В пятницу, ближе к вечеру, во дворе дома на Слотер-стрит Ханна прошла мимо Марии, направлявшейся в уборную.

– Встретимся после ужина, когда все уйдут наверх, – вполголоса произнесла служанка, присев в неуклюжем книксене на случай, если их кто-то видит. – В павильоне. Не придешь – пожалеешь, что на свет родилась.

Не дожидаясь ответа, Ханна скрылась в судомойне. По четвергам кухарка отправлялась вечером в Степни проведать вдовую мать, и в это время у Ханны появлялось больше свободы передвижения.

Мария заперлась в нужнике. Внутри царили холод и зловоние. Мария так и не избавилась от своего детского страха: ей казалось, что с наступлением темноты здесь собираются злые духи и наблюдают за ней, пока она справляет естественные надобности. Подняв рукав, девочка укусила нежную кожу на внутренней стороне руки и почувствовала вкус крови. Это помогло ей отвлечься, но всего на несколько секунд. К тому же Мария знала: даже если злых духов здесь нет, Бог все видит, потому что Он повсюду.

«Господи, помоги! Господи, спаси!»

Как же было бы хорошо, если бы Эббот не умер и они так и остались бы в доме возле Темпл-Бар!

После разговора с Ханной Мария жила в страхе – она боялась не только служанки, но и всего вокруг: вздрагивала от каждой тени, каждого резкого слова матери, каждого стука в дверь и каждого хмурого взгляда дедушки. В среду, случайно увидев, как Ханна разговаривает с ван Рибиком на улице, она уже опасалась худшего, но все обошлось. В тот раз Ханна не донесла на нее и не объявила Марию ведьмой и убийцей. Девочка пыталась успокоить себя: если судомойка обвинит в колдовстве внучку господина Фэншоу, простолюдинке никто не поверит. А вдруг поверят? Тут ведь не угадаешь. И пусть даже от слов Ханны отмахнутся, подозрение будет преследовать Марию всю жизнь, будто дурной запах. Как ни крути, а Эббот все-таки умер.

После ужина дедушка и мать почти каждый день поднимались наверх и сидели в большой гостиной. Время от времени мать читала старику вслух. Но чаще он любовался диковинками из своей коллекции. Мелкие предметы господин Фэншоу в основном хранил в гостиной, в красивых застекленных деревянных шкафах голландской работы, украшенных инкрустациями. Он трясся над своими редкостями, точно скупец над золотом, и подробно описывал их на листах линованной бумаги, которые затем вставляли в кожаный переплет, и получалось что-то вроде приходно-расходной книги. Сейчас дед трудился над третьим томом. О самом недавнем своем приобретении, Калибане, он уже написал.

– Даже когда зверь издохнет, он все равно останется в моем собрании раритетов, – рассуждал господин Фэншоу за обедом. – Велю сделать из него чучело – прекрасное будет наследие для потомков! К тому же лев послужит отличным украшением для нашего холла.

* * *

Зная, что дед и мать проведут в гостиной не меньше часа, Мария надела плащ и деревянные башмаки и выскользнула в сад. После вчерашнего дождя земля размокла. Было очень темно, даже звезды в небе не светили, но вдалеке у ворот, ведущих на конюшенный двор, едва заметно мерцал фонарь, давая Марии хоть какой-то ориентир.

Девочка на ощупь осторожно пробиралась вперед по дорожке. Когда ее глаза привыкли к отсутствию света, она стала различать оттенки темноты – вот слева высится изгородь, через которую кое-где проглядывает небо, а впереди чернеет крыша павильона. Его никогда не запирали. Мария прошмыгнула внутрь, оставив дверь открытой, и застыла, дожидаясь, когда сердце перестанет бешено колотиться.

Внутри воздух оказался еще холоднее, чем снаружи. Летний павильон состоял из большой передней комнаты и маленькой задней – в теплую погоду слуги держали там вино, сладости и любые другие лакомства, которые желали отведать хозяева и гости.

Дрожащая Мария сжалась в комок и поплотнее запахнула плащ. Ну за что ей такое наказание? Она же просто хотела, чтобы все было хорошо, как раньше.

К ужасу Марии, снаружи послышались шаги и мужские голоса. К павильону кто-то приближался. Девочка попятилась. Держась за стену, она добралась до приоткрытой двери, ведущей в заднюю комнату, и проскользнула внутрь. Мария хотела закрыть дверь, но не решилась: вдруг скрип ее выдаст?

