В 12 километрах выше станицы Буссе Уссури принимает слева реку Сунгачи, неширокое устье которой трудно даже и заметить в густых зарослях берегового ивняка. Между тем эта река, составляющая сток озера Ханка, приносит значительную массу вод, а по оригинальному характеру своего течения заслуживает особенного внимания и любопытства. Действительно, едва ли можно найти другую реку, которая так прихотливо изломала бы свое русло и образовала столько частых и крутых извилин, как Сунгачи.

По прямому направлению от ее истока до устья только 95 километров, но по самой реке это протяжение увеличивается почти втрое и составляет около 270 километров. Во многих местах Сунгачи поворачивает не только под прямым, но даже под острым углом к своему прежнему направлению, и часто, проехав 3–4 километра, случается вновь подъезжать метров на 20 к тому же месту, откуда началась извилина. Наши солдаты довольно метко прозвали эти излучины «восьмерками». И в самом деле, если взять сряду две большие извилины, то в общем своем очертании они будут сильно походить на цифру 8.

Такая извилистость при незначительной ширине реки (от 40 до 50 метров на всем течении) крайне затрудняет плавание даже небольших пароходов. Они при крутых поворотах часто выскакивают носом на берег или задевают за него своими колесами.

К счастью, на всем протяжении Сунгачи имеет большую глубину — 5–10, даже в иных местах до 20 метров. Глубина начинается у самого берега, так что река течет в глубокой промоине. Скорость течения при самом истоке из озера Ханка довольно велика, но в средних и нижних частях Сунгачи струится медленно.

Местность, орошаемая рекой Сунгачи, представляет равнину. В нижнем течении реки равнина имеет более возвышенное положение и во многих местах покрыта лиственными лесами. Лесные луга замечательны разнообразием травянистой флоры. Вообще в нижнем течении Сунгачи можно найти места, удобные для поселений. Но по мере того как поднимаешься вверх по реке, окрестные равнины мало-помалу переходят в болотистые низменности. Здесь нет ни одного клочка земли, удобного для заселения. Даже в сухую пору года сунгачинские низменности по большей части совершенно непроходимы, а во время дождей они бывают сплошь покрыты водой.

Совершенное безлюдье характеризует эти непригодные для человека равнины. Населения нет на Сунгачи. Только четыре наших пограничных поста, на которых живет по нескольку казаков, стоят одиноко на расстоянии 20–30 километров один от другого.

Но зато если взор путешественника томится однообразием и местности и флоры сунгачинских равнин, то он бывает с избытком вознагражден появлением великолепного цветка нелюмбии, который местами во множестве растет по береговым озерам и заливам Сунгачи. Это водное растение, близкий родственник гвианской царственной виктории, разве только ей и уступает по своей красоте.

Чýдно впечатление, производимое, в особенности в первый раз, озером, сплошь покрытым этими цветами. Огромные (больше 70 сантиметров в диаметре) круглые кожистые листья, немного приподнятые над водой, совершенно закрывают озеро своей яркой зеленью, а над ними высятся на толстых стеблях целые сотни розовых цветов, из которых иные имеют 25 сантиметров в диаметре своих развернутых лепестков. Такой огромной величины достигает здесь цветок этого растения, родина которого далекие теплые страны: Япония, Южный Китай и Бенгалия. Как странная аномалия, оно заходит на север даже до устья Уссури, хотя попадается там гораздо реже, чем в бассейне озера Ханка.

Быстрая и удобная езда на пароходе после утомительного плавания в лодке казалась необыкновенно приятной, тем более что дожди наконец кончились, наступила хорошая погода и солнце ярко светило с безоблачного неба. Плавание по узкой, крайне извилистой реке, текущей среди пустынных равнин, имело особенный, оригинальный и привлекательный характер, которого, конечно, нельзя уже нигде найти в Европе.

Все пернатое население реки, по-видимому, нисколько не боялось шума парохода, а только удивлялось, откуда могло появиться такое невиданное чудовище. Многочисленные утки и цапли вылетали чуть не из-под самых колес; бакланы, эти осторожные птицы, подпускали к себе шагов на пятьдесят и уже тогда тяжело поднимались с воды. Даже белые китайские журавли, изредка ходившие парами по окрестным болотам, несмотря на всю пугливость, только пристально смотрели на пароход, испускали несколько раз свой громкий крик, но не улетали прочь.

