На следующее утро я встал с постели, как только рассвело. Нельзя терять ни минуты. Бреннан арестован. В силе его привязанности к Кэт я не сомневался, хотя это обстоятельство меня ничуть не радовало, ведь он ей вовсе не ровня. И все же я сомневался, что Бреннан сумеет промолчать, когда за него возьмутся опытные дознаватели в Скотленд-Ярде. Они наверняка вырвут у него признание, это всего лишь вопрос времени.

За четыре шиллинга я взял напрокат лошадь на платной конюшне на Митр-сквер. Уильямсон меня в Скотленд-Ярде не ждет, а в назначенном Чиффинчем месте мне нужно быть только в десять часов вечера. Если посвящу день собственным интересам, меня никто не хватится.

Однако загвоздка в том, что судьба Кэт интересует и Чиффинча тоже, пусть и по другим причинам. Я веду двойную игру, а это забава опасная. И будь Кэт со мной откровенна, в рискованной экспедиции не возникло бы необходимости.

Ясное небо обещало теплый день. Я поехал по Уотлинг-стрит на север, в направлении Сент-Олбанса.

В голове еще не прояснилось после вчерашних возлияний, однако стоило оставить позади зловоние и шум Лондона, и мне сразу полегчало.

Верхом я ездил редко, и сноровки у меня не хватало. Все мое внимание было поглощено тем, чтобы следить за лошадью. Владелец конюшни заверил меня, что эта кобыла обладает спокойным, покладистым нравом: «Даже ваша достопочтенная матушка, сэр, доехала бы на ней до самой деревни Джон О’Гротс без единого происшествия», – и первые несколько сотен ярдов у меня не возникало повода усомниться в его словах. Животное являло собой образец смирения: лошадь не спеша брела по улицам именно туда, куда я ее направлял.

Но стоило нам выехать на открытую дорогу, как она утратила всю свою покладистость. Кобыла шарахалась от любого животного, встречавшегося нам на пути, а лающих собак она просто не выносила. Более того, чем дальше мы отъезжали от города, тем сильнее у нее разыгрывался аппетит. Она то и дело жалась к обочине, чтобы отщипнуть пучок-другой травы или любого приглянувшегося ей растения. Я тянул за поводья, но ни малейшего воздействия это на нее не оказывало: полакомившись всем, чем ей заблагорассудится, моя лошадь сама решала, когда ей идти дальше.

Примерно через час я начал подозревать, что не заметил деревню Вур-Грин и случайно проехал мимо: указатели на этом участке дороги отсутствовали. Я обратился к мужчине, который сгребал траву на поле у дороги.

– Вур-Грин, господин? – переспросил тот, опираясь на грабли. – Зачем вам туда ехать? Вы ведь джентльмен.

– А почему в эту деревню нельзя ездить джентльменам? – спросил я, приняв его лесть и распознав в ней завуалированные взывания к моей щедрости.

– С тех пор как нагрянули погорельцы, туда нос сунуть боязно. Ради шести пенсов горло перережут.

Однако дорогу он мне объяснил. Я и впрямь пропустил поворот и проехал лишнюю милю. Работник поведал мне, что деревня расположена в нескольких сотнях ярдов к западу от большой дороги, хотя тамошние убогие лачуги раскиданы как попало, и с виду не поймешь, что перед тобой деревня.

– Я ищу лагерь погорельцев, – сказал я. – Каков он? Неужели это и впрямь такое страшное место?

После Пожара десятки тысяч погорельцев находили приют в лагерях вокруг Лондона. Но сейчас большинство обитателей их покинуло, а оставшиеся лагеря превратились в крошечные поселки с улицами и собственными правилами.

– Этот лагерь не похож на другие, господин, – начал работник, явно наслаждаясь возможностью посплетничать.

Как всякий словоохотливый человек, он был рад слушателю. Он объяснил, что лагерь в Вур-Грин очень мал, его население меняется, и обычно там живет несколько десятков семей. Из-за удаленного расположения тамошним погорельцам трудно найти работу в округе, а Лондон слишком далеко, чтобы каждый день ходить пешком туда и обратно. Многие кое-как кормились тем, что им удавалось вырастить, выпросить или украсть, другие жили за счет родных или полагались на великодушие соседей. Огонь отнял у этих неприкаянных все, что у них было, даже волю бороться за лучшую жизнь.

Лагерь разбит на земле, принадлежащей старому фермеру по фамилии Мангот, который после смерти жены совсем запустил хозяйство. Во время войны там останавливались на постой солдаты, и полю был нанесен значительный ущерб. Из детей Мангота выжил один сын, но и тот погиб несколько лет назад.

