В эту ночь Феррус спит в судомойне у выхода во двор. Пришла боль. Пронзила руку. Он чувствует запах паленых волос. Жареного мяса.
Девушка хихикает.
Кто-то визжит, как резаный поросенок. Да это же он сам, Феррус. Он вздрагивает и просыпается, садится, размахивая руками. Над ним склоняется лакей в ливрее. Светловолосый парень, который очень нравится служанкам. Лицо у него злое, как у дьявола. Лакей ухмыляется.
Феррус пронзительно стонет.
Во дворе лает Пустобрех.
– Опять кошмар привиделся, – говорит лакей, – вечно тебе снятся кошмары, и ты накладываешь в штаны. Мешок, набитый вонючими ужасами, – вот ты кто. Не даешь спать добрым христианам по ночам.
Во вторник вечером дела задержали меня в Скотленд-Ярде почти до полуночи. Когда я вернулся к себе в Савой, меня впустил недовольный, заспанный Сэм. Маргарет и Стивен давно уже спали.
– Нет новостей? – спросил я.
– Если и есть, то мне ничего не сообщили, – буркнул слуга, добавив «сэр», когда я уже собирался пожурить его за неучтивость, и отвернулся, чтобы зажечь мне свечу от своей. – Хотя вспомнил, пришло письмо, хозяин. Мальчик принес еще днем.
– От кого?
– Откуда мне знать, сэр. Я ведь его не читал. – Лица Сэма я не видел, но в голосе его слышалась насмешка. – Маргарет сказала, вроде как похоже на руку госпожи Хэксби.
– Принеси письмо в гостиную, – распорядился я. – И разожги огонь. Потом можешь идти спать.
Сэм отправился выполнять приказ, нарочито стуча костылем и подпрыгивая. Мне захотелось приструнить его, но что-то удержало меня. Мы с ним хорошо знали друг друга: он состоял у меня в услужении уже больше года. Сэм мог вести себя дерзко, когда выпьет, но сегодня он не был пьян. Иногда ампутированная до колена нога причиняла ему значительную боль. Да и в любом случае он был верным слугой и, пожалуй, не заслужил нагоняй.
Когда Сэм ушел, я сел у огня и развернул записку Кэт. Признаюсь, я отчего-то испытывал приятное волнение – видно, поглупел от усталости. Когда мы встретились у Арундел-хауса, она собиралась что-то у меня спросить, еще прежде, чем появился Хэксби. Я полагал, что послание будет как-то с этим связано.
Однако я ошибся. Там говорилось совсем о другом. К моему удивлению, Кэтрин писала, что днем, когда они возвращались из Арундел-хауса, видела на Генриетта-стрит Роджера Даррела, слугу Вила. Вряд ли это было простым совпадением. Я, во всяком случае, в подобные совпадения не верю.
Как известно, герцог Бекингем велел Вилу и Даррелу следить за всеми, кто входит в Арундел-хаус и выходит из него. Не исключено, что они заметили меня, когда я приходил туда в последний раз. Это вполне могло их заинтересовать, но вряд ли бы удивило: эти двое прекрасно знали, что я работаю на господина Уильямсона, который является заместителем государственного секретаря лорда Арлингтона.
Меня больше тревожило, что наблюдатели могли видеть, как я разговаривал с Кэтрин и ее супругом. Это наверняка вызвало у них любопытство. Иначе зачем Даррелу выяснять, где живут эти двое? Насколько я помнил, прислужникам Бекингема не было известно, что эти люди имеют ко мне какое-либо отношение. Вряд ли они вообще слышали прежде про супругов Хэксби. Однако, если Даррел выследил их экипаж и выяснил, что они живут на Генриетта-стрит, герцог наверняка вскоре узнает, что между нами существует определенная связь. Тогда неприятностей не избежать.
Или, может, я сгущаю краски, а на самом деле все обстоит не так мрачно? Я слишком устал, чтобы рассуждать трезво, отсюда и меланхолия. По какой-то необъяснимой причине меня взволновала встреча с Кэт, а сейчас еще и это письмо. Одно дело знать, что она теперь госпожа Хэксби, замужем за человеком, который годится ей в дедушки. И совсем другое – видеть их вместе. Мужа и жену.
И вот теперь возникла новая проблема. Воображение разыгралось, и мне не хватало воли его усмирить. Одни сомнения порождали другие, мои тревоги и страхи росли так, что если бы можно было облечь их в плоть, то они, пожалуй, составили бы половину населения Лондона.
В любом случае было уже слишком поздно, чтобы отправляться в чертежное бюро. Вряд ли хозяева обрадуются, если я заявлюсь после полуночи и подниму на ноги весь дом. Кроме того, опасно давать Бекингему и его слугам повод считать, что нас с четой Хэксби связывает нечто большее, чем простое знакомство. Пока Вил и Даррел вполне могут думать, что моя встреча с ними у Арундел-хауса была рядовым эпизодом: я просто увидел во дворе хорошенькую женщину и решил слегка за ней приударить.
Постепенно мне удалось взять себя в руки и спокойно оценить положение дел. Не было никакой причины для тревоги, никаких оснований полагать, что супругам Хэксби грозит опасность. У Бекингема и его наемников наверняка имелись заботы поважнее.
Понемногу я успокоился. Прежде чем пойти спать той ночью, я отпер рабочий стол и написал Кэт короткий ответ: поблагодарил ее за известия и попросил дать мне знать, если она опять вдруг увидит Вила или Даррела. В постскриптуме я добавил, что если нам доведется встретиться снова, то, пожалуй, в целях безопасности будет лучше сделать вид, что мы незнакомы.
