На следующее утро я обнаружил Мукор с майтерой Мрамор греющимися на солнышке у входа в хижину. Услышав мои шаги, майтера благословила меня, как обычно благословляла класс перед началом занятий в палестре, вверяя нас попечению бога, покровительствующего сему дню.

– Доброго утра, – к изрядному моему удивлению, сказала Мукор.

– И тебе доброго утра, Мукор, – ответил я. – Вернулась? Ну наконец-то! Как же я рад твоему возвращению… словами не передать! Нашла Шелка?

Мукор кивнула.

– Где он?

– Присядь.

Сами они устроились на успевшем нагреться под солнцем камне: Мукор – скрестив ноги, а майтера Мрамор – обхватив руками колени.

Я сел на другой.

– Но ты ведь нашла его? Он жив? Рассказывай, будь добра, не томи. Мне очень нужно выяснить, где он.

– Отыскав Шелка, я надолго осталась с ним. Мы разговаривали целых три раза.

– Превосходно!

Значит, он жив! В этот миг я готов был вскочить, заплясать от радости.

– Где он сейчас, он просил тебе не рассказывать. Для тебя там слишком, слишком опасно, а отыскав его, ты подвергнешь опасности и их с Гиацинт.

Голос Мукор звучал, как всегда, безучастно, но мне показалось, что в ее глазах, обычно пустых, будто стеклянных, мелькнула искорка тревоги.

– Надо, Мукор: ничего не поделаешь. Без Шелка нам тут никак, и я дал слово приложить все усилия…

Мукор мотнула головой так энергично, что ее буйные черные космы взвились в воздух.

– Я пересказала Шелку все, что ты говорил – что он очень нужен здесь, что люди зовут его править. А он ответил, что, став их правителем, просто велел бы им править собою самим. Велел бы каждому, будь то мужчина или женщина, жить собственным умом. Делать, что сам он считает нужным. В точности так и сказал.

– Но нам нужна благосклонность богов!

– Когда-то ты, Бивень, прекрасно знал, кому благоволят боги, – негромко заметила майтера. – Вспомни, чему я учила тебя, совсем еще малыша… неужели забыл?

Я ненадолго задумался и, наконец, уточнил:

– Мукор, ты пересказала Шелку все то, что услышала от меня, когда я приплыл к вам?

Мукор кивнула. Устремленный куда-то вдаль, взгляд ее потускнел вновь.

– Значит, я сам же и виноват, поскольку не объяснил положение в полной мере, как следовало. А говоря откровенно, виноват дважды: во-первых, не объяснил до конца положение дел, а во-вторых, это из-за меня некоторые нововиронцы хотят, чтоб Шелк стал их кальдом. То же самое, по слухам, творится и в Трехречье, и в некоторых других селениях – и опять-таки из-за меня. Книгу, написанную нами с женой, прочло куда больше народу, чем мы ожидали, а сколько раз переписывали… мы даже представить такого себе не могли.

– А воительницы из Тривиганта что говорят? – осведомилась майтера.

– Нет, тривигантки Шелка в кальды не требуют, хотя их мужчины, возможно, держатся иного мнения. Однако его хотели бы залучить к себе и в Урбансекунде, и в других поселениях, еще дальше отсюда. Да, я сказал, что книга написана нами с женой, но не считайте это попыткой снять с себя половину вины. Нет, ни о чем подобном я даже не помышляю: ведь наша книга, если б мне не втемяшилось в голову дописать ее, пока не умер, не увидела бы свет никогда. Крапива, увидев, как это тяжело, предложила помощь, а я с радостью ее принял, однако вину следует целиком возлагать на меня.

Тут я умолк, ожидая, что скажет Мукор, но ожидания (как и почти всякий раз) оказались напрасными.

– Возможно, моя затея была глупостью чистой воды, хотя в то время мне так не казалось. Писать я собирался о Шелке, и большей частью наша книга, «Книга о Шелке», посвящена именно ему. Однако о вас обеих там тоже сказано, как и о генералиссиме Мяте, и о майтере Розе… ах, да: наверное, мне следовало бы сказать «о вас троих».

– Вправду? – удивилась майтера.

– Ну да. И о твоем сыне, о Крови, и о Его Высокомудрии, и об ингуме, которого в Старом Вироне считали Его Высокомудрием патерой Кетцалем. И о капрале Молоте, и о патере Наковальне. Помнишь патеру Наковальню?

– Да, Бивень, помню, и еще как. Супруг мой превозносил его до небес.

Долгое время не видевшийся с ней, я уже не смог бы точно сказать, улыбается она или хмурится, и потому просто продолжил:

– Но главный там, конечно же, патера Шелк. Я, как умел, постарался отразить всю его доброту и мудрость, и как он порой ошибался, однако чрезмерная гордость никогда не мешала ему признавать собственную неправоту… и конечно же, как он, не опуская рук, не поддаваясь унынию, стремился добиться мира с Аюнтамьенто и с Тривигантом, насколько бы скверно ни складывались обстоятельства, насколько бы невозможным ни казалось хоть какое-то примирение! Понимаешь, я твердо верил, что подобная книга пойдет на пользу всякому, кто ее ни прочтет – и не только сейчас или на будущий год, но еще долгое время после того, как нас с Крапивой не станет. Крапива, рассудив точно так же, решила помочь мне в создании этакого дара, который можно оставить и детям наших детей, и даже их детям.

Рука майтеры потянулась ко мне.

– Хороший ты мальчуган, Бивень. Чересчур энергичный, обожающий всякое озорство, но сердцем добр. Я ни секунды в этом не сомневалась, даже когда приходилось вразумлять тебя розгой.

Я поблагодарил ее за похвалу.

– И еще кое-что, майтера. Мне думалось, что Шелк достоин этого… достоин книги, рассказывающей каждому, что он совершил, а если я не изложу на бумаге всего известного мне о нем, так про него вовсе никто не напишет.

– Да, дорогой, такой дани уважения он достоин вполне, – сказала майтера.

– Еще бы, – поддержала ее Мукор.

– Вот я и взялся. Потрудиться пришлось немало, а Крапиве – еще того больше: ей ведь пришлось переписывать все, что написал я, и не раз. Но когда мы закончили, я прочел нашу книгу, как прочтет ее тот, кто не знал Шелка лично, и понял, что не воздал ему по заслугам. Не смог изобразить его во всем величии. Конечно, с тех самых пор, как наша книга пошла по рукам, нам много раз говорили: мы, дескать, изрядно его приукрасили, не мог он быть настолько великим и добрым, каким описан у нас с женой… но нам-то ясно, что мы нисколько не преувеличивали – наоборот, преуменьшили.

Майтера Мрамор хмыкнула. Манера вот так выразительно, скептически, с презрением хмыкать досталась ей среди прочего в наследство от покойной майтеры Розы.

– И ты считаешь, что должен лететь, поскольку о юном патере Шелке никто не узнал бы, не напиши о нем вы с этой девчонкой?

– Да. Именно.

– В точности так же я обходилась с Магги, с нашей прислугой. Всякий раз, стоило ей оказать мне какую-нибудь невеликую любезность, я вменяла ей это в обязанность, прибавляя и прибавляя Магги работы. Понимала, что это грех, но все равно… все равно.

– Неужто, майтера Мрамор? Неужто? – усомнился я в надежде, что она, опомнившись, снова станет самой собой.

В ответ она кивнула. Что-то неуловимое в движении ее головы подсказывало: кивает мне по-прежнему майтера Роза.

– Я рассудила так: если уж она такая простушка, такая мямля, что во всем уступает мне, то и поделом ей. И оказалась права… в обоих смыслах. Бивень?

– Да, майтера, я здесь.

– Конечно же, нам с внучкой ты ничем не обязан. Вон как щедро нас одарил, а внучка ничем тебе не помогла – ответила лишь: выкручивайся, дескать, сам. Однако я вынуждена просить тебя еще об одной услуге, причем такой, в которой нуждаюсь немногим меньше, чем в новом глазе…

– Я тебе два раздобыть постараюсь, майтера.

– То есть ты все равно намерен лететь? Вопреки ответу патеры Шелка?

Разумеется, лететь я не раздумал – ведь слово дал, однако, выигрывая время, напомнил ей, что в Круговороте Длинного Солнца имеется еще множество необходимого для нововиронцев.

– На жизнь нужно смотреть трезво. Реалистически. Это тебе понятно?

