Забравшись в горы, мы расположили свой бивуак в прелестном ключевом оазисе. Устроились здесь даже с известным комфортом. Обе палатки были поставлены на зеленой лужайке, войлоки, насквозь пропитанные соленой пылью пустыни, тщательно выколочены, вьючной багаж приведен в порядок.

Ели мы сытно, спали вдоволь и спокойно, в прохладе ночи. Далеких экскурсий по окрестным горам вначале не предпринимали. Словом, отлично отдыхали и запасались новыми силами.

Спустя несколько дней переводчик Абдул и два казака с семью верблюдами были посланы обратно в Сачжоу забрать остальные запасы. Для нас было необходимо запастись продовольствием по крайней мере на четыре месяца, то есть на все время пребывания в Нань-Шане и на весь путь через Северный Тибет. Посланные вернулись через семь дней и привезли все в исправности.

Почти две недели мы провели в благодатном уголке, и мирное течение нашей жизни в это время ничем не нарушалось. Окрестности были бедны и флорой и фауной; экскурсии мало давали научной добычи. Только один раз казак Калмынин убил двух маралов, оказавшихся новым видом. Ночью волки испортили шкуру молодого экземпляра, но другой, взрослый самец, уцелел и красуется ныне в Академии наук.

Добытый марал отличается от других своих собратий белым концом морды и всего подбородка до горла, почему и может быть назван маралом беломордым.

Покинув описанное выше место стоянки, мы перебрались повыше, в альпийскую область гор. Наша новая стоянка оказалась на высоте 3550 метров над уровнем моря.

На седьмой день пребывания здесь я вместе с Роборовским, Коломейцевым и одним казаком отправился посмотреть поближе на вечные снега и ледники. Поехали верхом рано утром и, сделав километров 10 к востоку от нашей стоянки, увидели вправо от себя снеговое поле. Мы оставили лошадей под присмотром казака на высоте 3800 метров и втроем отправились пешком вверх по небольшой речке, бежавшей от снегов. До них, по-видимому, было очень недалеко, но в действительности расстояние оказалось почти в четыре километра. Подъем по ущелью был довольно пологий, только сплошные груды камней сильно затрудняли ходьбу.

На высоте 4100 метров исчезла растительность, а еще через 300 метров вертикального подъема мы достигли нижнего края самого ледника. Он составлял только малую часть обширных масс вечных льдов хребта Гумбольдта.

Погода стояла отличная — теплая, тихая и ясная; однако само восхождение было сопряжено с большим трудом: помимо предварительного пути, четыре километра по каменистому ущелью, на самом леднике пришлось подниматься зигзагами, беспрестанно проваливаясь в глубокий снег. Для отдыха необходимо было садиться на тот же снег. Наше платье вскоре сделалось совершенно мокрым.

Правда, для облегчения мы оставили свои ружья внизу ледника и взяли с собою только барометр, однако едва-едва могли взойти на самую высшую точку горы, покрытой ледником. Барометр показал здесь 5 тысяч метров высоты.

На самом леднике мы не видали ни птиц, ни зверей, не было даже никаких следов; заметили только несколько торопливо пролетавших бабочек и поймали обыкновенную комнатную муху, неведомо каким образом забравшуюся в такое неподходящее для нее место.

Приближавшийся вечер заставил нас пробыть не более получаса на вершине горы, однако это время навсегда запечатлелось в моей памяти. Никогда еще до сих пор я не поднимался так высоко, никогда в жизни не оглядывал такого обширного горизонта, притом открытие разом двух снеговых хребтов наполняло душу радостью, вполне понятной страстному путешественнику.

Обратный путь по леднику был довольно удобен; мы только старались удерживать излишнюю скорость движения. Незаметно очутились мы опять у подножия ледника, забрали здесь свои ружья и сначала в сумерках, а потом в темноте продолжали путь по каменистому ущелью. К своим лошадям вернулись в девять часов вечера. Здесь нас ожидал казак. Он варил чай и приготовил скромный ужин, но, сильно усталые, мы вовсе не ощущали голода, напились только чаю и крепко заснули на разостланных войлоках. На другой день мы вернулись к бивуаку.

