Какими же давними кажутся эти события! С тех пор произошло столько всякого… пусть даже порой и возникает ощущение, будто случилось все это с кем-то другим.
Тем не менее Вейзера я помню отчетливо. Что, если он завтра войдет во двор? Наверняка ведь спросит, добрался ли я до Пахароку, и что я смогу ответить? «Да, но…»
Но прежде чем я продолжу, позволь мне кое-что разъяснить. Доверять Вейзеру полностью я не спешил. Казалось, он не слишком-то отличается от дюжин прочих купцов, плавающих взад-вперед вдоль нашего берега, начав, к примеру, с партии железной кухонной утвари, кухонную утварь обменяв на медь в чушках, а медь – на нашу, нововиронскую бумагу и лес, рыщущих в постоянном поиске груза, обещающего баснословные прибыли, стоит только продать его дома, в родном порту… Одним словом, я опасался, что Вейзер вполне мог соврать, притворяясь путешественником куда более опытным, чем на самом деле, или даже из каких-то собственных соображений, не желая, чтоб сюда прибыл Шелк. Во всем этом я, как выяснилось, подозревал его зря и очень, очень перед ним виноват. В Пахароку он действительно побывал, а помогая мне советами, ничего не утаивал и не солгал ни единым словом.
Некоторые обвиняют нас с Крапивой в сочинении выдумок. Разумеется, это чистой воды оговор, однако некоторые беседы мы вправду сочиняли сами, в общих чертах зная, что было сказано и что решено – к примеру, разговор между генералиссимо Оозиком, генералиссимой Мятой, советником Потто и генералиссимой Сийюф. Помня и манеру разговора каждого из четверых, и результат их беседы, мы рискнули описать происходившее во всех подробностях, дабы изобразить участников переговоров как можно достовернее.
Будь этот труд чем-то схожим, а не задуманной мною простой, без прикрас, хроникой событий, я попросту объяснил бы, отчего не поверил Вейзеру, и предоставил читателю гадать, оправдаются ли мои подозрения. Нет, во лжи я его подозревал напрасно, а посему хочу прямо сказать здесь: если не брать в расчет легкого утрирования береговых ориентиров да отсутствия множества мелких островков (особенно того ужасного острова, где меня угораздило провалиться в яму), начерченная им карта отличалась отменной точностью – по крайней мере, в отношении областей, которые мне пришлось преодолеть в долгих поисках неуловимого Пахароку, отчего-то зовущегося поселением.
В тот вечер я, прежде чем вернуться на лодку, купил небольшой ларчик из промасленных, на совесть пригнанных одна к другой плашек пустынника и палочку сургуча, а взойдя на борт, первым делом изучил карту во всех подробностях, после чего спрятал ее вместе с копией письма в ларчик и залил расплавленным на огне фонаря сургучом каждый шов, причем Малыш наблюдал за всем этим с необычайным интересом, подобного коему я не ожидал бы ни от одного зверя или птицы, кроме разве что Орева.
Да, Малыш оказался на месте, хотя я всерьез подозревал, что к моему возвращению он сбежит. Тем вечером я впервые оставил его в лодке одного.
Под свежими впечатлениями об учиненном надо мною разбое я едва ли не радовался, что он со мной. Да, прежде мою лодку, оставленную у пирса без присмотра (хотя случалось такое нечасто), не грабили ни разу, однако о кражах у других я слышал – слышал даже, что некоторые оставались вовсе без лодок. Откровенно признаться, по возвращении к шлюпу в тот, первый вечер я не на шутку обрадовался, обнаружив, что ущерб и утраты не так уж велики: могло быть гораздо хуже. Обычно мы брали с собой в поселение Жилу или (куда как чаще) близнецов, чтоб кто-то присматривал за шлюпом, пока мы с Крапивой обмениваем бумагу на то, в чем нуждаемся, но не можем вырастить либо изготовить сами, или попросту на спиртное, провизию и одежду для расчетов с лесорубами.
– С утра отчаливаем, – предупредил я Малыша. – Отбываем в плавание. Желаешь сойти на берег – сейчас самое время.
В ответ Малыш только хрюкнул и удалился к фордеку. В чем в чем, а в упрямстве он, думаю, мог бы посостязаться с самим Вейзером. Казалось, на его насупленной морде крупными буквами выведено: «Ну нет, дудки, без меня ты не уплывешь!»
Естественно, мне приходило в голову, что отплыть можно сразу же, тем самым вечером, однако я жутко устал, а ветра почти не чувствовалось, и вся эта затея, скорее всего, обернулась бы лишь кучей напрасных трудов…
А кроме того, могла бы самым коренным образом изменить ход событий, если б внезапно окрепший ветер позволил миновать Ящерицу в темноте.
Впрочем, как знать, как знать?
Час крайне поздний, но, по-моему, нынче ночью мне нужно написать еще хоть несколько строк, продолжить повествование, к которому я не прикасался вот уж три дня кряду, или забросить его вообще. Насколько ж, однако, странно, раскрыв его при свете лампы, читать, как я, вместо того чтоб уйти из Нового Вирона, улегся спать! Я ведь в то время был твердо уверен, что шлюпка из Пахароку улетит, как только будет готова к отлету, и, согласно обещанному, благополучно вернется в Круговорот, и что я улечу на ней, если только поспею вовремя… Во все это я верил, будто малый ребенок, а Мозг с прочими – казалось бы, взрослые люди, как и я сам, – сыграли роли детишек чуть старше, поднатчиков, подстрекателей, рисковавших гораздо меньшим.
Бури усиливаются. Сегодняшняя оказалась сквернее некуда, пусть даже к тому времени, как стрелки моих часов сошлись вместе, почти улеглась. Говорят, почти все наши финиковые пальмы погублены, и не хватать их нам будет ужасно. Не забыть бы выяснить, сколько лет саженцу нужно расти, прежде чем он начнет приносить урожай. Десять? Все двенадцать? Будем надеяться, не так долго. Окружающие – даже штурмовики из моей личной охраны – не на шутку встревожены. Сегодня вечером, пока снаружи бесновалась буря, я собрал некоторых вокруг себя и сказал вот что:
– Похоже, кое-кто из вас думает, будто ингуми, переправляющимся к нам через бездну во время конъюнкции, придется убраться восвояси, прежде чем она завершится. Не тут-то было! С чего бы, когда нас так много? Когда крови для них здесь – хоть отбавляй? Я вам скажу вот что: да, некоторые, застрявшие здесь на долгие годы, во время конъюнкции круговоротов уйдут, вернутся на Зеленый, чтобы оставить потомство, но большинство останется тут. Кто-нибудь сомневается?
Штурмовики, пристыженно опустив взгляды, не возразили ни словом.
– В прошлом году их – вы сами о том рассказывали – здесь шастало множество. В позапрошлом тоже. Вопрос: сейчас жизнь опаснее? Разумеется, нет! Да, к нам явятся новые, но мы будем настороже, будем ждать их, а они, куда менее опытные, не так уж для нас страшны. Кому из вас захочется спать на посту, когда изловят и заживо предадут земле на рыночной площади первого? Второго? Третьего? Надеюсь, никому. И по завершении конъюнкции – а она скоро кончится – расслабляться тоже не стоит.