Раза два-три случалось увидать дикую козу возле самого берега, куда она приходила напиться речной воды или, возможно, полежать в прохладной тени густого тальника, которым обросли все берега Сунгачи. Увидав пароход, пугливое животное не знало, что делать от удивления и испуга, и стояло неподвижно как вкопанное; только через несколько минут, когда первый страх проходил, оно пускалось быстро скакать по высокой траве. Однажды шагах в двухстах показался даже медведь; поднявшись из травы на задние лапы, он смотрел на нарушителя спокойствия в его владениях.

Через два с половиной дня по выходе из станицы Буссе мы прибыли к истоку Сунгачи, и перед нами открылась обширная водная гладь озера Ханка. Озеро находилось в сильном волнении, поэтому следовало выждать, пока утихнет ветер и можно будет пуститься по широкому водному бассейну на нашем маленьком пароходе.

Вид озера Ханка не имеет ничего привлекательного. Огромная площадь мутной воды, низкие болотистые или песчаные берега и далекие горы, синеющие на противоположной стороне, — вот все, что с первого раза представляется тому, кто видит это озеро от истока Сунгачи.

По своей форме озеро Ханка представляет эллипс, расширенный на севере, суженный к югу. Наибольшая длина его с севера к югу около 100, а ширина с востока к западу — от 40 до 80 километров. Несмотря на такую величину, озеро чрезвычайно мелко, и хотя подробных промеров еще не было сделано, но наибольшая глубина, здесь до сих пор найденная, равняется только 10 метрам, и то около середины озера. Такая малая глубина при сильной бурливости служит большим препятствием к развитию судоходства на озере Ханка.

На северной стороне большого озера Ханка лежит малое озеро, которое отделяется от большого лесистой релкой шириной от 200 метров до полкилометра или немного более.

Вероятно, это озеро составляло некогда часть большого, но господствующие юго-западные ветры образовали мало-помалу наносы, которые составили перешеек, отделивший собою эту часть озера. Местные китайцы говорят слышанное от своих стариков, что на их памяти Малое Ханка было отделено от Большого только рядом островов, которые, увеличиваясь все более и более от наносов, наконец образовали перешеек.

Однако по временам и теперь еще возобновляется сообщение между большим и малым озерами. Сильные дожди, шедшие в июле 1866 года, до того переполнили Малое Ханка, что оно сделало в перешейке прорыв; через него излишняя вода вылилась в большое озеро.

Весь южный и восточный берег большого озера состоит из сплошных болот. На северной стороне они огибают Малое Ханка и, продолжаясь по его западную сторону, переходят в холмистую степь. По болотистым низинам тянутся узкие и невысокие, но иногда очень длинные релки, известные у местных жителей под названием увалов. Судя по направлению увалов, их незначительной ширине и высоте, а также по песчаному наносному грунту, из которого они состоят, можно с достоверностью полагать, что увалы были некогда берегами озера; оно занимало в то время все нынешние сунгачинские равнины и, возможно, простиралось до самой Уссури.

Неглубокие, мутные и сильно нагреваемые воды озера, у которого дно песчано-илистое, а берега или болотистые, или песчаные, представляют выгодные условия для жизни рыбы, особенно для развития икры, какие трудно найти где-либо в другом озере.

Для метания икры ежегодно приходят сюда с Уссури огромные массы рыбы, особенно белой и осетров. Самый сильный ход бывает с начала мая, когда озеро уже совершенно очистится от льда. Вся рыба должна проходить через единственный путь, неширокую Сунгачи; эта река в течение всего лета, особенно в мае, в буквальном смысле кишит рыбой.

Обилие рыбы до того велико, что ее очень часто убивают колеса пароходов. Мало того, выпрыгивающая из воды рыба часто сама заскакивает в лодки и даже иногда на палубу пароходов. Я сам был свидетелем подобного случая и могу, сверх того, представить свидетельство лиц весьма почтенных, как однажды на истоке Сунгачи сазан в 7 килограммов весом вскочил на палубу парохода, прямо под стол, где пассажиры пили вечерний чай. Некоторые рыбы достигают здесь громадных размеров. Правда, осетры попадаются большей частью около 16 килограммов весом, редко в 30 и еще реже в 50–60 килограммов, зато калуга достигает 500 килограммов при длине более 4 метров, а местные китайцы старожилы говорят, что попадаются даже экземпляры и в 800 килограммов. Странно, каким образом такая громадная рыба может привольно жить в таком неглубоком озере.

Однако это баснословное обилие рыбы, это естественное богатство приносит очень малую пользу местному населению. Рыбный промысел существует здесь в самых ничтожных размерах. У крестьян есть невод, которым ловят преимущественно мелкую рыбу, но для ловли больших рыб, осетров и калуг, употребляют железные крючья, которые опускают в воду без всякой приманки.