– Конечно, – подтвердил я.

– Возможно, найти для меня новый глаз, а уж тем более пару, тебе не удастся. Я… я это вполне сознаю. И ты, уверена, тоже.

– А еще, – добавил я, согласно кивнув, – я сознаю, что отправиться за Шелком, в то время как он отчаянно нужен здесь, следует именно мне, поскольку это мы рассказали о Шелке всем и каждому. Добравшись до Нового Вирона, я попросил Мозга переписать для меня одно письмо, которое он мне показывал. Помнишь Мозга, майтера?

Старушечьи пальцы майтеры Мрамор расправили грязный подол черного облачения поверх тонких металлических бедер.

– Когда-то я ходила к нему за покупками дважды в неделю.

– Так вот, майтера, человек он неплохой. Наоборот, по нынешним нововиронским меркам очень, очень хороший. С тех самых пор, как я согласился отправиться обратно, за Шелком, он помогал мне всем, чем только мог, как верный, надежный, великодушный друг. Однако его писарь, пришедший переписать для меня письмо… в цепях к нам явился, майтера!

Майтера Мрамор не ответила ни слова, и я, опасаясь, что неверно понят, поспешил пояснить:

– Нет, я не об украшениях, не о золотой или серебряной цепочке на шее. Цепью оказались скованы его руки. На запястьях – железные кольца, а цепь их соединяла.

Майтера Мрамор с Мукор промолчали вновь.

– Эти цепи специально делаются короткими, чтоб тот, кто ими скован, не мог как следует стрелять из пулевого ружья. Хочешь не хочешь, а чтоб передернуть затвор и дослать в патронник новый заряд, правую руку разжать придется. По сути, ружье из рук выпустить.

– Довольно, Бивень. Дальнейшие объяснения ни к чему… по крайней мере, насчет цепей и оружия – уж точно.

Однако остановиться я не сумел: видимо, чересчур долго прожил на Ящерице, не видя почти никого, кроме тебя, дорогая моя Крапива, и наших с тобой сыновей.

– И вот трудится он, письмо для меня переписывает, а сам цепь старательно так придерживает, чтоб чернил не размазать… смотреть больно! Нет, цепь-то, майтера, вовсе не велика. Не из тяжелых, наоборот – всего-навсего короткая легонькая цепочка из семи звенышек. На тех, кто разгружает лодки, цепи куда тяжелее. Сам он, возможно, думает, что с ним обращаются мягко, и… ну, по-своему, наверное, да…

– Вполне тебя понимаю, Бивень. Продолжать незачем.

– А еще как-то раз, два-три года тому назад, разговаривал я с одним из поселенцев, и начал он хвастать, какую красивую девицу себе завел. Предлагал даже в гости к нему заглянуть, самому посмотреть.

– И ты согласился?

– Нет, – отвечал я, хотя на самом деле согласился. Бывает так в жизни: соврешь, и сам не понимаешь зачем. – Только спросил, не мешает ли цепь в любовных забавах, а он отвечает: нет, мол, нисколько, я ей руки приказываю над головой держать.

– Это тоже касается Шелка? Да. Видимо, да… – Майтера ненадолго умолкла. – Совсем как Мергель… я с ним дружила там, дома. То же самое положение, что и у твоего писаря, только в цепи его не заковывали. Хорошо, теперь я понимаю, отчего ты считаешь долгом привезти сюда Шелка. Сама бы на твоем месте, наверное, точно так же решила.

– Пусть даже он не захочет лететь? Помнится, когда мы улетали, ему очень хотелось отправиться с нами. Ты, майтера, тоже должна бы об этом помнить: он же, можно сказать, так и рвался в полет. Видимо, проникшись отвращением к множеству зла, скопившегося в Круговороте, надеялся, что на новом месте люди станут лучше, добрее…

Майтера не ответила ни словом.

– Должен признать, со многими из нас так и вышло. Мало этого, я сам – один из таких! Конечно, настолько праведными, хорошими, как ему хотелось бы, мы не стали, однако во множестве отношений изрядно переменились к лучшему. Только подумай, представь себе Чистика, изменившегося к лучшему, начав жизнь заново на новом месте! Если они с Синелью приземлились здесь…

– Нет. Они на Зеленом, – твердо, не допускающим возражений тоном оборвала меня Мукор.

– На Зеленом?! – воскликнул я, в нетерпении повернувшись к ней. – И ты с ними говорила?

Вопрос мой так и повис в воздухе, подхваченный шепотом волн у подножья скалы.

В конце концов я, пожав плечами, вновь обратился к майтере Мрамор:

– Что ж, майтера, пусть даже так: они ведь вполне могли стать лучше тех, прежних Синели с Чистиком, знакомых нам по Круговороту Длинного Солнца, и высадившись на Зеленом!

– Так вот, Бивень, что я хотела сказать. Ты можешь, очень даже можешь сделать меня счастливой, даже если не сумеешь привезти мне новый глаз.

Я подтвердил, что сделаю для нее все возможное.

– С тем, что отыскать новый глаз тебе будет весьма нелегко, мы оба уже согласились. Боюсь, моя вторая просьба окажется еще труднее. Если ты вдруг встретишься с моим мужем, с Молотом…

Тут она умолкла, не завершив фразы, но я прерывать ее размышлений не стал.

– Если он еще жив, если судьба сведет вас, будь добр, расскажи ему, где я сейчас и сколь глубоко сожалею, что обманом – да-да, обманом – женила его на себе. Еще скажи, пожалуйста, что я ни за что не отправилась бы сюда и внучку не увезла бы с собой, если б смогла взглянуть ему в глаза, и попроси обо мне помолиться. Согласишься ли ты оказать мне такую услугу, Бивень? Попросишь его помолиться за меня?

Разумеется, я пообещал исполнить все, о чем она просит.

– Пока я была с ним, пока мы… он не молился вообще. Меня это огорчало, да, разрывало мне сердце, однако я знала: со мною он честен и откровенен. Это я, я молилась… и в то же время лгала ему. Абсурд, разумеется, но… но так оно все и сложилось.

Тут я, кажется, забормотал какие-то утешения, но какие, точно уже не припомню.

– И вот, Бивень, теперь я слепа. Наказана, причем кара еще не слишком сурова. Ты ведь расскажешь ему, что я ослепла? Расскажешь, Бивень?

Я ответил: разумеется, да, поскольку очень хотел бы заручиться помощью Молота в поисках новых глаз для нее.

– И где мы с внучкой сейчас, тоже расскажешь? Расскажешь ему об этой скале среди моря?

– Скорее всего, придется, майтера: он же наверняка спросит.

Минуту-другую майтера Мрамор хранила молчание. Мукор не подавала голоса тоже. Я поднялся на ноги, оценивая силу и направление ветра. На западном горизонте признаков скверной погоды не обнаружилось: лазурь небес поражала безмятежностью и чистотой.

– Бивень?

– Я здесь, майтера. Если Мукор не расскажет мне еще чего-нибудь и не скажет патере Шелку, что я собираюсь прибыть за ним, хочет он того или нет, пора отчаливать.

– Еще минутку, Бивень. Будь добр, удели мне еще одну-две минутки. Скажи… ты ведь знал его… как по-твоему, не попробует ли мой муж, этот Молот, добраться сюда и покончить со мной? Способен он на подобное? Как ты считаешь?

– Разумеется, нет, – ответил я, а про себя подумал, что отыскать ее он, скорее всего, постарается, но вовсе не затем, чтоб причинить ей зло.

– Наверное, лучше бы – да… – голос ее слабел с каждым словом, и эту последнюю фразу я еле расслышал за далеким рокотом волн. – Я ведь по сию пору старательно делаю вид, будто забочусь о внучке, как там, на нашей крохотной ферме, и в поселении, но на самом-то деле это она заботится обо мне. Да-да, именно…

– Вовсе нет, – изрядно удивив меня, перебила ее Мукор.

– Тебе, майтера, много заботы не требуется, – заметил я, – а у твоей внучки не оказалось бы запаса бутылок с пресной водой, если б ты не сказала мне, что она в ней нуждается. Кто же из вас о ком позаботился в этом случае?

Майтера снова надолго умолкла. Секунда за секундой текли, уползали в прошлое, и когда я совсем было собрался откланяться, она наконец спросила:

– Бивень, нельзя ли коснуться твоего лица? Очень уж хочется… с тех самых пор, как ты заглянул к нам.