Эти мужественные слова послужили генеральной репетицией множества речей, с которыми мне придется выступить на протяжении следующих двух-трех месяцев.
Не откопать ли все-таки одного из ингумированных посвежее, не отпустить ли, чтоб предостерег остальных, – вдруг да на пользу пойдет? Идея эта приходит в голову уже не впервые.
А ведь если бы яйца ингум вызревали в нашем климате, возможно, род людской ожидала бы скорая гибель! Как причудливо и жестоко шутит порой Природа… если, конечно, ингуми порождены ею…
Впрочем, кем же еще? Кем еще, если не природой Зеленого? Соседям создавать таких опасных тварей определенно было незачем.
Прошлой ночью я собирался продолжить рассказ, однако не сумел продвинуться вперед даже на толщину пальца. Непременно исправлю сию оплошность нынче же днем.
Отчалил я, как и замышлял, с ростенью. К немалому моему удивлению, в порт, проводить меня, да не просто так, а с двумя прощальными подарками в виде пары небольших, однако увесистых ящичков, пришел Мозг. Ветер дул с юго-востока, с самой благоприятной для меня стороны, и потому мы обменялись рукопожатием, Мозг обнял меня, назвал «сынком», а я отдал швартовы и поднял грот.
Подобно Мукор, подождавшей, пока я не отойду подальше, а стало быть, уже не смогу без труда отказаться от ее дара, прежде чем одарить меня Малышом, и Жиле, дождавшемся примерно того же самого, прежде чем швырнуть в лодку свой драгоценный нож, Мозг тоже подождал, прежде чем сделать мне третий, последний подарок. Подарок этот оказался его тростью, брошенной на дно шлюпа в подражание Жиле (о ноже я ему рассказал), стоило мне отойти подальше от пирса. Я заорал в ответ, благодаря его, и, кажется, даже залихватски повертел его подарком над головой, хотя сразу же невольно вспомнил о том, как Кровь одолжил Шелку трость с набалдашником в виде головы львицы.
Не напрасно ли я вспомнил об этом? Разумеется, дурных черт у Мозга хватает, и я нисколько не сомневаюсь, что он признается в этом первым. У Крови, сына майтеры Розы, как неизменно утверждал Шелк, также хватало добрых, достойных черт, и я опять-таки нисколько не сомневаюсь, что Шелк, не ошибавшийся почти никогда, не ошибался и насчет этого. Глава крупного предприятия – пусть даже преступного предприятия – не может быть скверным абсолютно во всем, иначе его пособники не станут ему доверять. Орхидея подписала врученный им документ не читая и приняла от него деньги на покупку того самого желтого дома, прекрасно зная, что он выжмет из нее и ее девиц все, что сумеет, но разорять, губить ее не станет.
Выточенную из какого-то тяжелого, едва ли не до черноты темного дерева трость Мозга (о которой мне следовало бы рассказать несколько раньше) украшало серебряное кольцо с его именем, поблескивавшее чуть ниже набалдашника. По-моему, расставаться с тростью Мозг не собирался до последней минуты, отчего и сам он, и его поступок понравились мне еще больше. Продемонстрировав Малышу, что теперь у меня есть чем стукнуть его как следует, я в шутку приказал ему поднять стаксель, но Малыш только смерил меня злобным взглядом. Пришлось мне поднимать стаксель самому, но вскоре после этого я не на шутку удивился, увидев его задумчиво теребящим фал.
Помнится, остров Ящерицы мы миновали вскоре после полудня: курс строго на север, ветер умеренный, с юг-тень-запада. Данное себе слово обойти его, не приближаясь, я сдержал, а вот обещание не глядеть на берег в надежде разглядеть там Крапиву или близнецов, как выяснилось, мало чего стоило. Проходя мимо, я не сводил с острова глаз, и даже поднялся на планширь, и помахал рукой, но все без толку, поскольку не смог разглядеть никого.
Заметил ли меня хоть кто-нибудь? На это определенно следует ответить «да». Жила, заметив наш шлюп, спустил на воду нашу старую лодку, на починку и переоснастку которой после моего отплытия, несомненно, потратил не один день. Увы, я ни его, ни ее не заметил, а ничто из сказанного им при расставании даже не намекало на возможность этакого поступка.
Прочие подарки Мозга оказались небольшим ящичком с серебряными украшениями для обмена и еще меньшим ящичком серебра в слитках. Оба я постарался спрятать как можно надежнее, дав себе слово не тратить их содержимого иначе как в крайнем случае. Пока я ищу Шелка (думалось мне), в Пахароку кто-нибудь присмотрит за моим шлюпом, а по возвращении мы с Шелком вернемся на нем обратно, в Новый Вирон, и серебро можно будет оставить себе за хлопоты либо, если потребуется, поделиться им с Шелком.
От остановок в попадающихся по пути портах Вейзер советовал воздержаться, однако в подобных советах я не нуждался ничуть. Остановка где-либо запросто могла стоить мне по меньшей мере целого дня, а то и двух, и даже трех, и я твердо решил плыть на север, пока припасы не подойдут к концу, после чего, завернув в ближайшее поселение, взять курс на запад. Замысел этот продержался лишь до того, как я миновал первое. Затем мне постоянно казалось, будто на борту чего-нибудь да не хватает (особенно пресной воды), или приходило в голову, что неплохо бы обзавестись еще чем-то полезным, и мы останавливались почти в каждом поселении, попадавшемся по дороге. Малыш мало-помалу проникался ко мне доверием, и вскоре свойственный гусам ночной образ жизни взял свое: днем он дремал, но с затенью просыпался и бодрствовал до утра, что оказалось весьма кстати даже в открытом море, вдали от портов. Ветер так ровно, надежно дул с запада либо юго-запада, что я обычно крепил румпель в нужном положении, предоставляя шлюпу идти вперед под стакселем и зарифленным гротом самому по себе, а каждую ночь, прежде чем улечься спать, наказывал Малышу в случае чего-либо необычного немедля будить меня. На это Малыш согласно покрякивал (совсем как Мозг), однако, насколько мне помнится, ни разу меня не разбудил. В скольких поселениях мы останавливались, за давностью времени вылетело из головы. По-моему, за полтора месяца плавания – этак в пяти, а может, в шести.
Один из посетителей одарил меня величайшей редкостью – небольшой книжицей под названием «Врачующие грядки», отпечатанной в Круговороте более сотни лет тому назад. Представляет она собою трактат об огородничестве с особым упором на целебные травы, труд некоего врача, и хотя листать ее, изучая затейливые, раскрашенные от руки иллюстрации, пробегая взглядом избранные места, невыразимо приятно, писать я сегодня намерен отнюдь не о ней, а о влиянии, оказанном ею на эту книгу.