Тяжелая входная дверь павильона с шумом распахнулась. Какой-то мужчина пробормотал себе под нос ругательство. Мария вжалась в стену.

– Клади его сюда.

– А теперь что прикажете, хозяин?

– Жди на улице, да смотри в оба. А я скоро вернусь. Надо запереть ворота.

Девочка узнала первый голос. Человек, которого назвали хозяином, – дядя ван Рибик. Должно быть, мужчины вошли в сад через дверь в стене за павильоном. Эта дверь вела в переулок в дальней части Слотер-стрит, и обычно ее запирали и на замок, и на засов.

Удаляющиеся шаги стихли. Мария осталась одна, но здесь она в западне. Второй мужчина где-то возле двери. Тут девочка услышала, как он вернулся в павильон. Незнакомец тяжело дышал, будто запыхался. Мария уловила шорох, потом тихий, приглушенный шлепок: похоже, на каменный пол что-то упало. А затем раздался новый звук, самый громкий – звон монет.

Время шло, но Ханна не появлялась. Может быть, затаилась где-нибудь в темноте. Хотя, скорее всего, она заметила рядом с павильоном движение и вернулась в дом. Мария так продрогла, что ей пришлось сунуть в рот складку плаща, чтобы зубы не стучали. Все чувства смешались воедино – и страх, и холод, и угрызения совести из-за смерти Эббота. Она понимала, что Господь наказывает ее за грехи и нынешние страдания – всего лишь малая толика кар, ждущих ее в преисподней: там будет в десять тысяч раз хуже.

Мария не слышала, как вернулся дядя. Но вот зазвучали два голоса, его и слуги: оба тихонько переговаривались, но чем ближе они подходили к внутренней двери, тем явственнее звучала их речь.

– Он же вот-вот очухается, – сказал слуга. Мария уловила характерный ирландский акцент. – И что мы тогда будем с ним делать?

– Отведем на конюшню, – ответил дядя ван Рибик. – Там мы быстро развяжем ему язык.

– А вдруг кто-нибудь услышит?

– Не услышат. И смотритель, и его сын ушли. До утра они точно не вернутся. А больше там никого нет. Хозяева лошадей в городе теперь не держат, пользуются общественной платной конюшней.

– А если Джонсон будет играть в молчанку?

Дядя Хенрик тихонько рассмеялся:

– Я знаю, где лежат ключи. Втолкнем его в вольер ко льву. Увидит эту зверюгу и сразу выложит все, что нам нужно.

* * *

Тем вечером Маргарет Уизердин пришла на Генриетта-стрит. Они с мужем Сэмюэлом были слугами Джеймса Марвуда: он давал им крышу над головой в своем доме в Савое, одевал обоих и платил им жалованье, а взамен они стояли на страже его интересов – только его одного, и больше ничьих. Но за прошедшие несколько лет между Маргарет и госпожой Хэксби наладились своего рода приятельские отношения.

Этих двух женщин трудно было назвать подругами, ведь разница в их общественном статусе не позволяла развиться полноценной дружбе. Однако нельзя было сказать, что Маргарет работала на Кэтрин, хотя иногда в благодарность за оказанные услуги госпожа Хэксби давала ей деньги или делала подарки. Со стороны Маргарет свою роль сыграло любопытство, ведь она ни разу прежде не встречала женщину, похожую на госпожу Хэксби. Одним словом, несмотря на обстоятельства, между ними возникла своеобразная дружба: назовем это так, за неимением более точного определения.

Два года назад, когда умер господин Хэксби, Марвуд велел Маргарет оказывать молодой вдове всяческую помощь и поддержку. В те дни и в чертежном бюро, и в квартире этажом ниже царили горе и неуверенность в завтрашнем дне. Горничной Кэт, Джейн Эш, тогда едва исполнилось тринадцать, и ей нельзя было доверить ничего, кроме простейших обязанностей. Теперь же, в значительной степени благодаря Маргарет, Джейн многому научилась и толку от нее стало больше, но она по-прежнему оставалась совсем еще юной и, увы, не блещущей умом девицей. В результате хозяйством на Генриетта-стрит управляла Маргарет Уизердин. С уверенностью, рожденной опытом, Маргарет советовала, как чинить тонкое белье или выводить пятна с ковра. Она знала, когда булочник завышает цену, и от имени Кэт неоднократно разбиралась с этим пройдохой лично. А еще Маргарет выступала источником всевозможных сведений и даже наставницей в делах, которые женщины обсуждают лишь друг с другом. Маргарет знала себе цену. Милостиво дозволяя Кэт вручить ей подарок, денежный или же любой другой, она принимала его без неуместного подобострастия.