– Если тебя это порадует, я буду только рад, – ответил я.

Майтера Мрамор поднялась на ноги, а вместе с ней поднялась и Мукор. Придвинувшись ближе, я предоставил майтере нащупывать мое лицо самой.

– Ты куда старше…

– В точности так, майтера. И куда старше, и куда толще, и облысел здорово. Помнишь отца моего? Вот примерно настолько же.

– Но лицо все то же самое, дорогое, хотя и больно видеть… чувствовать, что с тех давних пор оно хоть сколько-нибудь изменилось. Конечно же, новых глаз либо моего мужа ты, Бивень, скорее всего, не найдешь. Это мы оба понимаем прекрасно. Но пусть даже так, ты все равно сможешь меня порадовать, если того пожелаешь. Обещай заглянуть к нам после того, как вернешься, ладно? Без нового глаза для меня, без вестей от мужа – загляни все равно. И оставь мне экземпляр своей книги: послушать порой о патере Шелке, и о патере Щуке, и о прежних временах в нашем родном мантейоне мне тоже очень, очень хотелось бы.

В ответ у меня чуть не сорвалось с языка, что наша книга для нее бесполезна, однако почитать ей вслух избранные вполне могли хоть те же мореплаватели, приезжающие за советом к Мукор. Примерно так я ей и сказал, но она возразила:

– Мне и Мукор почитает, если будет в настроении.

– Мукор, ты разве умеешь читать? – вновь удивился я.

Казалось, Мукор вот-вот улыбнется.

– Немножко. Бабушка выучила.

– Ну да, естественно, – вздохнул я, готовый влепить себе подзатыльник за то, что сам не додумался до столь очевидной вещи.

– А если попадается непонятное, чересчур длинное слово, она читает по буквам, а я объясняю, как его произнести, – добавила майтера Мрамор с такой любовью, что у меня защемило сердце.

Тут я ненадолго (на один вздох, не больше) задумался, как поступила бы на моем месте ты, Крапива, и, зная тебя столько лет, ничуть не усомнился в первом же пришедшем на ум ответе.

– Ты просишь, чтоб я привез тебе экземпляр нашей книги по возвращении из Круговорота Длинного Солнца, майтера? Из нашего родного Круговорота?

– Если для тебя это не слишком обременительно, – крайне застенчиво подтвердила майтера Мрамор и, прекратив ощупывать мое лицо, с силой сцепила пальцы. – Я… я была бы безмерно тебе благодарна.

– Ну, так долго ждать тебе не придется. Один экземпляр у меня с собой, в лодке. Потерпи пару минут, сейчас схожу, принесу.

Не успев сделать и десяти шагов, я услышал за спиной стук ее посошка и сказал, что ей вовсе незачем спускаться к воде, что книгу я принесу к хижине.

– Нет-нет, Бивень, мне самой хочется с тобой прогуляться. Во-первых, заставлять тебя снова подниматься к нам, на скалу, – это уж слишком, а во-вторых… во-вторых…

Она опасалась, как бы я не уплыл, не отдав ей книги! Пожалуй, столкнувшись с таким недоверием к моим обещаниям, мне следовало бы рассердиться, однако я в тот же миг понял: просто книга нужна ей настолько, что она не в силах вынести даже малейшего риска, а ожидание моего возвращения наверх станет для нее подлинной мукой. Подумав так, я взял майтеру за свободную руку, и мы двинулись вниз по крутой тропке вместе.

Стоило нам добраться до плоского камня, где накануне столь таинственным образом появились три рыбины, майтера принялась расспрашивать меня о шлюпе: каков он в длину, каков в ширину, как управляться с парусами и так далее и тому подобное – и все это, по-моему, только затем, чтоб отсрочить тот восхитительный миг, когда книга вправду окажется у нее в руках, раз за разом отодвигая его в недалекое будущее.

Я сообщил ей все интересовавшие ее размеры и, как сумел, объяснил азы мореходной науки – как управлять парусами в зависимости от курса относительно ветра, как ориентироваться в море по солнцу и звездам, чем в смысле управления отличается груженая лодка от порожней и прочее, и прочее, и пока я рассуждал обо всем этом, на крохотном, до сих пор остававшемся незамеченным выступе, примерно посередине тропки, появилась Мукор. Я помахал ей рукой, а она замахала мне в ответ, но не сказала ни слова.

Наконец я спустился в лодку, отпер потайной шкафчик под фордеком, прошел на корму, оперся одной ногой о планширь и преподнес нашу книгу майтере Мрамор от имени обоих авторов.

Как же глупо чувствую я себя теперь, выводя на бумаге, что лицо ее – лицо, собранное из сотен крохотных механизмов, – засияло от счастья… однако ж так оно и случилось.

– Бивень! О, Бивень! Вот… вот он, ответ на бессчетное множество молений!

Я улыбнулся, хотя она этого, конечно, не видела.

– И все они, не сомневаюсь, твои, майтера, хотя сил и времени на то, чтоб прочесть наши писания, не пожалели многие.

– А как толста-то! Как увесиста, Бивень! – продолжала майтера Мрамор, в благоговении раскрыв книгу и ощупывая страницы. – Скажи, они исписаны с обеих сторон?

– Да, майтера, с обеих, и почерк у жены довольно убористый.

Майтера Мрамор серьезно, торжественно склонила голову.

– Руку драгоценной нашей малютки Крапивы я помню прекрасно. Почерк у нее, Бивень, был хоть куда, даже в детстве. Мелкий, но аккуратный. Возможно, поначалу внучке будет трудновато его разбирать, но не сомневаюсь: вскоре она начнет читать его не хуже печатного шрифта.

Я заверил ее, что со мной так и вышло, и приготовился отчалить.

– Значит, вот здесь есть мы все, да? И драгоценная наша старая майтера Роза, и майтера Мята, и моя внучка, и я? И наш патера, и патера Щука, и вы, ребятишки из палестры?

– Там очень много о патере Шелке, – ответил я, – но о патере Щуке, если честно, совсем чуть-чуть. О большинстве других учеников из палестры, боюсь, даже не упомянуто… однако мы с Крапивой всплываем довольно часто.

Казалось бы, тут и настала пора распрощаться, но мне вдруг отчаянно – не меньше, чем ей, – захотелось еще немного отодвинуть наступивший момент расставания в будущее.

– А помнишь, как я провожал тебя до ворот виллы Крови? Как с тобой пойти хотел, только ты не позволила?

– Помню, Бивень, а как же. Ты – мальчик добрый, храбрый, однако я не могла так рисковать твоей жизнью.

– Об этом там тоже есть, – сказал я и отдал швартов. – Пора мне, майтера, в дорогу. Поминай меня иногда в молитвах.

– Разумеется! О, разумеется!

Вздохнув, я опустил в воду одно из новых весел. Видеть этого майтера, конечно же, не могла, но плеск услышала.

– Счастливого пути, Бивень! – пожелала она на прощание, крепко прижав к груди книгу. – Ты ведь еще вернешься, заглянешь к нам как-нибудь? Приезжай, очень тебя прошу!

– Конечно, вот только глаза тебе раздобуду, – пообещал я и оттолкнулся от берега.

Скалы прикрывали крохотную бухту со всех сторон так надежно, что ветра в ней не было вовсе. До выхода из бухты пришлось грести, и лишь за ее пределами грот понемногу наполнился воздухом.

Стоило мне обрасопить грот по ветру, сверху донесся долгий, пронзительный свист Мукор. Подняв взгляд, я увидел, что она, во всю длину вытянув вперед левую руку, указывает на меня и на шлюп, а поскольку каменный выступ, на котором она стояла, находился куда выше верхушки мачты, ее рваное платье и длинные черные космы развевались по ветру. Сейчас, подумав о ней, я в первую очередь вспоминаю именно этот образ, Мукор, замершую на уступе, к которому ведет почти неразличимая глазом расселина за ее спиной, рука ее простерта вперед, а лицо – ни дать ни взять, генералиссима Мята, отправляющая восставших в атаку и даже готовая, не удерживай ее кто-то из подчиненных, ринуться на врага лично, в первых рядах.