Полученный дар заставил меня с необычайной остротой осознать, что мой труд, сию книгу, адресованную жене с сыновьями, вполне могут читать и после того, как они, не говоря уж обо мне, уйдут из жизни. Даже Копыто с Бивнем [так!], должно быть, только-только входящие в пору зрелости, в свое время сделаются стариками вроде Мозга и патеры Реморы. О продолжительности местного года и степени ее совпадения с продолжительностью года, привычной всем нам по Круговороту Длинного Солнца, спорят по сей день, однако разница если и есть, то наверняка незначительна, а значит, лет через пятьдесят Бивень со Шкурой [так!] вполне могут умереть от старости. Спустя сто лет в живых не останется и их сыновей с дочерьми. Между тем эти слова, которые я пишу, почти ни о чем не задумываясь, ни на что не надеясь и не рассчитывая, возможно, проживут много дольше – и два столетия, и даже три, ценимые все выше и выше, хранимые заботливее и заботливее по мере того, как уходит, меркнет в глубинах истории описанный ими круговорот.
Весьма, весьма отрезвляющие мысли…
[Не стоило бы и говорить, что мы стараемся сберечь эти хроники для будущего всеми силами, заботясь как о печати с предохранением отдельных экземпляров от порчи, так и об их повсеместном распространении.
Копыто и Шкура, Маргаритка и Вадсиг]
Как жаль, что один из первых людей, заселивших Круговорот Длинного Солнца, не оставил нам хроники его освоения! Хотя, возможно, кто-нибудь да оставил, и теперь его хроника хранится в каком-либо из городов среди небесных земель, вдали от Вирона. Возможно, если такая книга действительно существует, ее – по крайней мере один-то экземпляр – привезли и сюда, на что я искренне, всем сердцем надеюсь.
В нашем городке и его окрестностях многие очень рады существованию краткого описания нашего отлета за авторством Склеродермы, а книгу, написанную нами с Крапивой, расхваливают до небес. Знаю, знаю: подобное здорово отдает похвальбой, однако это чистая правда. Они приносят нам карточки и даже то, что изготовили либо взрастили сами, потратив многие дни нелегкого труда, чтоб обменять все это на один-единственный ее экземпляр. Однако, насколько мне известно (а уж о таком-то я услышал бы наверняка), хроники основания Нового Вирона, раздела земли по жребиям и всего остального из них не начал никто. Некоторое время поразмыслив об этом, я решил сдобрить сию, собственную хронику фактами, прекрасно известными Крапиве и сыновьям: возможно, они окажутся интересными или ценными для будущих поколений. К примеру, кто б здесь, в Гаоне, даже сегодня знал о высокой стене, окружающей мантейон и обитель патеры Реморы, не упомяни я про нее?
Вспоминая наше плавание вдоль побережья, до сей, описанной мною поры кажущееся столь идиллическим, я поражаюсь, с какой быстротой здесь, на Синем, возникло великое множество новых поселений. Пассажиры каждой из шлюпок склонны обосновываться неподалеку от места посадки, поскольку разграбленную ими шлюпку в движение уже не привести, однако она еще представляет собой весьма существенный источник всевозможных припасов. Вдобавок к этому у них нет ни лошадей, ни лодок, а значит, к новому месту придется идти пешком. По этим самым причинам мы выстроили Новый Вирон в часе пешего ходу от посадочной шлюпки, доставившей нас на Синий, а пассажиры других шлюпок (кроме приземлившихся слишком близко к нам и обращенных пленителями в рабство), вне всяких сомнений, поступили в точности так же: выбор у них, как и у нас, был невелик.
Наверное, нам повезло. Там, где мы поселились, не имелось ни озера, ни реки с пресной водой, однако среди нас оказалась пара знающих свое дело колодезников, а колодец в десяток кубитов глубиной обеспечивает прекрасную (гораздо чище речной) пресную воду в изобилии. На западе у нас великолепная гавань и полное рыбы море, а строевого леса на нижних склонах восточных гор куда больше, чем когда-либо может потребоваться сотне городов размером с Вирон. Что касается самих гор, там мы, как я, по-моему, писал выше, уже добываем и железо, и серебро, и свинец.
Однако же большинству поселенцев удача так улыбнуться, думаю, не могла. К примеру, тот же Гаон от моря изрядно далек: в десяти лигах от моего кресла шумит череда стремнин, порогов и водопадов реки Нади, текущей к нам с Ханьского нагорья. Их мы зовем Катарактами. Ниже по течению находятся Малые Катаракты, далее – тропические леса да болота, а также кажущаяся бесконечной вереница чужих поселений (многие из них с нами враждуют, а некоторые враждуют со всеми вообще). В принципе доплыть от нас до моря – дело вполне возможное, однако подобного никто никогда не предпринимал и вряд ли предпримет в будущем.
Тем не менее река исправно снабжает нас пресной водой и рыбой, по берегам ее растет строевой лес, три сорта много на что годящегося тростника, камыш для плетения циновок и тому подобного, а плодородная черная пойменная земля приносит по два обильных урожая зерновых в год. Даже вблизи от поселения джунгли кишмя кишат дичью, не говоря уж о диких фруктах – собирай сколько хочешь. На первый взгляд поселение показалось мне откровенно бедным, однако теплые, толстостенные дома с громадными каменными очагами здесь попросту не нужны. Конечно, сплошь привозные металлы изрядно дороги, но в конечном счете сие обстоятельство вполне может оказаться благословением богов.
Надо заметить, богов здесь, естественно, чтят тех же самых, привычных нам по Круговороту. Куда больше жертв, чем всем остальным вместе взятым, достается Эхидне, однако изображают ее обычно в виде любящей матери, держащей на коленях слепого Тартара, тогда как прочие ее чада толпятся вокруг, наперебой добиваясь внимания. Из волос богини выглядывают одна-две змеи, а ее образ в храме украшен еще парой змей, обвившихся вокруг щиколоток. (Тут следует объяснить, что наш народ ничуть не боится змей. Их здесь почитают созданиями едва ли не сверхъестественными, если не меньшими божествами, и выставляют для них на крыльцо миски молока пополам с пальмовым вином, так что даже мать-богиня, окруженная скопищем ручных змей, отнюдь не кажется чем-то из ряда вон. Кстати, за все время моего пребывания здесь мне не докладывали об укушенных змеями ни единого раза.)
В прошлый раз взявшись за перо, я намеревался рассказать об освоении Синего, но, вижу, отклонился от темы, принявшись описывать это поселение, Гаон.
Едва не написал «этот город», однако в величине Гаон намного уступает и Вирону, и чужеземным городам, которыми я любовался с борта воздушного корабля генерала Сабы. В Вироне насчитывалось более полумиллиона жителей. Возможности точно выяснить, сколько человек живет здесь, в Гаоне, у меня нет, но вряд ли их наберется хотя бы в десять раз меньше.