Как и подобает джентльмену, я наградил работника, чтобы тот выпил за мое здоровье, и поскакал обратно. К деревне вела изрытая колеями дорога – если это место, конечно, можно было назвать деревней. По пути я встретил старуху, срывавшую с куста ежевику. Глаза ее провалились в глазницы, кожа потемнела от солнца, а по обе стороны от рта пролегли такие глубокие морщины, что казалось, будто их вырезали ножом. Пока лошадь щипала траву под кустом, я спросил старуху, где земля господина Мангота и лагерь погорельцев. Бросив на меня недобрый взгляд, та указала грязным пальцем вперед.

Как только кобыла насытилась, я продолжил путь. Дорога, тянущаяся меж двух полей, сузилась и спустилась ниже. Живые изгороди выглядели все плачевнее. В воздухе стоял запах разлагающихся овощей.

Вдруг непонятно откуда выскочили две собаки и принялись с рычанием описывать вокруг меня круги, пытаясь цапнуть меня за ногу. Лошадь испуганно попятилась, заметавшись от одного края узкой дороги к другому. Я понимал, что проклятая кобыла в любой момент может встать на дыбы, а я полечу на землю. Обругав собак на чем свет стоит, я стал звать на помощь.

– Ко мне, черти!

Мужской голос прозвучал резко и пронзительно. Он донесся откуда-то сзади и сверху. Псы тут же съежились, поджали хвосты и покарабкались вверх по склону сбоку от дороги. Живая изгородь была такой чахлой, что мне не составило труда разглядеть сквозь нее худосочную фигуру на поле.

– Вы господин Мангот? – уточнил я.

– Кто его спрашивает?

– Моя фамилия… – Мне вдруг вспомнился старый товарищ из школы при соборе Святого Павла. – Роулиндейл.

– Какое у вас к нему дело?

– Я ищу молодую женщину, прибывшую в лагерь погорельцев день или два назад. Мне нужно с ней встретиться.

– Какую женщину?

Я не знал, под каким именем поселилась здесь Кэт, поэтому ответил:

– Вчера ей доставили плащ.

– Идемте. Мангот – это я.

Мужчина маленького роста пролез через изгородь и съехал по склону на дорогу. Собаки последовали за ним. Старик был тощим, но жилистым, с длинной копной спутанных, сальных седых волос и глазами, из-за какой-то болезни затянутыми пленкой. Мангот был одет в грязную рубаху, а на бриджах грязи было еще больше. Ни слова не говоря, он на ощупь отыскал повод моей зловредной кобылы, взялся за него и, прихрамывая, зашагал по дороге. Собаки трусили за нами. Я чувствовал себя не гостем, а пленником, которого ведут в триумфальной процессии.

Мы вышли на открытое пространство к полуразвалившейся ферме с провисшей крышей, позеленевшей от мха. Треть крыши провалилась, обнажив сломанные стропила и покосившиеся опорные балки. Мелкая свинья рыла пятачком землю в заросшем сорняками дворе, надеясь чем-нибудь поживиться. Больше вокруг не было ни единого живого существа, если не считать козы, привязанной к кольцу в стене амбара рядом с замшелой приступкой для всадников.

Мужчина издал утробный звук, напоминающий рычание, отчего псы сразу опустили хвосты и скрылись в амбаре, смежном с разрушенной частью дома.

– Вот, – произнес Мангот, указывая на участок земли позади двора, спускавшийся к ручью. – Лагерь здесь.

Я и раньше бывал в лагерях погорельцев, но ничто не могло подготовить меня к визиту в Вур-Грин, даже предостережения работника, встреченного мной по дороге. За хозяйственными постройками раскинулось хаотичное поселение из холщовых палаток и сколоченных на скорую руку деревянных хижин. Тут не было ни импровизированных лавок, ни улиц. От полудюжины костров поднимались струйки дыма. Казалось, все здесь – и палатки, и одежда жителей, и земля – было окрашено в оттенки коричневого: цвета мешковины и помоев, грязи и испражнений.

– Сколько здесь человек? – спросил я.

Мангот пожал плечами:

– Не знаю. Верно, около сотни. Раньше было больше. А теперь остались только эти страждущие души.

– Чем они здесь занимаются?

– Ждут, – ответил господин Мангот. – В Вур-Грин все ждут.

– Чего? – спросил я.

– Смерти, господин. Чего же им еще дожидаться?

Выпустив повод кобылы, Мангот, не оглядываясь, захромал к дому.