К чему это все? К тому, что Мукор вполне могла бы командовать десятью тысячами призрачных штурмовиков, однако я в тот момент не мог разглядеть даже одного. Но тут с вершины скалы до моих ушей донесся негромкий шум, и я сообразил, что ее жест сбил меня с толку. Подобно всякому настоящему полководцу, Мукор указывала не на собственных подначальных, а на рубеж, который им предстояло занять.

Еще миг, и на краю обрыва показалась небольшая темная фигурка, крайне напоминавшая кучку мальчишек либо разом двух взрослых на четвереньках. Скрывшись из виду, фигурка взвилась над утесом и прыгнула в море. Вначале мне показалось, что прыгун целит в шлюп, а, упав на дно, непременно разобьется насмерть, однако он, подняв фонтан брызг кубитах в пяти от бушприта, камнем ушел под воду.

Майтера Мрамор крикнула что-то мне вслед с берега бухты, но разобрать ее крика, заскакавшего эхом от обрыва к обрыву, я не сумел. Мукор вновь помахала мне рукой, но скрылась в расщелине прежде, чем я успел помахать ей в ответ. Несколько выше я писал, что ростом она вовсе не высока, однако это, пожалуй, может сбить читателя с толку. Величественен вовсе не тот, кто попросту на пядь-другую выше восьми. Сам я за двадцать минувших лет стал взрослым и даже, можно сказать, постарел, но Мукор подспудно, сам того не сознавая, считал прежней – странной, чудной девчонкой…

* * *

Дело близится к полудню, однако пишу я при свете лампы. Шквалы, способные уложить шлюп на борт, сотрясают мой невеликий дворец сверху донизу, свистят в щелях каждой оконной рамы и каждого ставня. Поднявшийся накануне ночью вон над той ивой в саду, Зеленый оказался крупнее ногтя большого пальца, и мне поневоле вспомнилось, что среди местных, моего народа, он зовется Фонарем Дьявола. Глядя на него, я думал лишь об ингуми, но даже не вспомнил о штормах и наводнениях, по недомыслию полагая, будто здесь, вдалеке от моря, они нам не страшны. Мне требовался наглядный урок, и вот я его получаю, а заодно со мною его получает целое поселение, весь наш злополучный Гаон. Сквозь завывания ветра слышно, как трубит мой слон в стойле…

Никакие проповеди, никакие наставления не обезопасят людей от хитростей и коварства ингуми в полной мере. Уж мне-то это известно куда лучше, чем кому бы то ни было. Однако проповеди и наставления вполне могут хотя бы чем-то помочь, могут даже спасти пару-другую жизней, а значит, даром не пропадут. По крайней мере, не меньшую пользу принесет обращение к крестьянам с настоятельными советами сажать то, что не побьет ураганами, – к примеру, ямс. Этот, сегодняшний шторм первый, но наверняка не последний.

Вижу, описывая отплытие от Скалы Мукор, я так и не упомянул, что на борт ко мне явился Малыш. Вскоре из-под воды чуть позади руля показалась его черная морда с крохотными красными глазками, а кургузые пальцы передних лап, вцепившиеся в планширь рядом со мной, немедля пробудили в памяти весьма неприятные воспоминания о столкновении с кожешкуром. Согласно свидетельствам Жилы и всех, когда-либо охотившихся на гусов, плавать они умеют не хуже лягушек-радужниц – вот и Малыш оказался пловцом хоть куда.

Однако еще менее желанным пассажиром мог бы стать разве что кожешкур. Я велел Малышу возвращаться к Мукор, но он как ни в чем не бывало уселся на носу и даже не подумал повиноваться. Тогда я ухватил его по-борцовски и хотел было выкинуть за борт, однако Малыш оказался тяжел, точно каменный, да еще вцепился в меня всеми восемью лапами, причем так крепко, словно оба мы вырезаны из цельного куска плоти, ну а когда я после долгой борьбы сумел оторвать его от себя и вытолкнуть из шлюпа, он поднырнул под киль и вскарабкался на борт с другой стороны, потратив на возвращение куда меньше времени, чем мне потребовалось на избавление от него.

Тогда я, сев к румпелю, смерил его хмурым взглядом, а он съежился по-паучьи по ту сторону мачты и замер, буравя меня близко посаженными багровыми глазками, казавшимися разве что самую малость больше булавочной головки. Вечером, ужиная, я швырнул ему краюху хлеба и пару яблок, рассудив, что накормленный он с несколько меньшей вероятностью бросится на меня, стоит мне только повернуться к нему спиной.

Конечно, я мог бы вытащить из рундука пулевое ружье, зарядить да пристрелить его без разговоров… по крайней мере, так думалось мне в то время, хотя на поверку Малыш успел бы задрать меня задолго до того, как я дошлю в патронник первый заряд. Сейчас я, пожалуй, уже не смогу точно сказать, что меня удержало, однако весьма убедительных доводов «против» без труда приведу целый ряд. Во-первых, я наверняка всерьез опасался продырявить днище шлюпа. В случае промаха пуля, вне всяких сомнений, прошила бы доски насквозь… ну разве что новые патроны неизмеримо хуже прежних, изготовленных под Длинным Солнцем. Вдобавок гусы, конечно, славятся толщиной шкуры и прочностью костей, однако выстрел в упор вполне мог пробить навылет и не такого уж крупного гуса, и доску обшивки.

Кроме того, убить гуса не так уж легко, причем не убитый, а всего-навсего раненный первым выстрелом, он почти всегда бросается на охотника. Зачастую требуется поскорей выстрелить во второй раз, и хотя для выслеживания добычи довольно одного или двух псов, большинство охотников советуют брать с собой восемь, а то и десять – как раз на случай ответного нападения. При мне собак не имелось вовсе, и близость расстояния не оставляла на второй выстрел ни малейших надежд.

Вдобавок именно этот, данный гус вполне мог мне пригодиться. В конце концов, ручного гуса нетрудно продать, а пока он со мной, пусть, например, стережет шлюп, когда мне потребуется отлучиться! Вспомнив о бывшем однокашнике и о том, как едва не сгорел со стыда, вынужденный просить у Мозга в долг три карточки, я даже пожалел, что Малыш не увязался за мной до этого.

Но самым серьезным доводом оказалось другое: застрелив Малыша, я погублю дар, посланный мне Мукор в знак приязни. На такое дух Мукор, вполне возможно, незримо следящий за нами, обидится наверняка, а если Шелк, узнав, что я полон решимости отыскать его, передумает и решит сообщить, где находится, кто, кроме Мукор, сумеет известить меня об этом? Поразмыслив над сим последним доводом минуту-другую, я от всего сердца пожалел, что выбросил Малыша за борт, и, полушутя, сказал ему:

– Ладно, Малыш. Может, друзьями нам с тобой не бывать, но и врагами быть незачем. Постарайся вести себя хорошо, а я постараюсь стать тебе хорошим хозяином.

Однако Малыш продолжал сверлить меня взглядом, и злобные искорки в его глазах яснее ясного отвечали: «Раз ты меня ненавидишь, то и я тебя тоже».

Тогда я наполнил пресной водой тазик для умывания и придвинул к нему.

* * *

Накануне вечером в поселении изловили ингуму, и сегодня мне поневоле пришлось наблюдать, как ее хоронили живьем. Суду эти чудовища, разумеется, не подлежат (у нас, в Новом Вироне, их, кстати, жгут на кострах), однако в тот момент я искренне сожалел, что не могу даровать ей менее страшную смерть. Но сожаления сожалениями, а жизнь распорядилась иначе, вынудив меня возглавить казнь, обусловленную местным обычаем. Согласно традиции, из мостовой посреди рыночной площади вынули плоскую каменную плиту, отнесли ее в сторону и на ее месте выкопали могилу. Затем ингуму, как та ни сопротивлялась, как ни молила о пощаде, спихнули на дно ямы, пять человек прижали ее длинными шестами ко дну, затем в яму вывалили воз щебенки, щебенку завалили землей и, наконец, вернули на место плиту, а на плите выбили неописуемо устрашающий символ, дабы никому не пришло в голову раскапывать под ней землю снова.