Пиратская лодка выскользнула не из поселения, но из небольшой пресноводной бухточки, где до последней минуты пряталась от меня за нависшими над водой ветвями деревьев. До смерти не забуду, как она в тот момент выглядела – черная, точно смоль, на фоне теплой зелени листьев и серебристо-лазурной прохлады моря! Сплошь черная обшивка, и мачты, и реи, и темно-бурые паруса тоже казались почти, без малого черными… Вспоминая о ней сейчас, за письменным столом в собственной спальне, я ее больше не боюсь, так как сознаю: ее хозяева наверняка рассчитывали, что за нею будут охотиться, и постарались, чтоб их лодка исчезала из виду, едва солнце скроется за горизонтом. Шириной она уступала шлюпу вдвое – ну, может, чуточку меньше, зато длиной превосходила наше суденышко даже более чем в два раза, а треугольные паруса на двух ее мачтах были так велики, что крепкий порыв ветра наверняка уложил бы черную лодку на бок. Команду ее составляли, по-моему, человек восемь, если не девять, по большей части женщины. Одна из них, стоявшая на носу, закричала, веля мне спустить паруса. Вместо этого я выхватил из рундука подаренное Мозгом пулевое ружье, зарядил его, а еще несколько патронов сунул в карман.
– Спустить паруса! – вновь крикнула она.
Я спросил, что ей от меня нужно.
Ответом мне был выстрел.
Тогда я вскинул ружье к плечу. Стрелять из таких мне доводилось нечасто, однако я изо всех сил постарался вспомнить все, что когда-либо о них слышал, все советы Жилы, не считая еще сотни знатоков, – как держать пулевое ружье, как целиться, как метко и быстро стрелять. До сих пор помню, с каким трепетом в сердце щелкнул предохранителем, взял на мушку пиратскую лодку и нажал спуск.
Ружье, гневно грохнув, судорожно дернулось в руках, едва не сбив меня с ног, однако, насколько я мог судить, мой первый выстрел оказался таким же безрезультатным, как и их. Прежде чем я успел выстрелить во второй раз, у борта со мною рядом, хищно ощерив клыки, встал Малыш.
Однако грохот выстрела разбудил не только Малыша, но и мой разум. Отложив пулевое ружье, я развернул шлюп как можно круче к ветру и, изо всех сил стараясь не обращать внимания на вражескую стрельбу, подобрал грот. Оглянувшись назад, на длинное черное судно, пустившееся за нами в погоню, я обнаружил, что поступил совершенно верно: удержаться на нашем курсе (а шли мы почти прямо в открытое море) пиратской лодке оказалось не под силу.
Жутко раскачивавшийся шлюп зарывался бушпритом в волны, подбрасывавшие кверху его корму, когда ветер становился встречным. Тем не менее я вернулся к пулевому ружью и, сделав еще два-три выстрела, понял: стрелять нужно, когда корма достигает высшей точки подъема, как раз перед тем, как, ухнув вниз, уйти у меня из-под ног. Дело тут же пошло на лад. Досылая в патронник новый заряд, я с изрядным удовлетворением полюбовался, как палившая по мне женщина, кувыркнувшись через борт, с плеском падает в море.
– Курс на Пахароку! – сообщил я Малышу, перезарядив ружье выуженным из кармана патроном, а Малыш серьезно кивнул, показывая, что известие понял и принял к сведению.
Конечно, тут моя интуиция опередила рассудок, однако, выстрелив снова, я понял, что ничуть не ошибся. Лишившись одного из товарищей, команда черной лодки наверняка постарается не упускать нас из виду до затени, а ночью занять позицию между нами и Большой землей, в рассуждении, что мы идем к какому-то из северных портов и, полагая, будто за нами больше не следят, повернем на северо-восток. Что ж, мысль здравая: поступив так, с ростенью мы, если им повезет, снова окажемся у них на виду…
– Если карта Вейзера не врет, море в этом месте должно быть намного шире, – пояснил я Малышу, – и пересекать его напрямик опасно даже для лодок куда больше нашей, с командой из нескольких человек и обильным запасом провизии. Однако возвращаться назад и снова столкнуться с этой черной лодкой гораздо, гораздо опаснее, а пойдя напрямик, мы сбережем кучу времени.
Тут я едва не добавил: не нравится, дескать, моя идея – пожалуйста, прыгай за борт да плыви куда хочешь, однако Малыш так доверчиво кивнул головой, что мне сделалось не на шутку стыдно.
Пожалуй, вместо этого мне следовало бы устыдиться убийства той женщины, рухнувшей в море с борта черной лодки. Лишение жизни человеческого существа – ужасный грех, а убивать кого-либо мне не доводилось давным-давно, с тех самых пор, как мы с Крапивой (а также Мозгом, Склеродермой и многими другими) отбивались от штурмовиков генералиссимы Сийюф в подземельях под родным городом. Действительно ужасный, как в глазах разума, так и в глазах совести… однако убийство отнюдь не всегда кажется ужасным грехом. В то время я куда больше заботился о собственной жизни, чем о ее, и, будь это в моих силах, с радостью отправил бы черную лодку на дно со всей командой.
Ближе к затени ветер утих, однако и черную лодку, и берег мы потеряли из виду задолго до этого. Закрепив румпель, я лег, уложил рядом пулевое ружье и решил, проснувшись через час-другой, со всем вниманием приглядеться к морю и погоде, прежде чем снова уснуть, но когда Малыш разбудил меня, хрюкнув над ухом и легонько постучав по щеке и губам когтистыми пальцами передней лапы, на горизонте уже занималась заря.
Я поднялся и протер глаза. Конечно, я прекрасно понимал, что нахожусь на борту шлюпа, но поначалу мне показалось, будто идем мы в Новый Вирон. Ветер заметно усилился (что я в то время и счел причиной, заставившей Малыша разбудить меня), однако вчерашняя жесткая, неумолимая зыбь унялась, сменившись быстрыми волнами, качавшими шлюп мягко и плавно, отчего верхушка мачты на фоне неба глубоко, учтиво кланялась правому борту, а затем левому, а после вновь правому, словно центральная, особо чтимая фигура в некоем величавом танце.
Все это кое-что значило, поскольку невдалеке, с левого борта, маячило нечто вроде невысокого острова. Будь море спокойнее, я вскарабкался бы на мачту, чтоб лучше его разглядеть, а сейчас понимал: мой вес изрядно увеличит угол бортовой качки, а если он увеличится настолько, что мы черпнем бортом воды, шлюп может и затонуть. Пришлось вместо этого встать на один из грузовых рундуков. Фордек, конечно, заметно выше, но…
– Если это вправду остров, – сказал я Малышу, – там можно разжиться водой и разузнать что-нибудь полезное, однако вода у нас пока есть, а без неприятностей высадка, скорее всего, не обойдется.
Малыш, вскочив на крышку другого рундука (хотя подняться на две пары задних лап, как нередко поступал при возможности опереться передними о планширь, не рискнул), глубокомысленно кивнул мне в ответ.
– Сейчас прибавим парусов и пойдем ровнее, – заверил я его. – Тогда нас меньше с борта на борт будет качать.
