Мы пробыли пятьдесят дней на Лобноре среди добрых, приветливых туземцев, отлично подкрепили свои силы для дальнейшего пути. Теперь открывался третий период нашего странствования — движение по Восточному Туркестану до самого конца экспедиции.

20 марта 1885 года мы двинулись с Лобнора. Наш путь лежал к селению Чахарлык, до которого от озера приблизительно 100 километров. Мы прошли это расстояние в три с небольшим дня.

От Чахарлыка дошли до урочища Вашшари. Вслед за ним перед нами явились сыпучие пески. Они до сих пор тянулись по левому берегу реки Черчен, а теперь перешли и на правую сторону и залегли здесь до Алтын-Тага. Как и в других частях Центральной Азии, таримские пески насыпаны то удлиненными увалами, или грядами, то невысокими (5–20 метров) холмами (барханами).

Нечего и говорить, что сыпучие пески таримского бассейна представляют, как и везде, страшного врага культуры. Здесь, как и в Западном Туркестане, много местностей, процветавших в древности, теперь уничтожено. Вообще район культурных площадей стесняется все более и более, а область сыпучего песка расширяется. Причина этого рокового для туземцев явления — всеобщее усыхание Средней Азии. Усыхание началось с той геологической эпохи, когда оба здешних бассейна — ханхайский и туранский — были покрыты водами внутреннего азиатского моря; с тех пор усыхание продолжается до наших дней и, возможно, теперь идет в таримском бассейне еще быстрее. Ничтожные атмосферные осадки далеко не уравновешивают здесь сильного испарения из-за высокой температуры и сухих ветров. Еще красноречивее говорят путешественнику о том же уменьшении живительной влаги, о росте мертвящих сил пустыни засыпанные песком некогда цветущие оазисы и города. Еще и теперь жители уцелевших оазисов ежегодно осенью и зимой ходят на пески искать оголенные бурями остатки древних поселений.

14 апреля мы пришли в оазис Черчен. Здесь нет города или вообще места, обнесенного стеной. Глиняные сакли туземцев расположены, как обыкновенно в оазисах, небольшими фермами, неподалеку одна от другой. В промежутках — поля маленькими площадками, отлично обработанными. Все это орошено сетью арыков; они, как и сакли, обсажены деревьями. Кроме того, разведены сады, где растут яблоки, абрикосы, персики, шелковица, груши, виноград и гранаты. Зерновые хлеба родятся хорошо, хотя весенние морозы и бури (они заметают песком поля) вредят немало.

На другой день нашего прихода в Черчен поднялась сильная буря и продолжалась с небольшими перерывами семь дней; особенно напряженна была буря на третий день, когда после отрывистого часового затишья ветер подул со страшной силой в противоположном направлении — с юго-запада. Тучи песка и пыли густо наполнили атмосферу. На восходе солнца она несколько времени была окрашена как бы мутным заревом пожара; затем на целый день наступила полная мгла. Палатки наши едва держались, несмотря на все крепления. Против ветра нельзя было ни двигаться, ни дышать, ни открыть глаза. Пыль и песок засыпали довольно толстым слоем наш бивуак, не исключая и верблюдов. Они лежали целые сутки привязанными на месте.

Рядом с обитаемым ныне Черченским оазисом среди пустыни видны следы древней культурной площади. Здесь встречаются остатки башен, саклей и места прежних арыков.

По туземному преданию, здесь разновременно существовало два города. Один из них был разорен полчищами Чингисхана в XIII веке, а другой — в VIII веке нашей эры, когда арабы силою вводили магометанство в Восточном Туркестане.

Нынешние жители Черчена производят иногда раскопки на месте разрушенных городов, но чаще ходят туда после сильной бури, выдувающей местами песок на значительную глубину.

Случается находить медные и золотые монеты, серебряные слитки, золотые украшения одежды, драгоценные камни, кузнечный шлак, медную посуду и, что замечательно, битое стекло в самом древнем городе; в более же новом черченцы добывают для своих надобностей жженый кирпич.

При раскопках встречаются склепы и отдельные деревянные гробы. В тех и других трупы обыкновенно сохранились очень хорошо, конечно благодаря чрезвычайной сухости почвы и воздуха. Мужчины весьма большого роста и с длинными волосами, женщины же с одной или с двумя косами. Однажды открыт был склеп с двенадцатью мужскими трупами в сидячем положении. В другой раз найдена была в гробу молодая девушка. У ней глаза были закрыты золотыми кружками, а голова связана от подбородка через темя золотой пластинкой.

Даже дерево гробов так хорошо сохранилось, что черченцы употребляют его на кое-какие поделки.

Из Черчена мы двинулись в оазис Ния. На значительном протяжении наш путь лежал у хребта, который принадлежит Западному Куэнь-Луню и составляет непосредственное продолжение гигантских хребтов главного кряжа этой системы. Пользуясь правом первого исследователя, я назвал вновь открытую цепь гор Русским хребтом.