Похоже, здесь, как и повсюду на Синем, боятся, что ингуми способны оставаться в живых даже с отрубленной головой. Разумеется, подобное им не по силам, однако я невольно задаюсь вопросом, каким образом могло возникнуть сие суеверие и отчего оно распространилось так широко. Безусловно, костей у ингуми, насколько мы можем судить, нет. Возможно, скелеты их состоят из хрящей, как у некоторых обитателей моря. Помнится, на Зеленом Гайер утверждал, будто ингуми – твари сродни слизням с пиявками. Всерьез этого, по-моему, никто не принял, однако всем точно известно: умершие, они очень и очень быстро обращаются в прах, вот только убить их крайне нелегко, а без крови, единственной своей пищи, ингуми могут обходиться на протяжении недель и даже месяцев, но…

Но эту небольшую лекцию лучше всего продолжить возвращением к моему повествованию.

Вернувшись в Новый Вирон, я узнал, что Мозгу сообщили о некоем купце по имени Вейзер, знавшем путь в Пахароку. Вейзера мы застали на его лодке (оказавшейся вчетверо длиннее и впятеро шире моего шлюпа), и Мозг пригласил его в гости.

– Если что я знаю, хорошего ужина стоит есть… – Вейзер пожал плечами. – Или ты, как я ем, видеть хочешь?

Мы заверили его, что даже не думали подозревать в нем ингума.

– Я думаю: чужих тебе знать откуда? До Пахароку придется с сотней поговорить. Лучше ты гляди в оба. Будь хитрый. Они, эти ингуми, хитры есть всегда.

Мозг крякнул в знак одобрения.

– Я много их в Пахароку встретил. Нескольких прикончил сам. Утопить их нельзя. Это ты знаешь?

Я ответил, что слышал об этом, но правда оно или нет, лично не проверял.

– Правда есть, так… – Умолкнув, Вейзер окинул взглядом партию дынь, вновь обернулся к нам и указал на Мозга: – Ты есть Мозг. Твой дом там есть, так? Дом больше, чем у всех других, так? Ты всем поселением правишь?

Мозг грузно оперся на трость.

– Ну поселение-то так думает не всегда.

– Ты посылаешь его, так есть? – продолжил Вейзер, указав на меня. – Сам он ехать хочет?

– Да, – ответил я, – хочу, потому что таков мой долг.

– Ты осторожный будь. Очень будь осторожный.

С этими словами он двинулся к выходу с сенного рынка, расталкивая с дороги толпившихся вокруг и увлекая нас за собой, словно знал путь к дому Мозга лучше любого из нас. Человеком он был дородным, не столько высоким, сколько широким в плечах, с мясистым, квадратным, покрасневшим от солнца лицом и мощными короткопалыми ладонями, густо поросшими с тыльной стороны рыжим волосом.

– Груб он, конечно, здорово, – шепнул мне Мозг, – но человеком честным его из-за этого считать не спеши. Соврет – недорого возьмет.

Судя по движению плеч, Вейзер его расслышал, и потому я поспешил ответить:

– Ничего, советник, я в людях разбираюсь неплохо, и, на мой взгляд, этому человеку доверять вполне можно.

При слове «советник» Мозг в изумлении вытаращил глаза.

Его кухарка приготовила нам простой, но сытный, обильный ужин. Семь, если не восемь блюд из по-разному приготовленных овощей (ведь большую часть состояния Мозгу до сих пор приносила торговля овощами и фруктами); солидной величины поросенок с печеными яблоками, зажаренный на вертеле; теплый, только что из печи хлеб; миска масла, и так далее и тому подобное. Вейзер немедля набросился на мясо с вином.

– Сыра нет, Мозг? Советник Мозг? Так сказано быть? Советник – это есть вроде судьи? Мне никто не сказал про это, а то я бы прежде держался учтивей.

Мозг, поигрывая бокалом вина, откинулся на спинку резного кресла.

– Кое-кто называет меня и так… но законной силы у этого звания нет, и я даже от слуг такого обращения не требую.

– Вот этот человек, Бивень, назвал. Я слышал. Ты посылаешь его. Почему так есть?

Мозг покачал головой.

– Мы посылаем его, потому что он по всем статьям подходит для этого лучше любого другого и потому что он сам того хочет. Если тебя интересует, доверяю ли я ему, – да, доверяю. Полностью.

– Просто мне больше всех хочется привезти сюда Шелка, – пояснил я Вейзеру.

– О-о?

Брови Вейзера поднялись кверху, а вилка с громадным ломтем свинины замерла в его руке на полдороге ко рту.

Многозначительный взгляд Мозга подсказывал, что мне лучше бы придержать язык.

– Так есть. Шелк. Я быть… гадал, зачем тебе в такую даль. Пахароку – туда тебе идти есть долго. Даже мне, из Дорпа, есть долго, хотя Дорп есть ближе.

Ломоть свинины отправился по назначению.

– А что ты знаешь о Шелке?

Вейзер пожал плечами.

– Рассказывают всякое. Я кое-что слышал. Про него в чьей-то большой книге сказано есть. Что он говорил, но, может быть, не все это есть правда. Но все равно, человек он хороший. Добрый. Так есть. Ты думаешь, Шелк в Пахароку? Почему думаешь? Я его там не видел.

– Нет-нет, никто из нас не считает, что Шелк в Пахароку, – пояснил я. – На мой взгляд, он, скорее всего, до сих пор живет в Вироне… в том городе, который мы оставили, отправившись сюда. Однако недавно советник Мозг получил письмо из Пахароку. Письмо величайшей важности. Я попросил сделать для меня копию. Думаю, тебе тоже следует его прочесть.

С этим я вынул из кармана письмо и подал его Вейзеру, но тот, даже не развернув листа бумаги, лишь постучал им о край стола.

– Этот город. Вирон. Откуда вы прибыли. Им правит советник, так есть?

Мозг отрицательно покачал головой.

– Согласно нашей Хартии, делами Вирона заправлял кальд. Конечно, Хартии мы следовали не всегда, но сказано в ней именно так. А в подчинении у кальда имелся Аюнтамьенто, и вот он как раз состоял из советников. Когда мы с Бивнем улетали оттуда, кальдом был Шелк. Он и велел нам лететь. Люди с других посадочных шлюпок, прибывших позднее нас, рассказывали, что во время их отлета он все еще оставался кальдом и призывал их рискнуть отправиться в дальние края.

Вейзер взмахнул сложенным письмом.

– Один из тех советников был ты, Мозг? Так есть?

В ответ Мозг вновь покачал головой.

– Там ты был ничто. Когда этот Шелк прилетит, снова будешь ничто. Зачем он тебе, если ты был ничто?

На это я хотел было возразить, но Мозг, опередив меня, ответил:

– Да, чистая правда. Я, считай, был ничем.

Вейзер одним глотком опорожнил бокал с вином до половины.

– Значит, ты привезешь Шелка сюда. Здешние люди его никогда не видели, но любят его. Так есть. Он станет здесь кальдом и захочет иметь совет, как прежде. Тогда ты взаправду станешь советник. Так есть?

– Дело, конечно, возможное, – пожав плечами, протянул Мозг, – но нет, вряд ли. Ты что, всерьез думаешь, будто мы ради этого Бивня за Шелком посылаем?

– Я думаю, причина стоящая. Так есть.

– Скажи, твоим поселением кто правит? Ты?

– Дорпом? Нет. Моей лодкой, вот чем я правлю. С меня хватает.

Мозг принялся не спеша, обстоятельно намазывать маслом булочку.

– Может, – продолжил он наконец, – в ветрах с приметными ориентирами ты и разбираешься, а вот людей не знаешь. Сам думаешь, будто понимаешь в людях… но ошибаешься.

– Так всякий может сказать, – хмыкнул Вейзер, потянувшись за новым пончиком с начинкой из овсяного корня.

– Верно, так может сказать кто угодно. Даже кальд Шелк мог бы, потому что это чистая правда… – Вздохнув, Мозг приподнял бокал и вдруг с силой грохнул о стол его донцем. – Я – один из пяти человек, пытающихся хоть как-то управлять Новым Вироном. Хочешь – вон, Бивня спроси, он расскажет. Слушаются меня, да и остальных, не всегда, но я стараюсь, и люди знают, что стараюсь я не для себя – для всего поселения. Для всего поселения нашего как лучше хочу. Вот ты говоришь, если кальд Шелк прилетит сюда, ему новый Аюнтамьенто потребуется… а может, и не потребуется! Дома у него с советниками столько вышло хлопот – я бы на его месте три раза подумал, прежде чем новый Аюнтамьенто на свою голову решил заводить.

Вейзер, не сводя пристального взгляда с лица Мозга, отправил пончик в рот.