Отдав рифы, я добрал шкот, закрепил грот по-новому, отправился на нос разворачивать треугольный топсель и обнаружил там, на галфдеке, следы крови – темной запекшейся крови, чудом спасшейся от языка Малыша в щели между досками. Оставалось ее всего ничего: не склонись я, разворачивая топсель, к самому фордеку, ярко освещенному утренним солнцем, вряд ли заметил бы хоть что-нибудь. Опустившись на четвереньки, я осмотрел фордек целиком и отыскал следы крови повсюду – на палубе, на носу, на шпоре бушприта и даже на форштаге.
Первым делом мне пришло в голову, что Малыш ухитрился изловить и сожрать какую-то морскую птицу, однако в таком случае дело не обошлось бы без перьев – хотя бы пары окровавленных перышек, а таковых я нигде не нашел.
– Значит, не птица, – сказал я Малышу. – Не птица, а также не рыба. Конечно, запрыгнуть на борт рыба вполне могла, но где же тогда чешуя? Уж чешуя-то от нее, надо думать, наверняка бы осталась. Кого же к нам занесло?
Малыш слушал, не сводя с меня глаз, и я почувствовал, что он прекрасно все понимает, пусть даже не подает виду.
Подняв топсель, я перебрался к румпелю и отвернул слегка в сторону от невысокого острова, замеченного по пробуждении. В воде, как зачастую невдалеке от берегов Ящерицы, колыхались длинные, более или менее зеленые плети водорослей, удерживаемые на плаву пузырьками величиною примерно с посевной горох. Подобно всем, живущим у моря, мы собирали эти водоросли возле кромки воды и сушили на растопку, и тут мне вспомнилось, что запасы растопки, не говоря уж о дровах, подходят к концу. Конечно, без дров от растопки пользы нет никакой, но если зорко поглядывать по сторонам, из воды можно выудить и два-три куска плавника. Набрав солидную охапку водорослей, я разложил их на вощеных парусиновых полотнищах поверх рундуков, стряхивая в море крохотных крабов, уцепившихся за стебли. Крабам, успевшим разбежаться по лодке и попрятаться в воде под сланями, повезло куда меньше: этих Малыш вскоре переловил и одного за другим сожрал целиком, смачно, с явным удовольствием хрустя клешнями и панцирями.
Глядя на него, я сообразил, что, заподозрив, будто он изловил и съел какую-то живность, чья кровь обнаружилась на фордеке, попал пальцем в небо. Мелкой его добыча оказаться никак не могла, а значит, если он слопал ее, то слопал всю без остатка – со шкурой, костями и со всем прочим, однако Малыш был очевидно голоден. Рассудив так, я бросил ему яблоко, а еще одно яблоко съел под его быстрое звучное чавканье сам. Слышать, как Малыш расправляется с костями, мне к этому времени доводилось не раз и не два, и посему я нисколько не сомневался: пожирая какую-либо, пусть даже довольно мелкую живность, он непременно разбудил бы меня.
Таким образом, ночью почти наверняка произошло вот что: некая тварь решила вскарабкаться на борт со стороны носа, возможно, каким-то образом ухватившись за бушприт, как сделал я, когда забирался в лодку, спасаясь от кожешкура. Однако Малыш, бросившийся на нее, ранил незваного гостя, и тот рухнул в море. Цоканье когтей Малыша разбудить меня не могло, поскольку с тем, что он расхаживает взад-вперед, пока я сплю, я давно свыкся. Всю кровь, какую сумел отыскать, Малыш слизал, совсем как позже слизал спекшуюся кровь, извлеченную мной из щелей между досками острием ножа Жилы, но…
Но кто же, серьезно раненный, истекая кровью, свалился обратно в море? В воображении тут же возник образ подстреленной мною женщины, преследующей нашу лодку, одолевающей вплавь лигу за лигой, вознамерившись отомстить. Сочиняй я сказку для ребятишек, собравшихся вокруг очага, так бы оно, вне всяких сомнений, и вышло, однако я вспоминаю действительные события и прекрасно знаю, что в действительности подобное совершенно невозможно. Подстреленная мной женщина, скорее всего, погибла, а если и не погибла, то лишь потому, что команда черной лодки успела вовремя подобрать упавшую за борт.
А вправду ли незваный гость вообще явился из моря? К примеру, ингуми умеют летать, и, хотя собственной крови у них нет, их раны, полученные вскоре после насыщения, могут источать (и источают) чужую кровь в изобилии, как и случилось в подземельях Вирона с ингумом, которого мы считали патерой Кетцалем. Определенно, на ингуми Малыш бросился бы тут же, без промедления, а вот сумел бы изловить его и одолеть или как? Взрослый, крупный гус справиться, наверное, мог бы, но Малышу-то еще расти и расти!
Значит, скорее всего, море… Кто из тварей морских мог пожаловать к нам на борт? Еще один кожешкур? Кожешкур, даже маленький, наверняка задрал бы либо серьезно изранил любого гуса, отважившегося напасть на него, а Малыш выглядел целым и невредимым. Поразмыслив обо всем этом, я решил после полудня вздремнуть, а после затени постеречь лодку с ним вместе.
Шлюп больше не качало с борта на борт, да и нос он к этому времени задирал куда меньше, чем после того, как я поднял топсель. Вскарабкавшись на мачту, чего давненько уже не проделывал, и отметив, что задача эта, вопреки моим воспоминаниям, не так-то проста, я огляделся вокруг. Сверху остров, замеченный мною по левому борту, несмотря на изрядное расстояние, оказался виден как на ладони. Среди плоской зеленой равнины чуть выше уровня моря темнели пятнышками кусты и невысокие, покачивавшиеся на ветру деревца.
Стоило повернуться к правому борту, мне показалось, что там, в волнах, виднеется еще один остров наподобие первого.
– Если это части одного и того же материка, возможно, мы отыскали западный континент куда быстрей, чем рассчитывали, – сообщил я Малышу, хотя понимал, что надеяться на такую удачу не стоит.
Дело мало-помалу шло к вечеру. С течением времени морская трава в воде становилась все гуще и гуще, но плавника в ней не попадалось.
Однажды на берегу реки мной овладело ощущение, что мы со Взморник здесь не одни, что рядом есть некто третий, но кто? В голове сразу же промелькнуло с полдюжины догадок, самыми очевидными и убедительными из которых оказались две: что нас, не обнаруживая присутствия, сопровождает Мукор и что за нами в силу каких-то собственных соображений крадется оставивший шлюп Крайт. Согласно же самому невероятному (честное слово, рассказывая о нем здесь и признаваясь, что в самом деле едва не принял его всерьез, я горю от стыда) домыслу, этим третьим был незримый демон, пущенный по нашему следу шаманом, чьей помощью мы пробовали заручиться накануне вечером, похвалявшимся, будто проделывать подобное ему доводилось не раз. Более часа провел я в нешуточном беспокойстве и лишь после этого наконец сообразил, что чую всего-навсего Малыша, которого в силу какой-то оплошности разума перестал считать за обычного зверя.
