Они жили в Сверинге уже четыре дня. Из-за дождливой погоды в доме царила сырость. После первой встречи Мария видела дядю Хенрика лишь изредка. Его передвижения отличались непредсказуемостью, и если он уезжал по делам в Дувр, то надолго. Но, даже будучи в Сверинге, ван Рибик чаще всего держался особняком. Господину Фэншоу это не нравилось.

– Между прочим, Анна, вчера вечером ваш брат был здесь, – объявил старик за обедом. – Почему же он не присоединился к нам за ужином? Мне точно известно, что ван Рибик ужинал с Бейнсом и его братом. Спрашивается, с чего вдруг он предпочел их общество нашему?

Бейнс служил в поместье управляющим и жил в домике за фруктовым садом. К нему регулярно наведывался в гости брат, работавший в Дувре.

– Уверена, у Хенрика на то были веские причины, – ответила госпожа Фэншоу.

– Бейнса интересует только эль. – Фэншоу ковырял кусок хлеба у себя на тарелке. – Я изучил приходно-расходную книгу и выяснил, что дела на ферме идут нелучшим образом. За прошедший год доходы заметно снизились. Боюсь, придется искать нового управляющего. Как будто у меня и без того забот не хватает!

– Понимаю, сэр, приятного тут мало.

– К тому же этот Бейнс ужасно неотесанный, а его братец еще хуже. Вот уж не пойму, что за радость ван Рибику проводить время в их обществе.

* * *

Кэт сделала реверанс.

Мадам жестом велела ей подойти ближе. Принцесса сидела за туалетным столиком, поставленным поближе к огню в ее гардеробной. Это помещение являлось частью покоев, отведенных герцогине Орлеанской над большим залом башни. Больше в комнате не было никого, кроме мадам де Борд: камеристка стояла у двери, сцепив руки перед собой.

Принцесса улыбнулась. Ее глаза сияли, а на щеках появился румянец. В прошлый раз Кэт видела ее вблизи в пристройке ветхого фермерского домишки у границы с Фландрией, и за это время принцесса чудесным образом преобразилась.

– Я гадала, позволит ли вам самочувствие прийти ко мне, – начала разговор Мадам. – Вы вчера страдали от морской болезни?

– Да, Мадам. Но когда я вышла на палубу, сразу стало легче.

– Мне тоже помог свежий воздух. Ну что ж, теперь мы на месте, и все, слава богу, благополучно. Можете вернуть письмо.

Кэт протянула Мадам послание, которое та доверила ей на ферме.

Принцесса взглянула на письмо и велела:

– Переверните его.

Несколько озадаченная, Кэт подчинилась. Но потом сообразила: Мадам проверяет, цела ли печать.

– Хорошо. А теперь бросьте его в огонь.

Кэт наклонилась и разжала пальцы. Письмо упало на горящие угли. Вместе с герцогиней Орлеанской они следили за тем, как угол бумаги вспыхнул, а оттуда огонь побежал по краям, и вскоре уже все послание почернело и сморщилось.

– Будьте любезны, поворошите угли кочергой.

Через несколько секунд от бумаги не осталось и следа.

– Вы добросовестно исполнили обязанности письмоносца и для моего брата, и для меня, госпожа Хэксби.

– И для короля тоже? – Кэт запнулась. – Вы говорите про письмо, спрятанное в макете птичника?

Ее собеседница улыбнулась:

– Так вы догадались? Да, там лежали конфиденциальные документы. Мой брат приказал, чтобы в фундамент вставили потайной ящичек. Он любит разные ухищрения. Хотя вполне вероятно, его предосторожности вовсе даже не излишни. Этот урок ему преподали суровые учителя. Не всем, увы, можно доверять.

Повисла пауза, лишь в камине потрескивали угли. Кэт задалась вопросом, о чем шла речь в письме Мадам. Принцесса прощалась с братом? Обвиняла в своей смерти мужа, Месье?

– Я хочу показать королю ваши планы моего нового дома, – объявила герцогиня Орлеанская. Ее голос опять зазвучал бодро и жизнерадостно. – Принесите их мне завтра утром, мы с ним вместе посмотрим на чертежи, а если у нас возникнут вопросы, вы на них ответите.

– Но, позвольте заметить, – вмешалась мадам де Борд, – завтра ведь среда. У его величества другие планы.

Принцесса и камеристка посмотрели друг на друга с пониманием. Затем Мадам снова обратила взгляд на Кэт:

– Госпожа Хэксби, придется нам изучить ваши чертежи в другой раз. Точную дату я вам сообщу.

– Разумеется, Мадам.

Кэт сделала еще один реверанс, и на этом встреча завершилась.