Я медленно проехал через двор и оказался в поле. Огибая лагерь, кобыла направилась к ручью, протекавшему у подножия склона. Погорельцы стояли возле своих палаток и лачуг и глазели на меня, будто на существо из другого мира – хотя в каком-то смысле так оно и было. У здешних обитателей были собственные собаки, и псы следовали за ними на безопасном расстоянии. И собаки, и хозяева выглядели одинаково забитыми.

Однако стоило мне остановиться у ручья, как высокий угловатый мужчина подошел ко мне и довольно-таки любезно осведомился, что мне угодно.

– Я ищу молодую женщину, которая приехала к вам на днях, – ответил я. – Может быть, в лагерь уже приходил разносчик, чтобы доставить ей плащ.

– Плащ, сэр? – переспросил мужчина. Он снял шляпу, под которой скрывалась копна седых кудрей, и почесал голову. – Про плащ мне ничего не известно.

– А про женщину? – Мое терпение было на исходе, и я заговорил сердито: – По всей вероятности, она прибыла в лагерь в воскресенье.

Должно быть, от злости я дернул поводья. Лошади это не понравилось. Мотнув головой, она галопом поскакала обратно, вверх по склону, а я отчаянно вцепился в ее шею. У ворот, ведущих во двор, одна из собак Мангота погналась за моей кобылой. Та отпрянула к задней стене фермы. Я закричал на пса и замахнулся тростью, которую не выронил лишь чудом. Собака с рычанием попятилась.

Но передышка оказалась лишь временной. Остальные псы в лагере, вдруг осмелев, стали окружать меня, и люди последовали их примеру. А страшнее всего было то, что все они надвигались на меня беззвучно: люди не кричали и не произносили ни слова, собаки не лаяли. Они лишь молча подбирались ко мне и моей кобыле. Возглавлял их высокий мужчина. В руках он держал топор. Я крепче сжал трость, от всей души жалея, что не позаимствовал у Сэма пистолет.

Тут дверь у меня за спиной открылась. Я потянул за поводья, пытаясь развернуть лошадь в сторону этой новой угрозы.

– Дражайший сэр, ради бога, прекратите измываться над этим несчастным животным.

От удивления я едва не свалился со своей проклятой кобылы. Выйдя из дома, Кэт взялась за повод и похлопала лошадь по шее, отчего та словно по волшебству снова превратилась в обещанный хозяином конюшни образец благонравия.

Стоило Кэт появиться, и от враждебных намерений погорельцев и их собак не осталось и следа. Их настроение изменилось столь внезапно и неуловимо, что я даже задался вопросом: неужели исходившая от них опасность мне просто померещилась?

– Благодарю, господин Хэлмор, – между тем произнесла Кэт. – Господин Мангот сказал мне, что этот человек меня ищет.

Хэлмор пожал плечами:

– Смотрите, чтобы он не ходил в лагерь. Здесь ему не место.

Кэт ответила кивком. Вместе с лошадью девушка вошла во двор и подвела мою кобылу к поилке. Все это время я сидел в седле. Лошадь опустила голову и стала пить. Я воспользовался представившейся возможностью и соскользнул с ее спины. Почувствовав под ногами твердую землю – вернее, жидкую грязь, – я испытал непередаваемое облегчение.

– Зачем вы приехали? – спросила Кэт. – И как вы нашли…

– Вы слышали, что случилось? – перебил я.

– О чем вы?

– Эдвард Олдерли мертв. Скорее всего, убит.

Секунду Кэт глядела на меня во все глаза. Ее лицо было неподвижно, точно маска. За прошедшие несколько дней она успела загореть, хотя погода в основном была пасмурной. Я заметил, что Кэт сделала другую прическу, а ее глаза на посмуглевшем лице казались особенно яркими. Они как будто стали больше – хотя, может быть, девушка просто исхудала.

– Хорошо, – наконец произнесла она и после небольшой паузы повторила: – Да. Хорошо.

Кэт ничем не выдавала ни своих мыслей, ни чувств. Меня охватила знакомая бессильная злость. Иметь дело с Кэт Ловетт было бы намного проще, знай я, что ею движет. Но чем больше я узнавал эту женщину, тем меньше ее понимал.

Кэт провела меня на кухню. Мангот сидел за столом, углубившись в чтение Библии. На нас хозяин даже не взглянул. Кэт повела меня в коридор, ведущий в разрушенную часть дома. Над нашими головами раскинулось ясное голубое небо, вид на которое загораживали только сломанные балки, сваи и стропила.

– Не повышайте голос, и никто нас не услышит, – тихо велела Кэт. – Как вам удалось меня отыскать?

– История долгая, и рассказывать ее не вижу смысла. Главное, что здесь вам оставаться опасно.