Подходило время подумать и о дальнейшем пути к Тибету. Я решил вернуться к прежней стоянке на «ключе благодатном», пооткормить еще несколько дней верблюдов, а тем временем послать за горы к монголам разведать насчет проводников.

Мы вернулись к «ключу благодатному». На следующий день я командировал Коломейцева и Иринчинова за горы, в равнину, где жили монголы Цайдама (по сведениям наших первых проводников-монголов).

На пятый день посланные вернулись и привезли радостную весть, что монголы приняли их хорошо, обещали дать проводника, продали баранов и масла. Равнина, по крайней мере в своей западной части, носит название Сыртан.

На следующий день мы покинули свой «благодатный ключ» и двинулись вверх по реке Кук-Усу. По ущелью, которое образует глубокий прорыв речки, мы совершили переход через главный кряж Нань-Шаня. Тотчас за ущельем горы вдруг оборвались, и раскрылась довольно широкая (4–5 километров) долина, где мы опять остановились возле хорошего ключа. Отсюда мы совершили новую экскурсию к леднику, чтобы определить на южном склоне Нань-Шаня пределы растительности и высоту снежной линии; здесь казак Калмынин убил пару тибетских уларов.

Нежданно-негаданно на нас грянула беда: чуть было не погиб один из участников нашей экспедиции, казак Егоров.

В тот самый день, когда Калмынин убил тибетских уларов, он встретил в горах дикого яка и выстрелил по нему из винтовки четыре раза. Сильно раненный зверь убежал, но Калмынин не стал за ним следить. Время уже близилось к вечеру. На другой день (30 июля) я послал Калмынина и вместе с ним Егорова искать раненого яка. Посланным было велено для безопасности идти вместе, так как зверь иногда бросается на охотника.

Калмынин и охотившийся с ним тогда Коломейцев рассказывали мне о лужах крови, натекавших в следах яка. Поэтому я был вполне уверен, что зверь не уйдет далеко, и велел охотникам ехать до ущелья на верблюдах и на них привезти часть мяса, а главное — часть шкуры яка. Шкура была необходима на подметки всем казакам, сильно износившим свою обувь.

Два казака отправились утром с бивуака, проехали километров 8–9 до входа в ущелье, привязали там верблюдов, а сами направились в горы. Здесь вскоре отыскали след раненого яка и пошли этим следом. Оказалось, вопреки рассказам, что зверь был не слишком ранен, он поднялся на гребень окраинного к Сыртану хребта и спустился на южную сторону этих гор. Наши охотники увлеклись и также пошли за ним. Они сделали километра два или три от перевала, встретили стадо архаров и выстрелили по ним залпом. Калмынин пошел смотреть следы, рассчитывая, что какой-нибудь из архаров ранен, а Егоров снова отправился за яком. Он сказал, что пройдет лишь немного и вернется на это место.

Калмынин осмотрел следы архаров, убил здесь случайно кулана, а потом начал криком звать Егорова, но ответа не было. Солнце уже склонялось к закату. Калмынин рассчитал, что Егоров пошел к верблюдам прямым путем, поднялся снова на перевал и спустился к тому месту, где дожидались привязанные верблюды. Егорова здесь также не оказалось, а уже стало темнеть. Тогда Калмынин предположил, что Егоров, возможно, прямо пешком пошел к бивуаку, отправился с верблюдами туда же и приехал на наше стойбище часов в десять вечера.

Сначала я не слишком беспокоился, думая, что Егоров вернется ночью, как то не раз случалось с нашими казаками, ходившими на охоту. Но наступило утро, а Егоров не возвращался. Между тем погода стояла холодная и слишком ветреная, а Егоров отправился на охоту в одной рубашке, оставив свой сюртук при верблюдах. Огня с собою у Егорова не было: он не курил.

