднее время, слышались голоса новых жителей, ржание коней и стук топоров. Жизнь возвращалась в деревню, уверенная, что впереди у неё долгие сто лет тишины.