Во взгляде Кэт мелькнула тревога.

– Почему?

– Власти собирают доказательства, чтобы обвинить вас в убийстве Олдерли.

– Я к нему и пальцем не притрагивалась, – с негодованием выпалила Кэт. – Клянусь Богом, это истинная правда. А жаль.

– Однако со стороны дело выглядит по-другому. У вас было более чем достаточно причин расправиться с Олдерли. И вам представилась такая возможность: в Кларендон-хаусе он был частым гостем. Так же, как и вы.

– Откуда властям это известно?

– Кто-то написал донос, обвиняя вас в убийстве. А когда вас пришли арестовывать и обнаружили, что вы скрылись, этот факт восприняли как лишнее свидетельство вашей виновности. Петля вокруг вашей шеи затягивается все крепче и крепче.

Кэт пожала плечами, но не произнесла ни слова. После небольшой паузы она перевела разговор в другое русло:

– Как он умер?

Долю секунды я колебался: может быть, сказать ей правду и признаться, что тело Олдерли нашли в колодце лорда Кларендона? Однако мне еще так мало известно об этом деле, к тому же я не имею права делиться чужими тайнами, в которые меня посвятили. Не говоря уж о том, что Кэт мне не доверяет, так с какой стати я должен доверять ей?

Поэтому я ответил:

– Вчера его нашли утонувшим в пруду неподалеку от Тайберна. Олдерли раздели догола, к тому же говорят, что его избили. Подозревают, что вы заплатили наемникам, чтобы те разделались с вашим кузеном.

– Эдвард мертв, – произнесла Кэт. – В голове не укладывается. Вы уверены? В этом нет никаких сомнений?

– Ну разумеется, уверен, – сердито бросил я. Похоже, ликование Кэт от гибели кузена пересиливало ее страх за собственную судьбу. – Однако сюда я приехал не за этим. Вчера забрали Бреннана, его будут допрашивать. Может быть, ему уже развязали язык, а если нет, то это вопрос времени. И когда он проговорится…

На секунду вид у Кэт стал виноватым. Затем она произнесла:

– Бреннан ничего не скажет. Он меня не предаст.

– Не будьте наивны.

Она едва не испепелила меня взглядом. Однако я лучше нее знал, что делают с подозреваемыми в Скотленд-Ярде. Да, страшные времена, когда арестантов пытали, подвешивая их на дыбу или сдавливая им пальцы тисками, остались в прошлом. Но дознаватели освоили другие методы вырывать признания у заключенных, а Бреннан особенно уязвим, ведь на заступничество влиятельных покровителей ему рассчитывать не приходится. Чертежник показался мне крепким орешком, но я подозревал, что его оболочку уместнее сравнить с тонкой, хрупкой скорлупой, которую легко разбить на мелкие осколки, и тогда содержимое сразу растечется лужей.

– А господин Хэксби? – спросила Кэт. – Как он все это воспринял?

– Ваш нареченный? Не очень хорошо, – ответил я, слишком рассерженный, чтобы щадить ее чувства. – Его арестовали в понедельник. Вчера, когда я навещал его, он пребывал в удручающем состоянии.

Кэт отвернулась и выдернула пробившийся сквозь пол побег кипрея. Должно быть, раньше здесь располагалась кладовая.

– Нужно уезжать, – сказал я. – Немедленно.

Кэт развернулась ко мне:

– Так вам велела сказать ваша добрая подруга леди Квинси? Кстати, с тех пор вы с ней виделись?

– Она здесь ни при чем.

– В любом случае я никуда не поеду.

– Поедете.

Глаза Кэт сверкали гневом. Наши воли будто вступили в поединок друг с другом, однако силы оказались равны, и ни одна сторона не могла одержать верх.

– Я даже не знаю, правду ли вы говорите, – объявила она, горделиво вскинув голову. – И должна заметить, вы недооцениваете Бреннана, и господина Хэксби тоже.

– Когда я видел Хэксби в последний раз, он лежал на койке, отвернувшись к стене, и трясся, будто испуганный ребенок.

Когда Кэт ответила, ее тон звучал уже не так самоуверенно:

– Мне нужно время, чтобы подумать, как лучше поступить. И мое благополучие вас не касается.

Мне стоило огромных усилий сохранить самообладание.

– Речь не только о вашем благополучии. Благополучие Бреннана и Хэксби тоже под угрозой. – Я выдержал паузу. – Да и относительно меня вы заблуждаетесь. Если узнают, на что я решился, чтобы помочь вам, я не дам за свою жизнь и ломаного гроша.