Дело становилось серьезным; нельзя было медлить ни минуты.

Тотчас же я снарядил Эклона, Коломейцева и трех казаков в поиски за Егоровым. Все пятеро поехали верхами до ущелья, где вчера дожидались верблюды. Здесь Эклон и казак Телешов должны были искать в ближайших окрестностях, остальным было велено идти на то место, где Егоров расстался с Калмыниным, и отсюда начать поиски. Сам я остался на бивуаке и в тревожном ожидании провел целый день.

Поздно вечером вернулись Коломейцев с Телешовым и объявили, что поиски оказались неудачны, поэтому Эклон с двумя казаками остался ночевать в горах в ожидании моих распоряжений на завтра.

Коломейцев рассказал мне о поисках сегодняшнего дня. Они пришли втроем на то место, где Егоров разошелся с Калмыниным, и направились по следам яка; рядом с ними кое-где на глине неясно были видны и следы Егорова, обутого в то время в самодельные чирки — сапоги без каблуков. Километра через четыре они встретили место, где лежал раненый як; к нему Егоров, вероятно, неожиданно подошел близко, потому что зверь огромными прыжками бросился с места лёжки. Егоров пустился за ним и начал переходить из одного ущелья в другое. Окраинный хребет пускает к стороне Сыртанской равнины частые и довольно длинные гривы, каменистые и крутые; между этими отрогами лежат глубокие узкие ущелья; вся местность изборождена. Заблудиться здесь человеку, непривычному к горам, очень легко, тем более что Егоров, преследуя яка по горячим следам, конечно, не обращал внимания на местность и не старался ориентироваться.

Посланные продолжали идти по следам яка, встречали кое-где и следы Егорова, но километра за три от того места, где вскочил як, эти следы пропали окончательно. Вероятно, Егоров здесь бросил преследовать зверя и решил вернуться к верблюдам или прямо к бивуаку, но, видя перед собой дикие скалистые хребты, все похожие друг на друга, не попал на истинный путь, а пошел, всего вероятнее, или поперек боковых горных отрогов, или к стороне Сыртанской равнины. Между тем наступила холодная ночь. Егоров, щеголявший в одной рубашке, поневоле должен был проплутать всю эту ночь и, вероятно, зашел куда-нибудь далеко.

Потеряв след Егорова, посланные до вечера лазили наудачу по ущельям, стреляли там для сигналов, но ничего не нашли. Не было даже никаких признаков — жив ли Егоров или нет, в горах ли он или на Сыртанской равнине. Уже после заката солнца все трое, сильно усталые, вернулись к Эклону и Телешову, которые также ничего не нашли.

С рассветом следующего дня я сам с пятью казаками отправился продолжать поиски.

Мы отъехали километров 12 от бивуака и неожиданно встретили в горах нескольких монголов. Они гнали из Цайдама в Сачжоу стадо баранов на продажу. Мы тотчас стали спрашивать монголов, не видали ли они где-нибудь Егорова. Они отвечали, что никого не видали; однако мы узнали, что километрах в 25–30 от южной подошвы окраинного хребта в Сыртанской равнине кое-где встречаются монгольские стойбища. У меня тогда мелькнула мысль: не зашел ли туда заблудившийся Егоров? Сейчас же два казака были отправлены за горы в монгольские кочевья по тропинке, которую указали встреченные монголы. Сам я с двумя казаками отправился пешком продолжать поиски с того места, откуда вчера вернулись Коломейцев и казаки. Один казак остался при лошадях.

До вечера мы бродили по горам, стреляли в каждом ущелье, но ничего не нашли. Мы убедились, что если Егоров заболел, или оборвался со скалы, или, наконец, погиб как-либо иначе, то его невозможно отыскать в этих гигантских горах, сплошь усеянных каменными россыпями. На расстоянии нескольких сот шагов мы сами с трудом замечали здесь друг друга даже в движении. Умаялись мы сильно и, переночевав в горах, на следующий день вернулись к бивуаку.