Два-три раза в неделю жена Сэма заглядывала на Генриетта-стрит, чаще всего ближе к вечеру – в это время ее присутствие в Савое обычно не требовалось. Марвуду было известно, что она заходит к госпоже Хэксби, но вряд ли хозяин догадывался, как часто его служанка бывает в доме под знаком розы. В любом случае он никогда не обсуждал эту тему с Кэтрин, да и она с ним тоже. Однажды Кэт напрямую спросила у Маргарет, не возражает ли Марвуд против ее постоянных отлучек.

Та пожала плечами:

– Госпожа, я исполняю все свои обязанности и даже более того. А еще слежу, чтобы ни Сэм, ни юный Стивен не отлынивали от работы. Господин Марвуд это знает и без лишней надобности не учиняет мне допросов. Он хороший хозяин.

Ответ прозвучал почти как укор. Маргарет была предана и Марвуду, и Кэт, но только по-разному.

* * *

Встреча в Горинг-хаусе заняла больше времени, чем рассчитывала Кэт. Потом она нанесла визит потенциальному клиенту на Пэлл-Мэлл, таким образом задержавшись еще больше. На Генриетта-стрит она вернулась только вечером. Поднявшись по лестнице в свою квартиру – комнаты, расположенные прямо под чертежным бюро, – Кэт услышала в спальне голоса.

Маргарет, плотно сбитая краснолицая женщина с короткими ногами и копной черных кудрей, стояла на коленях возле кровати, а перед ней тянулся ряд туфель, которые Джейн выставила для проверки, будто солдат на параде. Когда в комнату вошла хозяйка, Маргарет встала и, сделав чисто формальный книксен, доложила:

– Эта глупая девица чистила обувь, не дождавшись, когда грязь высохнет! – В доказательство она продемонстрировала туфли с ремешками и на двухдюймовых каблуках. – Взгляните! Теперь на коже так и останется пятно. Туфли испорчены.

Опустив голову, Джейн Эш молча стояла рядом. Служанка чуть не плакала – впрочем, как и всегда в подобных случаях.

– Не беда, – ответила Кэт. – Они мне никогда не нравились. Сама не знаю, зачем их купила.

– А на эти пора ставить новые подметки, – прибавила Маргарет, наклоняясь и поднимая с пола крепкие, добротные сабо. – И оно того стоит, им сносу не будет – главное, чтобы их эта бестолковая девица не загубила. – Поставив сабо обратно, Маргарет взяла туфли с заостренными носами, подкладкой из зеленого шелка и трехдюймовыми каблуками. Их Кэт надевала вчера вечером, когда вместе с ван Рибиком отправилась на концерт месье Грабю. – Эти больше надевать нельзя, а то каблук отвалится. Чего доброго, еще ногу сломаете. До чего халтурная работа – туфли почти не ношенные! Я бы на вашем месте вернула их сапожнику. Ума не приложу, зачем вы их купили.

– Они очень элегантные, – возразила Кэтрин. – Джейн отнесет их в мастерскую, пусть починят каблук. Завтра утром, Джейн. Запомнила?

Кэт задумчиво поглядела на туфли. А ведь они и впрямь красивые. Раз уж придется плыть во Францию, надо непременно взять их с собой, а значит, туфли необходимо срочно починить. Для дороги они, конечно, не подойдут, но зато пригодятся, если нужно будет выйти в свет или даже предстать перед Мадам. Кэт не слишком много внимания уделяла внешности, однако по причинам, остававшимся загадкой даже для нее самой, к обуви испытывала особую слабость. Ничто так не способствует бодрости духа, как осознание, что на тебе прелестные туфли, пусть даже их не видно и о них знаешь только ты. За исключением книг и архитектурных гравюр, туфли были единственными предметами роскоши, на которые Кэт не скупилась. Более того, на обувь она тратила больше, чем могла себе позволить.