В озере водится также много черепах, достигающих значительной величины.

До прихода русских озеро было чрезвычайно мало населено по берегам, зато с водворением русских западные берега озера Ханка начали оживляться. В настоящее время там расположились уже три наших деревни — Турий Рог, или Воронежское, Троицкое и Астраханская.

Крестьяне пришли на Амур в 1860 году из губерний Воронежской, Тамбовской и Астраханской и были первоначально поселены на левом его берегу, километрах в 20 ниже устья Уссури. Когда это место оказалось негодным (его заливает водой), тогда через год их перевели на правую сторону Амура; но когда и здесь разлив реки затопил все пашни, в 1862 году этих крестьян поселили на северо-западном берегу озера.

Местность, где расположена лучшая деревня, Турий Рог, образует холмистую степь с суглинистой и черноземной почвой, покрытой невысокой, но чрезвычайно разнообразной травой.

Благодаря такой удобной местности крестьяне уже распахали достаточное количество земли, на ней засевают различные хлеба и получают хороший урожай, так что имеют возможность даже продавать ежегодно небольшой излишек. В самой деревне находятся обширные огороды, а на полях устроены бахчи, где сеются арбузы и дыни. Скотоводство развивается также довольно обширно благодаря степной местности, где на каждом шагу представляется превосходное пастбище.

Быт крестьян здесь, на далекой чужбине, тот же самый, как и в России, откуда переселенцы принесли с собою все родимые привычки, поверья и приметы. Что касается воспоминаний о родине, то теперь крестьяне уже нисколько о ней не тоскуют.

— Что там? Земли мало, теснота, а здесь, видишь, какой простор: живи, где хочешь, паши, где знаешь, лесу тоже вдоволь, рыбы и всякого зверя множество. Чего же еще надо? Пообживемся, поправимся, всего будет вдоволь, так мы и здесь Россию сделаем.

Весь август провел я на берегах озера Ханка, занимаясь переписью крестьян и различными исследованиями.

Несмотря на довольно позднее время года, я нашел в течение этого месяца сто тридцать видов цветущих растений. В то же время и охотничьи экскурсии представляли очень много нового и интересного.

В особенности памятны мне охотничьи экскурсии в пустынные, никем не посещаемые местности на север от устья реки Сиянхэ.

Несколько раз проводил я здесь по целым часам в засадках на песчаных косах, выдающихся среди болотистых берегов, и видел лицом к лицу свободную жизнь пернатых обитателей.

Спугнутые моим приходом различные кулики и утки снова возвращались на прежние места и беззаботно бегали по песку или купались в воде на расстоянии каких-нибудь десяти шагов от засадки, вовсе не подозревая моего присутствия. Появившаяся откуда-то тяжеловесная скопа целых полчаса занималась ловлей рыбы, бросаясь на нее, как камень, сверху, так что от удара об воду брызги летели фонтаном, и все-таки, ничем не поживившись, с досадой улетела прочь.

Сокол сапсан, мелькнув как молния из-за тростника, схватил глупую беззаботную ржанку и быстро помчался к берегу пожирать свою добычу. Из волн озера поднялась черепаха, осторожно оглянулась, медленно проползла несколько шагов по песку и улеглась на нем.

Тут же неподалеку несколько ворон пожирали только что выброшенную на берег мертвую рыбу и, по обыкновению, затевали драку за каждый кусок. Этот пир не укрылся от зорких глаз орлана-белохвоста. Он парил в вышине и по праву сильного вздумал отнять у ворон их вкусную добычу. Большими спиральными кругами начал спускаться он из-под облаков и, сев спокойно на землю, тотчас унял спор и драку, принялся сам доедать остаток рыбы. Обиженные вороны сидели вокруг, каркали, не смея подступить к суровому царю, и только изредка урывали сзади небольшие кусочки.

Эта история происходила недалеко от меня. Налюбовавшись вдоволь, я выстрелил из ружья. Мигом всполошилось все вокруг: утки закрякали и поднялись с воды, кулички с разнообразным писком и свистом полетели на другое место, черепаха опрометью бросилась в воду, и только один орел, в предсмертной агонии бившийся на песке, поплатился своей жизнью за право считаться царем между птицами и привлекать на себя особенное внимание охотника.

В начале сентября я оставил озеро Ханка и направился к побережью Японского моря.

Все пространство между юго-западным берегом Ханки и рекой Суйфун представляет холмистую степь.