Таким образом, в течение двух дней горы были обшарены насколько возможно километров на 30 от нашей стоянки до того места, где окраинный хребет соединяется со снеговым. Дальше Егорову, если бы даже со страху он окончательно потерял голову, ни в каком случае нельзя было идти. Думалось нам одно из двух: или Егоров, выбившись из сил, погиб в горах, или ушел в Сыртанскую равнину и, возможно, отыскал там монголов.

В тягостном ожидании возвращения казаков, посланных в Сыртанскую равнину, мы провели еще трое суток на прежнем стойбище.

Поздно вечером 4 августа посланные за горы казаки возвратились и рассказали, что они объездили километров 170, отыскали кочевья монголов, но о Егорове нигде ничего не слыхали. Участь несчастного теперь, по-видимому, выяснилась: его гибель казалась несомненной, тем более что прошло уже пять суток с тех пор, как Егоров потерялся.

Тяжелым камнем легло на сердце каждого из нас такое неожиданное горе, и еще сильнее чувствовалось оно при мысли, что погиб совершенно бесцельно и безвинно один из членов той дружной семьи, какой мог назваться наш экспедиционный отряд.

На следующий день мы покинули роковое место и направились к западу по высокой долине между главным и окраинным хребтами. Прошли километров 28, встретили ключ, отдохнули на нем часа два, а затем пошли опять.

Спустя час после того, как мы вышли с привала, Иринчинов, по обыкновению ехавший впереди первого эшелона, заметил своими зоркими глазами, что вдали, вправо от нас, кто-то спускается с гор по направлению нашего каравана. Сначала мы подумали, что это какой-нибудь зверь, но вслед за тем я рассмотрел в бинокль, что это был человек, и не кто иной, как наш считавшийся уже в мертвых Егоров. Мигом Эклон и один из казаков поскакали к нему, и через полчаса Егоров был возле нашей кучки. В эту минуту мы почти все плакали от волнения и радости…

Страшно переменился за эти дни наш несчастный товарищ, едва державшийся на ногах! Лицо у него было исхудалое и почти черное, глаза воспаленные, губы и нос распухшие, покрытые болячками, взгляд какой-то дикий… С подобной наружностью гармонировал и костюм, или, вернее сказать, остатки костюма, в котором Егоров отправился на охоту: одна злосчастная рубашка прикрывала теперь наготу; фуражки и панталон не было, ноги же были обернуты в изорванные тряпки.

Тотчас мы дали Егорову немного водки для возбуждения сил, наскоро одели, обули в войлочные сапоги и, посадив на верблюда, пошли дальше.

Через три километра встретился ключ. Около него мы разбили свой бивуак. Здесь напоили Егорова чаем и покормили немного бараньим супом, затем обмыли теплой водой израненные ноги и приложили корпию, намоченную в растворе арники из нашей походной аптечки. Наконец больному дали пять гранов хины и уложили спать.

Немного отдохнув, Егоров вкратце рассказал нам о своих несчастьях.

Когда 30 июля он разошелся в горах с Калмыниным и пошел по следу раненого яка, то вскоре отыскал зверя, выстрелил в него и ранил. Як пустился на уход. Егоров — за ним и следил зверя до самой темноты. Затем повернул домой, но ошибся и пошел в другую сторону. Между тем наступила холодная и ветреная ночь; всю ночь напролет шел Егоров, и когда настало утро, то очутился далеко от гор, в Сыртанской равнине. Видя, что зашел не туда, Егоров повернул обратно к горам, пришел в них, но никак не мог опознать местность, тем более что как назло целых трое суток в воздухе стояла густая пыль. Егоров решился идти наугад и направился к западу (вместо севера, как следовало бы), поперек южных отрогов окраинного хребта. Здесь блуждал он трое суток и все это время ничего не ел, только жевал кислые листья ревеня и часто пил воду.

— Есть нисколько не хотелось, — говорил Егоров, — бегал по горам легко, как зверь, и даже мало уставал.