– Так что решит он обойтись без советников, и я снова стану ничем. И ладно. Пускай. Продолжу заниматься своей репой да брюквой, а если Шелку от меня помощь потребуется, помогу чем сумею. А если захочет он завести у нас Аюнтамьенто, так, может, и меня пожелает в нем видеть. По-моему, так тоже неплохо. Попросит о помощи – может, поторгуюсь за советничье кресло. А может, и нет. Смотря какая помощь, смотря насколько понадобится… вот как-то так. Доволен ли ты ответом, спрашивать не стану.

– Пойдет, так есть. Тебе спрашивать нет зачем.

– А спрашивать я не стану, потому как прошу твоей помощи не ради себя. Прошу ради всех в моем поселении, ради всех, кого Пас выгнал сюда, в этот вывернутый наизнанку круговорот. Если тебе этого мало – вот, ради него, ради Бивня прошу. Он же один, сам по себе, отправляется в такие края, куда никого из нас в жизни не заносило, и только потому, что у нас есть шанс залучить к себе Шелка, соображаешь?

Мозг указал на меня вилкой:

– Вот, погляди на него! Здесь, с нами сидит, а не пройдет и недели – глядишь, на дне моря окажется. А у него, между прочим, жена и трое мальчишек. Можешь советом дельным ему помочь – вот тебе шанс, рассказывай. Промолчишь, а он после погибнет… ну что ж, наверное, только я тебя виноватым и посчитаю. Какой-то старик из чужеземного городка – мелочь. Ничто. Но ты вот о чем поразмысли: вдруг тебя самого совесть заест, а?

Вейзер повернулся ко мне:

– Эта жена. Деваха? Молодая, красивая? Так есть?

Я, покачав головой, объяснил, что мы с ней одногодки.

– Я? – Вейзер ткнул себя в грудь толстым пальцем. – Моя есть деваха. Красивая, молодая. В Дорпе есть… так.

– Уверен, тебе ее очень сейчас не хватает.

Мозг раскрыл было рот, но Вейзер остановил его, вскинув кверху ладонь.

– Я сказал «не расскажу», так есть? Нет! – звучно рыгнув, объявил он. – Что объясню все, вот как я сказал! Купец, который держит слово, я есть! Только желаю знать, кому и зачем… да. Мое право, так. Но кто ты, Мозг, есть такой, я вижу, и вижу, почему эти здесь тебя слушают.

Развернув письмо, он потер двумя пальцами уголок листа.

– Добрая бумага. Где ты… добывать такую?

Мозг вновь указал на меня.

– Я ее сделал, – пояснил я. – Таково мое ремесло.

– Ты есть… бумагоделатель? Так есть?

Я кивнул.

– Не моряк, – нахмурившись, подытожил Вейзер. – Моряка он не посылает. Почему?

– Ну мореход он тоже неплохой, знающий, – вмешался Мозг. – Почему он, а не кто-то другой? Да потому, что нам нужно не просто добраться до Пахароку. Сам по себе Пахароку нам ни к чему. Главное – уговорить Шелка вернуться с нашим посланцем сюда, а этого, кроме Бивня, не добьется никто… он, можно сказать, в своем роде единственный.

Вейзер озадаченно крякнул, не сводя глаз с письма.

– Вообще-то у нас есть еще две особы, способные повлиять на патеру Шелка не хуже, а то и лучше меня, – признался я. – О них тебе рассказать?

– Если сам хочешь, я послушаю.

– Обе они – женщины. Майтера Мрамор, пожалуй, справилась бы, но она стара, слепа и уверена, будто заботится о внучке, на деле заботящейся о ней самой. Как по-твоему, может, мне отказаться? Пускай посылают ее?

Вейзер издал непристойный звук.

– Даже до Беледа не доберется, так есть.

– То-то и оно. Вторая – Крапива, моя жена. С парусами управляется великолепно, для женщины довольно сильна, а здравого смысла у нее больше, чем у любых двух известных мне мужиков. Не вызовись я плыть в Пахароку, наши бы к ней с тем же самым обратились, и она, я уверен, согласилась бы.

– А ты б дома остался, кашу варить! – хмыкнув, проворчал Вейзер. – Нет, плыть ты должен, ты, это так есть. Я вижу.

– Мне самому хочется полететь, – признался я. – Увидеть Шелка, поговорить с ним… хочется больше всего в круговороте. Знаю, Крапиве хотелось бы этого тоже, и если я сумею привезти его сюда, она непременно и свидится, и побеседует с ним. Ну а майтера Мрамор, по-твоему, не доберется даже до Беледа… Белед – это поселение, основанное тривигантцами, верно?

– В точности так, – подтвердил Мозг.

– А обустроились они где-то там, на севере от нас?

Вейзер с отсутствующим видом кивнул.

– Вот я читаю этого Он-Держать-Огонь… Он шлюпку назад, в Круговорот отправляет. Как это есть? Как он сможет? Другие это не могут, так есть.

– Понятия не имею, – ответил я. – Вот доберусь до Пахароку – возможно, выясню.

– Бивень в механике толк знает, – заверил Вейзера Мозг. – Мельницу для выделывания бумаги соорудил сам.

– В ящике ее делаешь? – полюбопытствовал Вейзер, показав размеры на пальцах.

– Нет. Сплошной полосой идет, пока сырая масса не кончится.

– Хорошо! А шлюпка у вас здесь есть? Шлюпки у всех есть.

– Есть, и даже не одна, – подтвердил Мозг, – но все они – так, скорлупа без начинки. Та, которой прилетели мы с Бивнем… – Скривившись, он безнадежно махнул рукой. – Первые два-три года все оттуда тащили, кто что захочет. Проволоку, металл, что угодно. Сам грешен… приложил руку.

– Дорп тоже.

– Все надеялся, что у нас еще одна сядет. Вплоть до прибытия четвертой. К ее прилету у меня имелись и план, и люди для его исполнения. Подойти, прежде чем новые поселенцы сойдут с борта, за рога их и в стойло. Всех выходящих обыскать, заставить вернуть на место прихваченные с собой карточки, проводку и прочие части… Так мы и сделали, а шлюпка – раз! Улетела.

Вейзер расхохотался.

– Им… то есть Пасу же неохота, чтоб кто-нибудь вернулся назад. Об этом ты, думаю, знаешь сам. Поэтому шлюпка, ежели ее не привести в негодность, пока не разгрузится, летит обратно в Круговорот, чтобы еще людей сюда привезти.

– В Муре… У них там хорошая, исправная есть, – задумчиво заметил Вейзер. – Так я слыхал. Только они к ней даже близко никого не подпускают.

– Я сам к нашей никого близко не подпустил бы, если б у меня все получилось, как было задумано, – признался Мозг.

– Дорп тоже. Наши судьи… так есть. Но у них шлюпки нет, – вздохнул Вейзер, возвращая мне сложенное письмо. – В Пахароку пойдешь, смотри в оба, малый. Легенду ты знаешь уже? Про птицу пахароку?

Я улыбнулся: малым меня не называли давненько.

– Постараюсь и легенду, если ты ее знаешь, послушаю с удовольствием.

Вейзер звучно откашлялся и налил себе еще бокал вина.

– Творец – он сделал все. Прямо как человек лодку строит. Всю живность, траву, деревья. Паса со старухой-женой… все. Так есть. Про Творца ты знаешь?

Я, кивнув, сообщил, что у нас его зовут Иносущим.

– Хорошее для него имя, так есть. Все мы его в сторонке держим, в сердца не пускаем. Когда все он сделал, красить настала пора. Вначале воду. Это есть просто. Потом земля, все эти камни. Это есть чуть труднее. Потом небо и деревья. Трава, так есть, трудней, чем ты думаешь: тут нужна кисть тонкая, и красить, чтоб цвет менялся, когда ветер дует, и для разных трав цвета разные. Потом собаки, зелюки, всякая живность. Самое трудное есть цветы и птицы. Он это знал. Потому их напоследок оставил.

Я кивнул головой. Мозг уже не впервые зевнул во весь рот.