Вообще ханкайские степи — самое лучшее во всем Уссурийском крае место для наших будущих поселений. Плодородная черноземная и суглинистая почва, не требующая притом особенного труда для первоначальной разработки, обширные прекрасные пастбища, степи, не подверженные наводнениям, которые везде на Уссури создают огромную помеху земледелию. (Сообщение через степную полосу с побережьем Японского моря производится по почтовой дороге.)

В самой южной части степной полосы расположены две наших деревни — Никольская и Суйфунская.

Вблизи деревни Никольской находятся замечательные остатки двух старинных земляных укреплений, которые, впрочем, попадаются изредка и в других частях нашего Южно-Уссурийского края.

Первое из этих укреплений лежит километрах в трех от деревни и представляет правильный четырехугольник; его бока расположены по сторонам света. Каждый из этих боков имеет около километра длины и состоит из земляного вала метров пять вышины, со рвом впереди.

Внутреннее пространство укрепления представляет местность совершенно ровную, и только с западной стороны здесь сделана небольшая земляная насыпь; метрах в 100 впереди южного бока устроен небольшой земляной квадрат, вероятно для боковой обороны.

Другое укрепление лежит всего в полкилометре от деревни и не представляет правильного четырехугольника, хотя в общем своем очертании все-таки напоминает подобную фигуру. Вал этого укрепления имеет 6 метров вышины, но рва впереди его вовсе нет. Как бы взамен этого рва в самом валу сделано много выдающихся частей для обстреливания и обороны сбоку.

Внутри второго укрепления находится много небольших возвышений вроде курганов, на них иногда лежат остатки кирпичей, а в одном месте стоят две каменные плиты с несколькими проделанными в них отверстиями.

По дороге к дальнему укреплению на небольшом бугорке лежит высеченное из красноватого гранита грубое изображение черепахи двух метров в длину, двух — в ширину и в толщину. Рядом с ней валяется каменная плита, которая, как видно по углублению в спине черепахи, была вставлена сверху Эта плита, сделанная из мрамора, имеет около 3 метров длины. Тут же лежит отбитая ее верхушка с изображением дракона.

В самой деревне стоят найденные в лесу два каменных грубых изображения каких-то животных величиной с большую собаку.

Кому принадлежат все эти отделанные камни и укрепления? Некоторые относят их к XII веку, ко временам династии Нюжчень, которая в то время владычествовала в Южной Маньчжурии, но, мне кажется, такое предположение не более как гадательное. Позднейшие археологические изыскания, вероятно, прольют больший свет на этот предмет и разъяснят нам темную историю этой страны, которая долго была местом кровавых столкновений сначала корейских, а потом маньчжурских племен с китайцами, и здесь несколько раз сменялось владычество тех и других.

Во всяком случае, с большой достоверностью можно предположить, что некогда на этих теперь пустынных местностях были не одни военные лагери, но и пункты постоянной оседлости, быть может даже города.

Иссечения из камня, конечно, не были бы сделаны в местах временной стоянки, тем более что гранит, из которого высечена черепаха, приходилось везти издалека. Этот камень, сколько известно, не встречается в ближайших частях Суйфуна.

Но давно, очень давно совершилось все это! Среди нынешнего населения не осталось даже никаких преданий о тех временах…

В глубоком раздумье бродил я по валам укреплений, поросших кустарником и густой травой, на которой спокойно паслись крестьянские коровы.

Невольно тогда пришла мне на память известная арабская сказка, как некий человек посещал через каждые пятьсот лет одно и то же место, где встречал попеременно то город, то море, то леса и горы, и всякий раз на свой вопрос получал один и тот же ответ, что так было от начала веков.

Оставив деревню Никольскую, я поплыл вниз по реке Суйфун, которая впадает в Амурский залив Японского моря и резко отделяет степную полосу от гористой и лесной, характерной для всего морского побережья.

Узкая долина, сопровождающая среднее течение Суйфуна, километрах в 15 ниже деревни Никольской вдруг сжимается отвесными утесами, которые тянутся на протяжении около километра и известны под именем Медвежьих Щек. Говорят, в расселинах этих скал медведи часто устраивают себе зимние логовища. Сам я могу только засвидетельствовать, что это место очень живописно и замечательно многократным повторением эха: ружейный выстрел долго гремит различными перекатами.

Спустившись на лодке до устья Суйфуна, я отправился отсюда на винтовой шхуне «Алеут» в Новгородскую гавань, лежащую в заливе Посьет, на самой южной оконечности наших владений.

Осень, видимо, приближалась: ночи становились заметно холоднее, желтые листья уже показались на многих деревьях, стрижи и ласточки большими стаями тянули к югу, а другие птицы собирались в стаи и готовились к отлету.