Когда она спешила обратно в дом, хлынул дождь. Погода соответствовала ее настроению. Принцесса была само очарование, но эта короткая встреча напомнила Кэтрин о собственной незначительности. Теперь ей оставалось лишь дожидаться, когда ее позовет Мадам. Вполне возможно, что этого не произойдет вовсе: и у короля, и у его сестры явно хватает дел поважнее.

В Сен-Жермене Кэт хотя бы могла работать. А в Дувре ей было совершенно нечем заняться. Жизнь в этом неприятном местечке лишена привычных удобств, да и вообще, она здесь точно заперта в ловушке и к тому же вынуждена маяться без дела. А на Генриетта-стрит Бреннан сейчас, должно быть, с ног сбивается. Как только перед мысленным взором Кэтрин возникло обшарпанное чертежное бюро, тоска острой иглой пронзила ее сердце.

Госпоже Хэксби выделили угол в здании, которое французы назвали бы baraque, – это было деревянное строение, изначально предназначенное для размещения солдат. Оно стояло на мысу, немного не доходя до медленно разрушающегося маяка и обветшалой церкви. Барак строили как временное пристанище, но ни у кого руки так и не дошли снести его. Похоже, в этом месяце кто-то предпринял вялую попытку сделать это помещение пригодным для жилья. А в такую погоду и вовсе трудно было вообразить более унылое место, ведь ничто не защищало барак от капризов стихии.

Дверь оказалась не заперта. Внутри находилось вытянутое помещение со сваями под потолком. С одной стороны располагалась комнатка, предназначенная для офицера: ее заняла угрюмая крупная женщина по имени мадам Жоффре. Все стены недавно побелили. Перед прибытием гостей в бараке установили перегородки, чтобы создать у его обитателей хотя бы иллюзию приватности. Пространство возле двери служило прихожей.

Отовсюду доносилась женская болтовня, в воздухе стояли запахи отсыревшей одежды и несвежих духов. У Кэт складывалось впечатление, что с этими дамами ее не объединяет ничего, кроме пола. Когда она стояла в прихожей и снимала плащ, до нее доносился пронзительный смех. Кэтрин совсем приуныла. Пойти в этом городишке некуда, убежище искать негде. Да и в любом случае из-за дождя и Кэт, и ее соседки фактически заперты в четырех стенах. Разогнать скуку нечем, остается лишь дожидаться, когда их пожелает видеть кто-нибудь из господ.

Мадам Жоффре – эта женщина столь искусно делала дамские прически, что ее считали почти чародейкой, – стояла в дверях своей комнаты. При появлении Кэт она сразу оживилась:

– Госпожа Хэксби! Вас искал джентльмен.

Болтовня и смех сначала стали тише, а потом и вовсе прекратились.

– Вот как? – произнесла Кэт.

Мадам Жоффре состроила презрительную гримасу:

– К сожалению, он англичанин, да и вообще, не такой уж и джентльмен. Однако, как говорится, на безрыбье и рак рыба.

Кто-то хихикнул. Благодаря сильному характеру мадам Жоффре заняла среди дам главенствующую позицию, и любые ее шутки оценивали высоко.

– Этот джентльмен представился?

Но француженка не желала, чтобы ее торопили.

– А впрочем, у вас на острове, похоже, иные обычаи. Тут уж вам виднее, госпожа Хэксби. Но мы во Франции привыкли совсем к другим королевским резиденциям, не похожим на этот замок.

– Так он назвал свое имя? – осведомилась Кэт.

– Нет. Месье не счел нужным ни представиться, ни что-либо вам передать. Это был мужчина среднего роста, не старый, по-французски говорит не лучше ребенка. – Мадам Жоффре пожала плечами и обвела взглядом слушательниц, будто в поисках вдохновения. – Что еще можно о нем сказать? Ах да, лицо. С левой стороны весьма необычные шрамы. – Она округлила глаза. – Хотя, может быть, для Англии и это тоже в порядке вещей.

Снова хихиканье.

– Полагаю, это был господин Марвуд, – произнесла Кэт. Пусть она здорово на него сердилась, однако не желала, чтобы посторонние женщины оскорбляли ее друга без всякой причины. – Не даром говорят, что внешность обманчива. Если вдруг встретите его снова, очень советую вам вести себя осмотрительнее. К этому человеку прислушиваются и главный министр, и даже сам король. В нашей стране нанести ему обиду осмелится только глупец.

С этими словами госпожа Хэксби развернулась, снова надела плащ и вышла из барака навстречу дождю и ветру.

Опустив голову, Кэт брела по грязи и лужам. Она сама не знала, куда направляется, однако в обществе мадам Жоффре и ее подхалимок не выдержала бы даже лишней минуты.

Казалось, дождь припустил еще сильнее. Однако Кэтрин уже было не до погоды. Оставив маяк и церковь позади, она шла к высоким серым стенам внутреннего двора. Там поток людей подхватил ее, будто течение реки веточку, и понес к воротам Констебля. Но Кэт обошла их стороной. Ворота вели на дорогу, спускавшуюся по склону холма к городу и гавани. А на Дувр она уже насмотрелась вдоволь.