Впрочем, к этому вполне мог иметь какое-то отношение и тот шаман, поскольку народы запада, в отличие от нас, не разделяют все живое на людей и зверей. К примеру, стригведь с их точки зрения – личность, причем личность немаловажная, а Малыша они вовсе считали кем-то вроде нашего сына – приемного сына либо по меньшей мере воспитанника. Узнав об этом, я невольно заулыбался: ведь таким образом их с Крайтом следовало считать братьями.
Точно так же вышло и в тот день. Задремавший в тени фордека, я чувствовал, что со мною в лодке идет к западу еще один мореход, а значит, пока море спокойно, можно отдыхать. Если потребуется, он возьмется за румпель, а в случае надобности возьмет на гроте еще риф-другой.
Проснувшись, я обнаружил, что солнце касается горизонта. Ветер ослаб до легкого дуновения, и стаксель, спущенный (в чем я почти не сомневался) мною собственноручно, прежде чем лечь, оказался поставлен снова. Отдавая последний риф грота (хотя я полагал, будто взял два) и добирая шкоты, я объяснял Малышу, что и для чего делается, но Малыш, если даже понял хоть что-нибудь, не ответил ни словом, ни даже звуком.
– Хочешь поспать? Давай, твоя очередь, – сказал я ему.
К немалому моему удивлению, Малыш, совсем как я, улегся под крохотным фордеком, однако меньше часа спустя проснулся и поднялся. После этого мы несли вахту вдвоем.
Впрочем, следить было особенно не за чем. Казалось, вокруг все спокойно… только водоросли сделались гуще прежнего: я чувствовал, как они замедляют наш ход, расталкиваемые форштевнем, точно плавучие льдины. Разморенный спокойствием и тишиной, я клевал носом у румпеля, но вдруг Малыш, возбужденно захрюкав, с разбегу прыгнул за борт.
Как я уже говорил, плавал он, обладавший четырьмя парами прекрасно приспособленных для этого сильных коротких лап, быстрее и увереннее любого известного мне человека. Минут десять, если не больше, я глядел ему вслед, любуясь неярко мерцающим зеленоватым следом, оставляемым им на поверхности, а затем темное пятнышко его головы затерялось среди невысоких волн. После стольких дней все менее сдержанного, напряженного товарищества меня, оставшегося на борту в одиночестве, охватила странная грусть: казалось, я в одночасье осиротел.
Еще этак через полчаса Малыш вернулся к шлюпу. Греб он по-прежнему мощно, но вперед на сей раз продвигался гораздо медленнее, так как толкал грудью небольшое деревце с корнями и даже листьями. Я-то надеялся наловить плавника в виде обломка бревна либо нескольких сучьев, а тут… словно все боги разом решили прийти мне на помощь!
Втащить деревце в шлюп не удалось: для этого оно оказалось слишком уж велико. Принайтовив его к борту, я принялся рубить ветки, пока не наполнил наш небольшой дровяной ящик доверху. Большой, увесистый охотничий нож Жилы позволял не только резать, но и рубить, пусть даже с трудом. Топорик (тут я с нешуточной ностальгией вспомнил тот самый топорик, которым Шелк пользовался, чиня крышу нашего мантейона, а после оставил на вилле Крови) был бы намного удобнее. Подумав об этом, я решил при первом же случае пополнить таким же хозяйство шлюпа, однако сие решение, при всей его мудрости, нисколько не помогло мне, перегнувшись через планширь, отсекать от ствола гибкие, пружинистые ветви, еще полные сока и убранные зеленой листвой.
– Надеюсь, погреться у огня нынче же ночью ты не рассчитывал, – заметил я, оглянувшись на Малыша. – Твою добычу еще сушить и сушить… иначе не загорится.
Малыш принялся философски жевать сочный зеленый прутик.
– А знаешь, на минуту мне показалось, будто я вижу кого-то за бортом… – Прозвучало это так глупо, что я устыдился собственных слов, пусть даже их не слышал никто, кроме маленького гуса. – Будто там, под водой, виднеется невероятно бледное лицо. На самом деле это, наверное, была рыбина или всего-навсего бревно… обыкновенный топляк.
На морде Малыша отразился явный скепсис.
– У некоторых деревьев кора белая, – счел нужным пояснить я и, чувствуя, что он еще сомневается в моей правоте, продолжил: – Не все они, видишь ли, бурые или черные… или зеленые. Белые встречаются тоже. Вот ты, прежде чем тебя изловили, наверняка жил в горах, а стало быть, не раз видел там снежную березу, а еще, надо думать, знаешь, что древесина под корой множества деревьев именно белая либо чуть желтоватая. Ну а бревно, долгое время плававшее в воде…
Тут я прервал этот дурацкий спор, так как над волнами разнеслось пение. Нет, пела вовсе не Взморник, чья песнь терзает меня часами и по сей день, а Матерь, и пела она без слов – по крайней мере, я ни единого слова из ее песни понять не сумел.
– Слушай, – велел я Малышу, однако уши моего спутника, обычно прижатые к темени, и без того поднялись, развернулись, точно паруса, отчего с виду его голова увеличилась без малого вдвое.
Есть такой музыкальный инструмент, по сути, игрушка – у нас, в Вироне, его называли цитрой Мольпы. Струны его, расположенные определенным образом, туго натянуты поверх пустотелого корпуса из тонкой фанеры, усиливающего звуки, издаваемые ими на ветру. До того как мы отправились в подземелья, Бивень смастерил их для младших братьев и сестер около полудюжины. Мастеря их, я мечтал как-нибудь после сделать еще один, много лучший, созданный со всем знанием и заботой, какие вложил бы в сию задачу великий мастер, достойный дар Мольпе… но, как ты уже догадываешься, ничего подобного до сих пор не сотворил и, видимо, не сотворю никогда. Да, ремеслом я к этому времени, может, и овладел, однако познаний в музыке, необходимых для такого дела, не обрел и не надеюсь обрести впредь.
Но если б мне удалось создать такой инструмент, звучал бы он примерно так же, поскольку я постарался бы добиться сходства его звуков с голосом человека, насколько это возможно, а, будучи великим мастером, каким некогда мечтал стать, сумел бы достичь многого… и тем не менее от полного сходства остался бы очень, очень далек.
В точности так же обстояли дела и с голосом Матери. Звучал он прекрасно и жутковато, словно цитра Мольпы, и, хотя в действительности, насколько я мог судить, доносился отнюдь не из дальних далей, в нем чувствовалось нечто потрясающе, невообразимо далекое. С тех пор мне не раз думалось, что отделяло нас от него не пространство, а время, что тем теплым, погожим вечером нам довелось услышать песнь древностью даже не в сотни – в тысячи лет, звучавшую точно так же во времена юности Короткого Солнца Синего, принесшую к нам из-за пустынного моря боль утраты, тоску, всей глубины которой не выразить, не передать моими убогими словесами.