Оазис Ния расположен по обе стороны реки того же имени, километрах в 50 по выходе ее из хребта Русского. За исключением лета, Ниядарья бедна водой. Жители главным образом пользовались водой из колодцев; они здесь выкопаны почти при каждой сакле. Кроме того, во многих садах имеются небольшие пруды (бостаны); как и в других оазисах, главное занятие жителей Нии — земледелие. Сорта хлеба и других посевов те же, что и в Черчене. Прибавился здесь только рис; в садах те же фрукты.

В оазисе Ния мы провели целую неделю. Стоянка была отличная, возле одной из запруд на Ниядарье. Здесь мы купались и ловили рыбу; корм для караванных животных был в изобилии, продовольствовались мы отлично; мальчишки постоянно таскали на продажу ягоды шелковицы — белые и черные. Сначала они нам не нравились, но потом мы вошли во вкус и объедались этими ягодами.

Ния начинает собою на юго-востоке таримского бассейна длинный ряд таких же оазисов, которые с большими или меньшими промежутками тянутся вдоль подошвы Куэнь-Луня, Памира и Тянь-Шаня. Все они лежат на окраине Таримской котловины, там, где протекающая с гор вода доставляет необходимую влагу для орошения очень плодородной лёссовой почвы. Поэтому величина каждого оазиса зависит прежде всего от местного количества воды. На главных реках Восточного Туркестана расположены и наиболее обширные оазисы; на малых речках или ручьях лежат оазисы поменьше.

Общий вид и характер всех оазисов одинаковый; главное занятие жителей — земледелие и садоводство. Благодаря обилию рабочих рук, теплому климату и необыкновенному плодородию лёссовой почвы при достаточном ее орошении обработка земли достигла здесь еще в глубокой древности высокой степени совершенства. Нужда заставила туземцев до крайности изощряться в проведении оросительных канав (арыков). Они, разветвляясь, словно вены и артерии в животном организме, оплодотворяют каждый клочок обрабатываемой земли. Непривычному глазу удивительно, как перекрещиваются и распределяются эти арыки по оазису. Они то текут рядом, только на разной высоте, то пробегают по деревянным желобкам один над другим, то, наконец, струятся по тем же желобам через плоские крыши саклей.

Всюду вода приносит жизнь — она не только поит почву, но и оплодотворяет ее лёссовым илом. Главные арыки, от которых отделяются меньшие, нередко проводятся в оазис издалека, за много километров от реки. Река если потом и течет по оазису, то уже на гораздо низшем уровне, чем поля и сады, которые орошает ее вода.

Самая обработка полей, не говоря про сады и огороды, удивительная: земля разрыхлена так, что в ней нет ни малейшего комочка, притом все поле разделено на небольшие грядки. На них сеется зерно, а бороздки наполняются водой. Когда напустить эту воду, когда запереть ее — зависит от усмотрения хозяина, который до тонкости знает свое дело. Поля, обыкновенно небольшие, нередко расположены террасами — одно над другим — для удобства поливки.

В каждую саклю, в каждый садик и огород, мало того, к каждому большому дереву, если только оно стоит в стороне, — всюду проведены арыки, то запирающиеся, то отворяющиеся для воды, смотря по надобности. Берега арыков обыкновенно обсажены тополями, ивою, джидой и шелковицей; эти деревья доставляют тень и служат для топлива. Обращаются с ними ласковым, если так можно выразиться, образом; зато деревья растут быстро и вольно: в течение семи-восьми лет тополь дает строевое бревно, а через тридцать — тридцать пять лет достигает двух обхватов в толщину при вышине около 30 метров. Иву и тополь срубают метра на четыре от земли и самый сруб замазывают глиной, чтобы предотвратить высыхание. Такой ствол скоро пускает новые побеги. Они быстро разрастаются густой красивой шапкой, особенно у ивы. Одни только засохшие деревья срубают под корень.

В большинстве оазисов бедность и нужда царят на каждом шагу. Главная причина — теснота вследствие многолюдства; здесь на семью в пять-шесть душ едва ли придется полтора-два гектара земли. Обыкновенно земельный надел еще меньше.

Мы видали, как хозяева задолго до жатвы собирают на своих крошечных полях более зрелые колосья ячменя. Собирают их горсть или две и несут на продовольствие семье. Часто можно видеть привязанными под шелковичными деревьями ослов или коз. Они целый день подбирают изредка падающие на землю ягоды. Сплошь и рядом встречаются даже наарканенные на самой малой площадке чуть заметного корма ослы и одиночные бараны. Нередко туземец держит в руках аркан и целый день переводит свое животное с места на место. Иногда встречается хозяин, который сбивает палкой листья с ивы, переходя от одного дерева к другим, а сзади следуют несколько его баранов и осел, поедая эти листья.

От Нии до Керии 98 километров. Дорога по-прежнему вьючная; хотя с трудом, пожалуй, можно проехать здесь и на двухколесной арбе. Мы сделали несколько переходов и добрались до деревни Ясулгун. Здесь пробыли несколько дней, ожидая прибытия из Черчена оставленного больным переводчика Абдула; без него трудно было бы обойтись в Керии.

Ясулгун — отрадный уголок среди дикой пустыни. Здесь всего восемь дворов, скученных возле довольно большого и глубокого пруда. Он обсажен ивами и несколькими тополями; вода в этот пруд напускается в то время, когда приходит сюда из гор по сухому руслу.