В результате у нее накопилось столько обуви, что все и не переносить. К тому же в некоторых туфлях, хотя они и выглядели на ноге превосходно, оказалось очень неудобно ходить. А несколько пар были совершенны во всех отношениях: сшитые вместе полоски кожи, а иногда и шелка, этой прекраснейшей из тканей, сочетали в себе три лучших качества, о которых писал великий римский архитектор Витрувий: firmitas, utilitas, venustas, что в переводе с латыни означает «прочность», «польза» и «красота». Но если не обманывать себя – а когда речь шла о туфлях, за ней часто водился этот грешок, – Кэт полагала, что главным достоинством обуви является красота.

Она послала Джейн наверх подмести в чертежном бюро – Бреннан в тот день отправился на стройку на Фенчерч-стрит. Маргарет последовала за хозяйкой в комнату, которую Кэтрин использовала в качестве гостиной.

– Как ваше самочувствие, госпожа? Вы что-то бледная.

Кэт повернулась к Маргарет спиной, чтобы та сняла с нее плащ.

– Видимо, мне скоро нужно будет поехать во Францию.

– Во Францию? Святые угодники! Это еще зачем?

– По делу.

– И вы там будете совсем одна среди иноземных дьяволов?

– Ничего со мной не случится. Меня будут сопровождать и охранять.

– Говорят, у них в трактирах за шесть пенсов глотку перерезать готовы. – Маргарет сердито хмыкнула. – Чего еще ждать от папистов?

Служанка сбегала за миской с водой и мылом, чтобы Кэт смыла с лица и рук уличную грязь. Держа в руках полотенце, она замерла рядом с молодой госпожой и вдруг спросила:

– Вы вчера вечером виделись с хозяином?

Кэт удивленно вскинула голову:

– Да, хотя и недолго.

Маргарет медленно кивнула:

– Так я и думала.

– Почему?

– Перед выходом из дома он выбирал одежду особенно придирчиво. – Дав Кэт полотенце, Маргарет отвела взгляд. – А это верный признак.

Некоторое время женщины молчали. Обе знали, что служанке не пристало говорить с господами столь дерзко, но понимали, что по такому случаю на условности можно закрыть глаза.

– Марвуд приходил сюда, – наконец призналась Кэт. – Его впустил Фибс, но меня не было дома. Когда я вернулась, он уже уходил. Мы почти не разговаривали. Шел дождь.

Кэт произнесла все это ровным голосом: она лишь перечисляла факты. Маргарет взяла полотенце и повесила его у огня сушиться, а затем пошла вылить воду. Вернувшись, служанка таким же бесстрастным тоном сообщила:

– Когда хозяин пришел домой, то запустил в Сэма сапогом. Конечно, не попал, но все-таки…

– Может, у него опять зубы болят, – ответила Кэт. Интересно, заходил ли Марвуд на Вер-стрит, прежде чем отправиться к ней? – Пожалуйста, вскипяти воды.

Маргарет подошла к огню.

– Хозяин, вообще-то, человек благодушный, – заметила она, глядя на ведро с углем так пристально, будто обращалась к нему. – Но на этой неделе прямо как с цепи сорвался. Видно, переживает.

«Должно быть, Мег Даунт не балует Марвуда вниманием. Без сомнения, у этой особы целая вереница поклонников, и она вольна выбирать, кого из них пустить в спальню», – подумала Кэтрин. А вслух осведомилась:

– Из-за чего же он переживает?

– Кажется, на службе нелады.

Кэт в этом очень сомневалась. Наверняка причина в Мег Даунт.

Маргарет обернулась и посмотрела Кэт в глаза:

– На днях умер его сослуживец. Там какая-то темная история. Хозяин ходил к этому человеку домой, чтобы забрать рабочие бумаги, и взял с собой Стивена. Мальчик говорит, в квартире повсюду валялись дохлые крысы. Стивен у нас паренек смышленый. Сказал, хозяин думает, что господина Эббота отравили.

– Эббота? – От раздражения Кэт не осталось и следа. – Того, что работал в Уайтхолле?

Маргарет кивнула:

– Вы тоже его знаете?

– Да, – отозвалась Кэт. – Вернее, знала. Немного. А что с ним случилось?

– Эббот внезапно занемог. У него живот скрутило, да так, что страшное дело! Через пару дней преставился.

– А с чего Марвуд взял, будто Эббот умер от яда?

Их взгляды встретились. Служанка вздохнула:

– Не знаю. Про это мне ничего не известно. Но одно скажу наверняка: ох не к добру все это.