Нет, нет, не передать ни за что, даже если б я смог прошептать их вслух и шепот мой донесся бы к тебе, в будущее, а уж тем более – так, как мне приходится разговаривать с тобою сейчас, при помощи безотказного черного пера из крыла Орева.
С подобной задачей не справиться перу ни одной птицы, когда-либо летавшей по небу.
Больше той ночью не произошло ничего – по крайней мере, ничего, заслуживающего подробного описания. Пение мы с Малышом слушали не один час, а сейчас, когда я вспоминаю обо всем этом, мне кажется, будто продолжалось оно не менее половины ночи. Как бы там ни было, до утренней зари оно стихло, и даже не просто стихло, но завершилось, словно певица умолкла, допев песнь до конца. Примерно в то же время окончательно утих легкий ветерок, с каждым часом все медленнее гнавший нас сквозь заросли морской травы, после чего шлюп замер практически без движения, лениво поводя носом то вправо, то влево, и перестал даже отзываться на повороты румпеля. Я, как и задумывал с самого начала, просидел с Малышом до ростени, а после большую часть утра продремал, вытянувшись под фордеком. Малыш, следовало полагать, уснул тоже, но спал так чутко, что шлюп, можно сказать, не оставался без присмотра ни на минуту.
Проснувшись, я обнаружил, что мы куда ближе к невысокому зеленому острову, чем мне представлялось.
«Дунет ветер как следует, пойдем дальше, на поиски Пахароку, – решил я, – но если Мольпа, что куда вероятнее, расщедрится только на легкое, неустойчивое дуновение, свернем к острову, причалим и подождем перемены погоды».
До острова мы, порой подгоняемые непродолжительными легкими бризами, а порой (не менее часто) одолевая другие, чинящие нам препятствия, мы добрались только к полудню. Выпрыгнув из шлюпа, чтобы ошвартоваться, я оказался на влажном упругом дерне – на дерне, только не травяном, тянувшемся ярко-зеленым ковром не просто к кромке соленого моря, но и за ее пределы, уходя под воду там, где его разорвал и примял наш форштевень, на значительную глубину. Вокруг – ни деревца, ни пенька, ни камня… как же крепить швартовы? Поразмыслив, я заострил пару зеленых сучьев, раздобытых вчера вечером на дрова, при помощи третьего вогнал их поглубже в дерн и пришвартовал шлюп к ним.
Остря и вбивая сучья, я спорил с самим собой насчет Малыша. Безвылазно проторчавшему в заточении, на борту, не одну неделю Малышу явно не терпелось сойти на берег, а я, хоть поначалу решил оставить его на страже, глядя вокруг по меньшей мере на целую лигу, никого, способного покуситься на наш шлюп, не замечал. Наконец я решил соблюсти осторожность вопреки всем соблазнам, строго-настрого наказал Малышу не сходить с места, вынул из рундука пулевое ружье и отправился на прогулку один.
В глубину острова я шел с полчаса или около, но, не найдя пресной воды и не увидев ничего, кроме пары невысоких деревьев вдали, вернулся к шлюпу, с угрожающей легкостью выдернул из дерна колья, отчалил и шел вдоль странного зеленого берега почти до вечера.
«Шел»… Нет, зачеркивать написанного я не стану, однако мы скорее не шли – дрейфовали, за три, если не четыре часа вряд ли одолев хотя бы пол-лиги.
– Таким образом мы с тобой помрем от жажды за десять лет до того, как увидим западный материк, – сказал я Малышу и снова повернул к берегу.
Здесь зеленая равнина сделалась чуточку разнообразнее, украсившись холмиками и долинками той самой величины, что так нравится ребятишкам, редкими деревцами, кустиками. Пришвартовавшись, как прежде, к кольям, я сошел на берег, однако на сей раз взял Малыша с собой.
Озадачивало меня одно: отчего столь богатый зеленью остров настолько пустынен? Нет, я вовсе не хочу сказать, будто не знаю, что представлял собой этот зеленый ковер под ногами. Сорвав клок зелени, я попробовал ее на вкус, пригляделся к крохотным хилым стебелькам и сразу узнал в них, отделенных от необъятной упругой губки, по которой брели мы с Малышом, ту самую тину, какой полно на любом берегу после каждого шторма, чересчур соленую для коров и даже для коз, не говоря уж о прочей домашней скотине.
Нет, все-таки как это глупо, как непрактично! Подумать страшно, сколько растительного материала пропадает зря! По-моему, Пас, выстроивший Круговорот, организовал бы дело много разумнее… так думал я, даже не подозревая, что вскоре столкнусь с одним из богов Синего, круговорота, который мы называем своим, хотя до нашего появления он просуществовал сам по себе не одну эпоху, а мы явились сюда едва-едва поколение тому назад.
На этот раз мы шли в глубину острова час с лишним, и тут-то, едва собравшись кликнуть опять умчавшегося вперед Малыша (время от времени он убегал на разведку, да так далеко, что я терял его из виду минут на пять) и повернуть обратно, я углядел между пары крохотных пологих холмиков серебристую гладь воды.
Вначале я подумал, что достиг дальнего берега острова, и поспешил вперед, проверить, верна ли моя догадка, но вскоре увидел за серебристой водой новую россыпь зеленых возвышенностей и понял: отыскали мы всего-навсего озерцо, озерцо дождевой воды, угнездившееся меж холмов по той же причине, в силу которой подобные озерца появляются в здешних горах либо в горах к востоку от Нового Вирона. Подхлестнутый надеждой, что вода в нем еще достаточно пресна для питья, я зашагал вперед быстрее прежнего.
Увы, надежды рухнули прежде, чем я подошел к озерцу: опередивший меня Малыш, окунув морду в воду, немедля отпрянул прочь и с отвращением отряхнулся. Однако я, твердо решив проверить находку сам, упрямо продолжил путь, увлекаемый вперед смутными соображениями, будто мы, люди, привычнее к соли, чем гусы, а если нет, возможно, Малышу просто не так сильно хочется пить, как мне. Вообще-то здравый смысл должен был отправить меня назад, к шлюпу, и в таком случае я почти наверняка лишился бы Малыша уже спустя минуту-другую, но жизнь повернулась так, что на грани гибели оказались мы оба.
Склонившись к воде, чтоб попробовать ее на вкус, я заметил нечто громадное, встрепенувшееся в глубине озерца: казалось, у самого его дна, мерно покачиваясь, изгибаясь волнами, дрейфует к берегу обширное полотнище зеленой тины, оторванное от общей массы. Зачерпнув воду горстью, я поднес ладонь к губам и тут сообразил, что колышущаяся тина мчится ко мне.
Возможно, я крикнул Малышу «берегись» или еще что-нибудь в этом роде – не знаю, с уверенностью утверждать не могу. Помню только, что поспешно попятился прочь от воды, сорвал с плеча пулевое ружье и передернул затвор, досылая заряд в патронник.
Казалось, взвившаяся над водой тварь не прыгнула – стремительно полетела к нам, однако, стоило мне выстрелить, рухнула вниз и затонула на мелководье. Произошло все это так быстро, что в памяти запечатлелся лишь смутный образ: нечто громадное и в то же время плоское, черно-белое, с огромными желтыми глазами и немигающим взглядом.