Между тем плохие, самодельные чирки износились в двое суток; Егоров остался босым. Тогда он разорвал свои парусиновые панталоны, обвернул тряпками ноги и обвязал изрезанным на узкие пластинки поясным ремнем; но подобная обувь, конечно, очень мало защищала от острых камней, и вскоре обе пятки Егорова покрылись ранами. А между тем ходить и ходить было необходимо — в этом только и заключалась возможность спасения. Егоров застрелил из винтовки зайца, содрал с него шкуру и подложил ее вместе с клочками случайно найденной бараньей шерсти под свои израненные, обернутые в тряпки ноги. Болели они сильно, особенно по утрам, после ночи. Невозможно было даже встать, так что Егоров выбирал себе ночное логовище на скате горы, чтобы утром ползти сначала на четвереньках, «размять свои ноги», как он выражался.

Не меньше мýки приносили и ночные морозы, доходившие в горах по крайней мере до –10 °C, да еще иногда с ветром. Забравшись где-нибудь под большой камень, Егоров с вечера разводил огонь, добывая его посредством выстрела холостым зарядом, в который вкладывал вместо ваты или трута оторванный кусок фуражки. При выстреле этот кусок загорался, потом тлел, и Егоров раздувал огонь, собирая для него помет диких яков. Но поддерживать огонь всю ночь было невозможно — одолевали усталость и дремота. Вот тут-то и начинались вдобавок к страданиям от израненных ног новые муки от холода. Чтобы не замерзнуть совершенно, Егоров ухитрялся туго набивать себе за пазуху и вокруг спины сухого помета диких яков и, свернувшись клубком, тревожно, страдальчески засыпал.

В это же время пропотевшая днем рубашка обыкновенно примерзала к наложенному помету, зато, по крайней мере, не касалась своей ледяной корой голого тела.

На четвертые сутки своего блуждания Егоров почувствовал сильную усталость и голод. С голодом можно было еще справиться: в горах водились зайцы и улары. Егоров застрелил по экземпляру того и другого, съел сырой часть уллара, а зайца, также сырого, носил с собою и ел по маленькому кусочку, когда пересыхало горло.

В это время Егоров блуждал возле тропинки, которая ведет из Сыртана в Сачжоу. Несколько раз он пускался в безводную степь, но начинала мучить жажда, и он снова возвращался в горы. Здесь на пятые сутки своего блуждания Егоров встретил небольшое стадо коров. Оно, несомненно, принадлежало кочевавшим где-либо поблизости монголам, но пастухов при коровах не оказалось. Вероятно, они издали заметили незнакомого странного человека и спрятались в горы. Конечно, Егорову следовало застрелить одну из коров, добыть таким образом себе мяса, а кожей обернуть израненные ноги, однако он не решился на это; хотел только взять от коров молока, но и тут неудача — коровы оказались недойными.

Оставив в покое соблазнительных коров, Егоров опять побрел по горам и переночевал здесь шестую по счету ночь. Между тем силы заметно убывали… Еще день-другой таких страданий, и несчастный погиб бы от истощения. Он сам уже чувствовал это, но решил ходить до последней возможности; затем собирался вымыть где-нибудь в ключе свою рубашку и в ней умереть. Но… Егоров случайно встретил наш караван и был спасен.

Как не говорить об удивительном счастье! Опоздай мы выйти днем с роковой стоянки или выступи днем позже, наконец, пройди часом раньше или позже по долине, где встретили Егорова, — несчастный, конечно, погиб бы наверное…

Двое суток простояли мы опять на одном месте: все ухаживали за Егоровым. К общей радости, у него не сделалось ни горячки, ни лихорадки, только сильно болели ноги. На них мы по-прежнему клали корпию, намоченную в растворе арники. Аппетит у больного был хороший, но сначала мы кормили его понемногу. Через двое суток Егоров уже мог, хотя с трудом, сидеть на верблюде, и мы пошли дальше.