– Пока красил он все остальное, пахароку друга успел завести, большого филина с севера. Ну филина Творец выкрасил первым, так есть, потому что с ним дело есть быстрое. Белые перья, глаза, лапы – все белое, так. Но с филином забавы никакой, и следующим позвал к себе Творец змееяда. Пахароку глядит на филина, видит: тот весь белый есть. «А не больно это?» – филина спрашивает. Тот большой филин, он никогда не смеется, а ради игры говорит: да. Еще как, говорит, больно, но кончается дело в два счета. Вот пахароку он сам пошел поглядеть. Видит: Творец змееяда красит в две дюжины цветов. Хвост красным, крылья бурым, синим и белым спереди, желтым вокруг клюва – все краски в дело пустил. Пахароку – бежать, прятаться. Закончил Творец, а пахароку никто не может найти. Не раскрашенный он, вот его никто и не видит, так есть.

Мозг хмыкнул.

– Зовет тогда Творец филина со змееядом, искать пахароку обоим велит. Филин пускай по ночам ищет, а змееяд – когда рассветет. Но ни тому ни другому пахароку не видно, а значит, и не найти его вовек. Филин летает по ночам и все время «ку-ку» говорит. Змееяд не говорит ничего, пока не окажется там, где пахароку быть может. Выходит, Пахароку есть?..

– Занятная сказочка, – заметил я, – но если я тебя правильно понял, ты клонишь к тому, что поиски Пахароку окажутся делом очень и очень хлопотным даже при всех твоих объяснениях.

Вейзер серьезно, без тени улыбки кивнул.

– Не то место, которому хочется… найденным быть, так есть. Купцы воровать вернутся… так они думают, да. Близко окажешься, тебя их друзья с дороги собьют нарочно.

– Но они ж сами предлагают нам прислать кого-нибудь одного – хоть мужчину, хоть женщину, чтоб слетать обратно, в Круговорот Длинного Солнца, и вернуться сюда, – вмешался Мозг, съевший за ужином немногим меньше Вейзера. – Ты их письмо читал. Переписано слово в слово. Это ты как объяснишь?

– Они, может, и объяснят. Их спрашивай, так. Все, что этому малому сказать хочу я, – чтоб осторожен он был. Боишься, наговорю я так много, что он не захочет плыть, так?

– Нет, – буркнул Мозг, а я еще раз подтвердил, что от дела не отступлюсь.

– У тебя я вот что спрошу… – Раскрутив бокал со скудными остатками вина, Вейзер уставился на его дно, словно мог бы прочесть в самой середке пурпурного водоворота будущее. – Назад может один человек вернуться. Так в письме твоем сказано есть. Ты сюда этого малого, Шелка, привезти хочешь. Вас двое выходит.

– Да, – кивнул я, – об этом мы с Мозгом и прочими главами поселения уже говорили. О патере Шелке известно множеству человек. Стоит ему назваться, его, мы уверены, пустят на борт без возражений.

Вейзер лишь молча приподнял бровь.

– По крайней мере, все мы очень на это надеемся, – добавил я.

– Надеетесь, – фыркнул Вейзер.

– И еще как, – твердо ответил Мозг. – В нашу посадочную шлюпку пассажиров вместилось больше пятисот. По-моему, их приглашения вряд ли соберут даже две сотни человек из других городков, но допустим. Допустим, что соберут. Или, скажем, соберется к ним сотня, а к ней прибавится еще четыреста пассажиров из их собственных жителей. Шлюпка благополучно достигнет Круговорота Длинного Солнца, и первая сотня разбредется на все четыре стороны: каждый отправится в родной город.

Вейзер нахмурился.

– Это ты еще не все сказал. Так есть.

– По-твоему, вся эта сотня соберется у шлюпки, когда придет время лететь назад?

Вейзер отрицательно покачал головой:

– Нет. Не сотня там соберется, так.

Мозг удовлетворенно хмыкнул себе под нос.

– А если так, отчего им не уступить Шелку одно из освободившихся мест?

– Оттого, что их не окажется ни одного. Я же сказал: не сотня. Может, все две. Так. Когда про это ваше поселение я спрашивал, что оно, мне сказали, такое есть? Ты знаешь? Сказали: первым было. Первая шлюпка из Круговорота пришла и здесь села. Это так есть?

– Нет, – ответил я. – Первой была другая, ушедшая незадолго до нашей, с партией, возглавляемой человеком по имени Чистик. Все они тоже виронцы. Тебе о них слышать не доводилось?

Вейзер отрицательно покачал головой.

– Еще где-то сели, может.

– На Зеленом, – подтвердил я. – По крайней мере, мне говорили, что на Зеленом. Кроме того, в одно время с нашей ушла еще одна шлюпка. Одна всех не вместила, а карточек у нас вполне хватало на две, вот мы две и заняли. Вторая села здесь же, рядом, а вот что сталось со шлюпкой Чистика, нам до сих пор неизвестно.

Вейзер, опершись о стол локтями, склонился ко мне. Обветренное, обожженное солнцем до красноты, от вина его мясистое квадратное лицо раскраснелось сильнее прежнего.

– Ты слушай. Здесь ты уже двадцать лет. Я – девять. Там, дома, где Длинное Солнце, – с этим он ткнул пальцем в потолок, – как и что есть, ты не знаешь. Как там жилось, когда улетал я? Пас всех выгнать оттуда хочет. Штормы посылал. Бури. Ночи длиной в неделю. Даже меня вон выкурил! Всех! А шлюпки там есть какие? Хлам! Хлам! У вас, ты говоришь, карточек хватило. Вставили по местам, шлюпка полетела. Так есть?

Я кивнул.

Вейзер перевел взгляд на Мозга.

– Шлюпки у вас здесь есть, так говоришь. Но провода повыдерганы есть, сиденья тоже. Карточки, трубки стеклянные, все такое. Снова взлететь – нет, не выйдет. Вам починить не под силу. Те шлюпки, там? С ними что есть, как думаешь? Вы улетали первые, значит, забрали лучшие. Та, на которой летел я, какая она, как думаешь? Сорок восемь сидений для нас осталось. Сорок восемь на шесть сотен с тридцатью четырьмя. Это я не забуду до смерти. Взлетели мы – пятнадцать погибших. Так есть. Еды, кроме той, что с собой, – нет. Воды – нет. Трубы, краны, на что каждый день садиться – ничего этого нет. Ничего. Пока мы сюда добрались, как наша шлюпка провоняла? Младенцы хворают. Все они – кто хвор, кто мертв есть. Ужасно, так есть. Ужасно. Тогда зачем летели? Пришлось. Деваться некуда.

Вновь повернувшись ко мне, он ткнул в мою сторону толстым коротким пальцем:

– Не все вернутся назад, так ты думаешь. Значит, сидений, думаешь, будет больше. Так. Может, вернутся не все. Но те, кто… Родные там, дома, у тебя есть?

– Отец, если он еще жив. Дядюшка. Две тетки, сестры да братья двоюродные… хотя они к этому времени тоже могли улететь.

– А могли и нет. Друзья?

– Да. Пара-другая найдется.

– Отец. Дядька. Тетка. Друг. Брат двоюродный. Плевать мне кто. Пусть, скажем, отец. На колени падает. Плачет. Что тогда сделаешь ты? Насчет этого тебе надо подумать. Умоляли они тебя когда-нибудь? Отец на колени перед тобой падал раньше? Плакал? О чем-то тебя молил?

– Нет, – согласился я, – никогда.

– Двадцать лет. Тогда ты молодой очень был. Может, мальчишкой еще улетел, так есть?

Я вновь кивнул.

– На отца своего ты смотрел, отца видел. Человек совсем не такой, как ты, он был. Со мной, когда сам я был мальчишка, быть… так же. Но больше нет! На этот раз ты собственное свое лицо видишь, только старый ты есть. Не сильный, как двадцать лет назад. Теперь он слаб, так есть. Плачет, молит. Слезы по щекам текут. «Бивень, Бивень! Кровинка родная моя! Меня с собой забери!»

На этом Вейзер ненадолго умолк, не сводя взгляда с моего лица.

– Не будет там лишних мест. Нет. Не будет ни одного, – подытожил он.

Мозг снова крякнул.

– Да, понимаю, – ответил я. – Действительно, трудно там может прийтись… очень трудно.

Вейзер, откинувшись на спинку кресла, прикончил остатки вина.

– Но в Пахароку ты все же идешь? Все-таки не отступишься?

– Нет. Не отступлюсь.

– Упрямый, как я, ты есть. Счастливого тебе плавания. Так. Мозг, у тебя… на чем чертить есть?

Мозг, кликнув своего писаря, велел ему принести бумагу, перо и склянку чернил.