Ясное дело, Малыш не на шутку перепугался. Щетина на его загривке поднялась торчком, отчего он сделался крайне похож на горбатый шипастый, будто репей, бочонок, походка, всегда отличавшаяся живостью, превратилась в танец на восьми лапах, а уж клыками он скрежетал без остановки. От озерца он пятился шаг за шажком, пока его бешено машущий из стороны в сторону хвост не хлестнул меня по коленям, однако остановился между мной и напугавшим нас обоих страшилищем. Да, сам я тоже здорово испугался, но, как бы ни уверял себя, будто испуган куда меньше Малыша, это он – он встал на мою защиту.
Шагая обратно к берегу моря, я, должно быть, раз сто оглядывался, но не увидел ничего примечательного. Поднявшись на гребень округлого взгорка (стоит перевалить его, он заслонит от нас воды жуткого озерца), я остановился и обернулся назад. Потрясающе яркие воспоминания об увиденном в тот момент не оставят меня даже за гранью смерти.
Громадная плоская тварь, в которую я стрелял (и к этому времени успел убедить себя, будто покончил с нею), поднималась над мелководьем – поначалу довольно робко, нависнув над берегом и тут же вновь скрывшись в воде. Однако спустя пару секунд она вновь поднялась из воды, выбралась на берег и с невероятной быстротой помчалась по мягкой зеленой тине, перебирая широкими кожистыми крыльями, как лапами, словно нетопырь. Черная сверху, белая снизу, странно плоская, о чем я уже упоминал, величиной она превосходила ковер в приемном зале Дворца Кальда. Как только она устремилась к нам, я выстрелил, судорожно дослал в патронник новый заряд, и тут чудовищное создание опрокинуло меня навзничь. На ощупь его крылья оказались не мягче рашпиля, однако окутали, захлестнули меня, точно флаги, и потянули к разинутой белогубой пасти.
Спас меня Малыш, бросившийся на исполинскую камбалу (или что это вообще могла быть за тварь) и распоровший клыками жесткую кожу одного из крыльев. Благодаря этому мне удалось, высвободив руку, выдернуть из ножен нож Жилы, и я принялся лихорадочно колоть «камбалу» – еще, еще и еще, пока она не сделалась скользкой от собственной крови.
Здесь мне очень хотелось бы написать, что я прикончил ее ножом Жилы, но на самом деле… нет, отчего она сдохла, так и осталось загадкой. Ружейная пуля – снаряд серьезный, настолько, что единственный выстрел (сам видел) чаще всего наповал убивает лошадь либо четверорога, а осмотрев труп твари из озерца, я обнаружил, что оба мои выстрела поразили ее не дальше ладони от головы. Вне всяких сомнений, урон оба попадания нанесли немалый, однако первая рана нисколько не помешала ей, едва оправившись от удара, броситься за нами в погоню.
Кроме этого, не стоит забывать и о стараниях Малыша. Ран, нанесенных им врагу в течение пяти-десяти секунд, наверняка хватило бы, чтобы прикончить с полдюжины человек.
И все же сердцем я верю, что точку в этом бою поставил именно длинный охотничий нож Жилы, что, лихорадочно вонзая его куда придется, мне удалось случайно поразить какой-нибудь жизненно важный орган. Повторюсь: я верю, что так оно и случилось, однако наверняка ничего утверждать не возьмусь.
После я пристально осмотрел нож и обнаружил, что, рубя сучья на дрова, несколько затупил лезвие, но не настолько, как опасался. Кстати, подробно я его до сих пор, кажется, не описывал и посему опишу здесь, сейчас. Клинок – ладонь с двумя пальцами в длину и два пальца в ширину, весьма толстый и прочный в обухе. Нож этот – с одним лезвием, не кинжал, – предназначенный для свежевания и разделывания дичи, выковал из цельной стальной плашки нововиронский кузнец, руководствуясь наброском, вычерченным моим сыном, Жилой. Уверен, во время работы за спиной Воркушки незримо стоял сам Гефест, меньший бог, считавшийся в Старом Вироне покровителем всех, работающих с огнем. Слышал я россказни о клинках лучше этого, но сам таких в руках не держал никогда.
Ну и натерпелся же я нынче страху! По настоянию храмовых жрецов, похоже, решивших, что крупное, немалой цены животное обеспечит знамения куда лучшие, чем овца либо козел, мне пришлось приносить в жертву богам слона. Увидев меня ожидающим у алтаря со священным мечом в руке, слон, очевидно, понял, что мы затеваем, вырвал из рук плачущего погонщика повод, затрубил, замахал хоботами, словно парой мускулистых бичей. Когда он бросился на меня, я замер не хуже каменной статуи, зная: стоит только шевельнуться, тут мне и конец. Прежде чем слона вновь привели в повиновение, он, сбив меня с ног, учинил множество разрушений, а я прослыл человеком сверхчеловеческой храбрости, но, оставшись один, затрясся, разрыдался, будто малый ребенок.
То же самое случилось со мной и после победы над тем морским дьяволом. Возможно, окажись рядом еще кто-либо из людей, я вел бы себя спокойнее, сдержаннее, но жизнь распорядилась иначе, и руки мои тряслись так неудержимо, что мне едва-едва удалось попасть ножом Жилы в ножны. Обыкновенно мы (во всяком случае, я-то уж точно) тешим себя уверенностью, будто собственные руки и ноги нас не подведут ни за что, но в таких случаях убеждаемся, как глубоко ошибались. Мои руки дрожали, колени утратили всю силу, а слезы, которые я никак не мог сморгнуть с глаз, всерьез угрожали смыть со щек кровь морского дьявола без остатка. Как ни пытался я шутить с Малышом, преуменьшая серьезность случившегося, зубы стучали так, что он решил, будто я зол на него, и долгое время держался от меня в стороне, плелся сзади, дабы на всякий случай, спокойствия ради, держать меня под присмотром.
Разумней всего было бы вернуться к озерцу и вымыться там. Однако эта мысль переполнила меня таким ужасом, что я поклялся вымыться в море, и потому, вернувшись с Малышом к шлюпу, предстал перед Взморник, дожидавшейся нас на борту, весь перемазанный кровью. По-моему, ее поведение в тот момент свидетельствует о недюжинной храбрости: другая бы при виде нас наверняка с истошным визгом прыгнула обратно в воду.
Сам я вполне готов был поверить, что страх и схватка с чудовищной рыбой-нетопырем повредили мой разум. Дабы увидеть ее моими глазами, нагую, если не считать золотых украшений да длинной, до пояса, мантии волос (местами также золотистых, местами же зеленоватых), представь себе для начала долгие дни и ночи посреди моря, а после двухчасовую прогулку по безликой, однообразной зеленой равнине, внушающей стойкое ощущение, будто во всем круговороте нет никого, ничего живого, кроме нас с Малышом!