Вместо этого госпожа Хэксби бесцельно побрела мимо ряда зданий, примыкавших к воротам, и прошла по крытой галерее вдоль фасада вытянутого складского помещения. Столпившиеся под навесом мужчины глядели на дождь. Не сумев проложить себе путь в толпе, Кэт вынуждена была прислониться к стене и ждать, когда сможет пройти. До ее слуха донесся разговор двух джентльменов, беседовавших по-французски в нескольких шагах от нее.

– Я глубоко опечален, месье Жолье.

– Ваша печаль к делу не относится. Вопрос в том, что вы намерены предпринять?

– Я немедленно поговорю со своим сослуживцем. – Говоривший стоял лицом к Кэт. Это был худощавый, разряженный в пух и прах мужчина с узким лицом. – Не представляю, как такое допустили.

– Когда об этом станет известно Месье, он может расценить подобное отношение как оскорбление своей чести. – Жолье стоял к Кэт спиной. И без того высокий, в огромном черном парике он и вовсе казался великаном. – А впрочем, так оно и есть. В комнате воняет нечистотами. Я не могу даже выпрямиться в полный рост. Мне нужны покои, соответствующие моему положению.

Голос показался Кэт знакомым. Она от нечего делать попыталась вспомнить, где слышала его прежде. Должно быть, в Сен-Жермене.

– Клянусь честью, сэр, для меня будет величайшей трагедией, если Месье узнает об этой глупой ошибке, – ответил собеседник Жолье.

– Даже если я промолчу, он может услышать о ней из других уст, месье Смирк. К сожалению, вы, англичане, придаете меньше значения политесу и церемониалу, чем мы, французы. Ваш сослуживец забывает, что я официальный представитель герцога Орлеанского. Унизить меня – значит унизить его.

– Унизить? Что вы, сэр, мы вовсе не…

– По счастливому стечению обстоятельств я уже сам подыскал себе другое жилье, условия там полностью соответствуют моим требованиям, и…

Жолье замолчал. Произнося эти слова, он повернул голову и заметил Кэт. Оба замерли, глядя друг на друга. Жолье был одет со свойственной французам сдержанной элегантностью. Вытянутое лицо напудрено. Темный парик еще больше подчеркивал его бледность. А еще у француза были внимательные светлые глаза, от взгляда которых ничто не ускользало. Глаза ван Рибика.

Отвернувшись, Кэтрин стала проталкиваться через толпу. Ноги скользили по грязи, однако в этот момент ее совершенно не волновало, как она выглядит со стороны: главное – побыстрее скрыться. За спиной раздались шаги, и ван Рибик окликнул ее. Резко обернувшись, Кэт оказалась лицом к лицу с голландцем. Он тоже бежал, не заботясь о том, что капли дождя оставляют полосы на его напудренных щеках.

– Мадам…

– Что вы здесь делаете? – выпалила Кэт. – Почему вы так одеты? Зачем выдаете себя за француза?

– Простите. – Ван Рибик перешел на английский. – Я все объясню. – Он оглянулся на Смирка. – Но сейчас у меня нет времени.

– Ничего не понимаю. Что за фокусы? Почему он называет вас «месье Жолье»? Неужели все, что вы мне говорили, ложь?

– Нет. – Голландец сморщился, будто от внезапной боли. – Я расскажу вам правду, мадам, и тогда вам все станет ясно. Клянусь. – Он дотронулся до ее локтя. – Но вы должны мне верить. Мои чувства к вам неизменны, а намерения честны. Слово джентльмена.

– Месье Жолье! – прокричал из-под навеса Смирк. – Если желаете занять более комфортабельные покои, медлить нельзя.

Ван Рибик пропустил его слова мимо ушей.

– Скорее скажите, куда вам отправить записку.

– Меня поселили в бараке рядом с маяком и старой церковью. На двери номер тридцать четыре. Но это еще не значит, что я…

– Пообещайте мне, мадам! – Голландец склонился над Кэт. Его черный плащ хлопал на ветру так, что, казалось, вот-вот обовьется вокруг Кэтрин. – Поклянитесь честью, что придете в назначенное место. И умоляю, никому ни слова.

Вспышка гнева заставила Кэт выпалить:

– Почему я должна молчать?

– Прошу вас. – Голос ван Рибика звучал непривычно мягко. – Приходите, пожалуйста. Словами не передать, какое для меня счастье видеть ваше лицо.

– Может, и приду, – ответила Кэт. – Если захочу.

* * *

Во вторник, на следующий день после прибытия французов, я почти не видел Нонтона. Он и раньше крутился как белка в колесе, а уж теперь и вовсе ни секунды не сидел на одном месте.