– Гляди. Большая земля тут есть, – заговорил Вейзер, аккуратно вычерчивая на бумаге волнистую линию. – Мы на Большой земле есть тут. А тут у нас острова есть, – продолжил он, набросав контуры полудюжины. – Северный – Ящерица.

Нарисованный им, наш остров оказался крохотным чернильным пятнышком среди бескрайнего моря.

– Ящерицу ты знаешь?

Я сообщил ему, что там, на острове Ящерицы, и живу.

– Хорошо, так есть. Домой завернуть сможешь, еще раз сытно поужинаешь!

Лукаво сощурившись, Вейзер подмигнул мне, и только тут я впервые с удивлением, даже с некоторым испугом заметил, что глаза у него голубые, в точности как у Шелка.

– Нет, – возразил я и обнаружил, что произнести это «нет», вопреки всем моим ожиданиям, оказалось не так уж трудно. – Заходить домой я, пожалуй, не стану вообще… ну если только чего-нибудь очень нужного в дорогу взять не забыл.

Мозг одобрительно крякнул.

– Да, лучше ты… нет. Камни там… хотя их ты должен знать, – пробормотал Вейзер, дополняя карту прибрежными поселениями. – Островов чересчур много есть, чтоб рисовать, но вот эти камни и вот эту песчаную косу тебе я показать должен. Опасно… и то и другое. Может, ты их и увидишь, а может, ничего.

Хмыкнув, он вновь лукаво сощурил глаз.

– По-моему, ничего не увидишь ты. Так?

– Да, – согласился я. – Уж я-то знаю, как просто напороться днищем на камень, которого не видать под водой.

Вейзер кивнул, соглашаясь с собственными мыслями.

– Зеленый подходит. Море – вот так, вверх-вниз. У нас, в Дорпе, говорят: приливы. Про приливы ты знаешь?

– Да, – повторил я.

– Насколько Зеленый воду поднимает, насколько потом отгоняет, я сказать не возьмусь. Пока самому кто-то не объяснит. Но так оно есть. Эти приливы ты всегда держать в уме должен. Пойдешь, вода все выше подниматься будет. Ни на минуту это не забывай. Безопасную стоянку нашел, бросил якорь – через час, два часа она уже не безопасна, так есть.

Я кивнул.

– Еще все эти поселения, что тебе я показываю. Во все эти поселения даже Вейзер заходить не стал бы. Но тебе может там что-то понадобиться. Какие из них рехнувшись, я не покажу. Все рехнувшись, так есть. Ты меня понимаешь? Рехнувшись, как этот ваш, все, так есть. Только всякий по-своему.

– Законы и обычаи от поселения к поселению разнятся? Да, понимаю.

– Вот потому, если ничего не понадобится, проходи лучше мимо. Теперь эти два, вот тут… – Обведя упомянутые поселения кружками, Вейзер подул на чернила. – Где они, там иди… поперек. Потому что здесь… – сверху вниз потянулась вторая, куда менее подробная волнистая линия, оборвавшаяся, не доходя юга, – еще одна Большая земля, так есть. Может, свое название имеет. Я не знаю.

– Затень? Западный материк? – подсказал я.

– Может быть. А может быть, просто большой остров. Вейзер не так смышлен, чтобы сказать тебе, что он есть. Может, и остров, но большой остров, так. Вот этот берег? От него ты лучше держись в стороне.

– Уверен, ты совершенно прав.

– Два или три поселения… – Обозначив их, Вейзер аккуратно убористо приписал внизу и названия. – Что я тебе здесь пишу, это так их зову я. Может, ты скажешь как-то иначе. Может, они сами. Здесь большая река течет…

Реку он зачернил с особенной скрупулезностью.

– Чтобы увидеть, смотреть тебе надо зорко. Что для глаза слишком большое, не заметить легче всего, так есть.

Я сообщил, что совсем недавно думал в точности о том же самом.

– Мудрая поговорка, так есть. Кто мудрый, те всюду одинаково говорят. Это ты знаешь?

– Наверное, так и есть, хотя об этом я раньше никогда не задумывался.

– Мудрость везде есть одинакова. Про мужчин, женщин, детишек. Про лодки, еду, лошадей, собак… про все. Про все везде одинаково. «Не ищи птицу в старом гнезде», – так мудрые говорят. И про доброго петуха из рваного мешка. И еще: «Вор вора видит издалека». И еще: «Мясо от богов, стряпухи от демонов». Все это повсюду, во всех поселениях говорят. Вы, молодые, смеетесь, но мы, старичье, знаем. Впередсмотрящий на вахте мелочи замечает всегда. Почти всегда, потому как, чтоб разглядеть их, надо зорко смотреть. Большое – оно для пристального взгляда чересчур велико, вот его и не видит никто. Так есть.

Раз в десятый, не меньше, обмакнув в чернила перо, он разделил реку надвое.

– Большая река по правому борту есть, так? Маленькая – по левому. Эта, маленькая, быстро течет. Наверх идти трудно, так? Но все равно, тебе туда идти надо.

Вычертив на неизведанных землях стрелку, он принялся рисовать рядом с нею деревья.

– Да, – секунду помедлив, кивнул я. – Пойду, а как же.

Покончив с деревьями, Вейзер разделил надвое и реку поменьше.

– То же самое тут: тебе идти маленькой. Лодка твоя велика есть?

– Гораздо меньше твоей, – ответил я. – Я с ней в одиночку без труда управляюсь.

– Это хорошо. Хорошо есть! Ты жди хорошего, сильного ветра. Понимаешь? Тогда под парусом вверх сможешь пойти. Пойдешь, держи ближе к берегу. Иди осторожно и не забывай легенду. Смотри зорко. Пахароку – он иногда здесь есть.

Нарисовав на карте чернильный кружок, он начал по букве вычерчивать возле него: «ПАХАРОКУ».

– Иногда? Хочешь сказать, он не всегда там? – переспросил я.

Вейзер пожал плечами.

– Поселение это не такое, как ваше есть. Если дойдешь туда, сам увидишь. Иногда есть тут, иногда вон там. Если скажу я, ты мне не поверишь. Что ты идешь, они будут знать и, может, снимутся с места. Или из другого резона. Или без резона вообще. Не как мой Дорп, Пахароку есть, – проворчал он, ткнув пальцем в Дорп, обозначенный на карте кучкой крохотных домиков. – Не как любое другое поселение, Пахароку есть.

Мозг, далеко перегнувшись через стол, пригляделся к карте.

– Эта река от нас почти точно на западе.

Вейзер, приняв равнодушный вид, отложил перо в сторону.

– Не мог бы Бивень сберечь время, пойдя отсюда к западу напрямик?

– Так кое-кто, может, и делает, – ответил Вейзер. – Бывает, доходят в порядке. Бывает, нет. Что я здесь начертил, так Вейзер делает. Да.

– Но ты ж торговать ходишь, от поселения к поселению, а Бивню торговли вести не надо, – возразил Мозг.

– Если я, как ты предлагаешь, пойду отсюда прямо на запад, то со временем упрусь в берег этого большого острова, или материка, весьма любезно начерченный для нас Вейзером. Да, хорошо, но как мне, не видя устья реки, разобраться, на юг поворачивать, или на север?

Мозг неохотно кивнул, признавая мою правоту.

– При всем моем величайшем почтении к капитану Вейзеру, карта наподобие этой, вычерченная от руки, вполне может увести в сторону… э-э… лиг этак на пятьдесят и даже больше. Допустим, я счел ее точной и повернул на север. Пятьдесят лиг, держась у берега… такой переход легко может занять неделю. Допустим, в конце этой недели я поверну обратно, искать реку на юге, тогда как устье реки находится пятью лигами дальше, севернее того места, откуда я повернул к югу. До каких пор я буду его искать?

Вейзер заулыбался.

– Да, понимаю, о чем ты, – нехотя отозвался Мозг. – Вот только они собираются отбыть, как только шлюпка будет готова, а она уже почти готова. Письмо ты читал, так что знаешь: кто не успеет к отлету, тех дожидаться не будут.

– Я сознаю, что времени даром терять нельзя, но порой лучше всего, как говорится, поспешать медленно, – ответил я, а про себя рассудил, что мне никто не мешает взять из обоих планов лучшее, пройдя на север лиг этак сто и свернув к западу гораздо южнее тех мест, где советует повернуть Вейзер.

Рассудил и решил: да, так я и поступлю.