– Я так скоро с ума сойду, – пожаловался бедняга, когда мы случайно повстречались в городе. – Эти проклятые французишки только и знают, что жаловаться!

К нам домой он притащился только вечером, когда я доедал поздний ужин. Позвонив в колокольчик, Нонтон опустился на стул.

– Клянусь, сэр, французских придворных я теперь ненавижу еще больше, чем наших. Плесните-ка мне вина.

Я уже и сам взял бутылку. Выпив два-три бокала, Нонтон вонзил зубы в птичью ногу.

– Однако вот что я вам скажу. – Он взмахнул недоеденной ногой у меня перед носом. – Ежели бы я составлял список всех, кого ненавижу, даже на секунду не усомнился бы, кто в нем пойдет первым пунктом. Этот омерзительный, сладкоречивый, двуличный льстец Смирк.

– Чем же он на этот раз отличился?

Нонтон издал глухое ворчанье. Между тем явившийся по звонку слуга уже откупоривал для хозяина вторую бутылку.

– Это все равно что на лютне играть, – произнес он, вытянув левую руку и пошевелив пальцами правой, будто и впрямь музицировал. – Я про свою службу. Когда одна струна – заметьте, всего одна! – плохо натянута, лютня не звучит.

– Вы это к чему, сэр?

– Разве не ясно? Смирк и есть та самая ненатянутая струна. Только я все отладил и привел в равновесие, и тут Смирк давай настаивать, чтобы я внес изменения, а значит, теперь весь общий порядок под угрозой! И во всем виноват этот мерзкий Жолье. Так и знал, что от этого лягушатника жди беды.

– Ах да, тот самый француз, которого вы поселили у нужников.

– Именно. Так вот, он нажаловался Смирку. Более того, потребовал, чтобы ему отвели другие покои, причем тоже в Башенном дворе, а места там днем с огнем не сыщешь, к тому же все комнаты занимают важные придворные. В той, которую присмотрел Жолье, живет шевалье де что-то там. Ну допустим, выставлю я этого знатного лягушатника и поселю его в комнату рядом с нужниками. Но тогда с жалобами прибежит уже шевалье, и мне придется искать для него другое жилье. А значит, надо будет выгнать кого-то третьего, и этот гость тоже начнет донимать меня претензиями и так далее. А тем временем довольный Смирк будет потирать руки и говорить, что главное – соблюсти необходимый церемониал, особенно когда дело касается представителей французского двора, ведь так велит сам лорд-камергер. – Нонтон фыркнул. – Того и гляди, меня заставят уступить этому жеманному лягушатнику собственную постель.

Я поднял бокал:

– Выпьем за то, чтобы этому жеманному лягушатнику пусто было.

Затем Нонтон подлил в наши бокалы еще вина.

– Может, теперь за здоровье вашей любовницы? Так удалось вам с ней встретиться или нет?

– Увы, – ответил я. – Когда я пришел в барак, ее там не оказалось. И она мне не любовница, сколько можно повторять!

Нонтон хохотнул:

– Вот вы себя и выдали, сэр! Признайтесь, я ведь вам на больную мозоль наступил, да? Итак, тост за вашу пассию! Напомните, как ее зовут?

Я не хотел говорить о Кэт.

– Давайте лучше еще раз выпьем за то, чтобы жеманному лягушатнику пусто было. Чтобы уж наверняка.

Мы снова осушили бокалы. Судя по осоловелым глазам Нонтона, вино уже начало оказывать на него воздействие.

– Хотя на лягушку он не особенно похож, – произнес мой собутыльник. – Скорее уж на жеманную лошадь.

Я недоуменно взглянул на него, опасаясь, что сейчас последует очередное упражнение в острословии.

– Лошадь?

– Я про Жолье, – пояснил Нонтон. – Он не лягушка, а лошадь. Я же вам говорил.

– Что вы мне говорили?

– Что Жолье точь-в-точь лошадь.

– Сэр, я точно помню: вы сказали, что он вылитый осел.

Нонтон развел руками:

– Лошадь, осел – велика ли разница, Марвуд? Господу угодно, чтобы морды у них были на один фасон, а кто мы такие, чтобы ставить под сомнение Его мудрость? Истинно вам говорю: Жолье ни дать ни взять жеманная лошадь в черном парике, и давайте снова выпьем за то, чтобы ему было пусто.

Так мы и сделали, причем неоднократно.

– Согласитесь, Марвуд, очень тонкая шутка. Пожалуй, мне надо не в Уайтхолле служить, а пьесы сочинять. Жеманная лошадь, ха-ха!

Слова Нонтона засели у меня в голове. Тем же вечером, когда я уже погружался в сон, они вдруг опять пришли мне на ум и, мало того, неожиданно показались знакомыми, отозвавшись слабым, искаженным эхом в глубинах памяти.

Лошадь в парике.