Это была правда, но не вся. Я вынужден был признаться самому себе, что не хотел бы снова встретиться с Кэт без веской на то причины. Эта женщина выбивала меня из колеи. Желание подобно лошади, говорил я сам себе: оно сбежит, если вовремя не обуздать его.
Я запечатал письмо и оставил на каминной полке в гостиной, намереваясь завтра велеть Стивену отнести его на Генриетта-стрит. Но утром слуга не разбудил меня в обычное время. Поэтому я встал поздно и, обругав Сэма, в спешке оделся и выскочил из дому.
Словом, я совершенно забыл о письме для Кэт, и, когда поздно вечером вернулся домой, оно по-прежнему лежало на каминной полке.
В четверг, 6 февраля, Карл II открыл заседание парламента.
– Надеюсь, Марвуд, король не будет разочарован, – сказал мне в то утро господин Уильямсон, когда я встретил патрона в Тихой галерее. – Герцог Бекингем обещал ему достать луну с неба, но вполне возможно, что его светлость не сумеет этого сделать.
В данном случае под луной подразумевались деньги, необходимые для строительства флота, выплаты жалованья членам правительства и обеспечения Карлу II достойной жизни, как он это себе представлял. Сюда же входил Билль о понимании, который обеспечил бы диссентерам свободу вероисповедания, вследствие чего они стали бы беззаветно преданными своему государю.
Трудности Бекингема заключались в том, что многие члены парламента являлись большими приверженцами Англиканской церкви, нежели король, ее номинальный глава. Во всяком случае, так утверждали они сами и их друзья-епископы. Вдобавок эти достойные джентльмены изо всех сил пеклись о собственных интересах, а потому не хотели выделять больше денег на правительственные нужды, ибо сие означало увеличение налогов, тяжесть которых легла бы, по крайней мере частично, на их плечи.
Может, я пребывал в слишком уж мрачном настроении, но мне казалось, что обе палаты парламента состоят из людей, которых нисколько не беспокоит общее благо. Все эти джентльмены напрочь лишены нравственных принципов. Что бы ни случилось, одни будут голосовать за билли, предложенные сторонниками короля, поскольку их собственная карьера зависит от расположения членов правительства. Другие станут голосовать против, потому что ненавидят монархию вообще или данного конкретного короля либо же тоскуют по старым добрым временам, когда в Уайтхолле правил Кромвель и Англия была благочестивой страной. А некоторые так и вовсе поддержат ту сторону, что посулит им большую выгоду или же нанесет меньший вред.
Политика – это просто игра, в которую играют жадины и глупцы, святые и монстры.
– Кстати, – бросил Уильямсон, – чуть не забыл. Герцог Бекингем завтра устраивает день молитв и покаяния в Уоллингфорд-хаусе. День смирения – так он это назвал.
– День смирения? – изумился я. – Бекингем собирается предаться молитвам и покаянию?
– Нет предела чудесам Господним. – Впервые Уильямсон произнес при мне нечто, похожее на остроту, хотя по лицу его трудно было догадаться, шутит он или нет. – Герцог позвал на День смирения нескольких священников, чтобы те отпустили нечестивцам грехи. Он также пригласил множество знакомых джентльменов. Хотите верьте, хотите нет, но он прислал приглашение даже лорду Арлингтону.
Разумеется, со стороны герцога это была шутка. Вернее, замаскированное под шутку скрытое оскорбление. Арлингтон был не только политическим врагом Бекингема, их разделяли также и религиозные предпочтения.
– Конечно же, милорд не пойдет туда. – Уильямсон пристально посмотрел на меня. – Но его светлость решил послать, так сказать, эмиссара, который будет представлять его в Уоллингфорд-хаусе. И он велит вам, Марвуд, отправиться туда вместо него.
– Но, сэр, герцог Бекингем меня терпеть не может.
– Полагаю, Марвуд, лорду Арлингтону это прекрасно известно.
Естественно, ему это было известно. Я сообразил, хотя и не сразу, что Арлингтон просто решил ответить шуткой на шутку Бекингема.
В четверг, 6 февраля, ранним вечером, когда спустились сумерки, двое мужчин подошли к Хаттон-Гардену. Привратник только что открыл калитку, чтобы впустить служанку: госпожа Далтон посылала ее забрать пару перчаток, которые она заказала ранее. Незнакомцы вышли из тени и проникли внутрь вслед за женщиной.
– Не о чем тревожиться, приятель, – сказал высокий; он был худой как палка и говорил с йоркширским акцентом. – Твоя госпожа будет рада нас видеть.
Эти слова не убедили привратника. Тем не менее он не стал поднимать шум по двум причинам: во-первых, незнакомец дал ему крону; а во-вторых, оба незваных гостя были вооружены. Тем временем второй мужчина, который выглядел квадратным, ибо был чуть ли не одинаков в высоту и в ширину, взял служанку под руку и с неуклюжей галантностью вызвался нести ее крошечный сверток.
Внутри дома госпожа Далтон, дама отнюдь не робкого десятка, попыталась преградить им путь. Высокий почтительно поклонился хозяйке, извинившись за вторжение. А потом понизил голос так, чтобы было слышно только ей одной, и шепотом сообщил, что у него есть известие для джентльмена, который у нее гостит: хорошие новости, они должны его обрадовать.
Госпожа Далтон была не из тех, кто легко сдается. Но все ее возражения оказались бесполезны, поскольку как раз в этот момент отворилась дверь и в гостиную вошел сам вышеупомянутый джентльмен. У него в руке была книга, указательный палец уткнулся в то место, где он остановился, а на носу красовались очки с толстыми зелеными стеклами.
Толстяк отпустил служанку, распрямился и изобразил нечто вроде воинского салюта, отрапортовав:
– Отставной кавалерист Даррел, сэр. К вашим услугам!
Ричард непонимающе воззрился на него.
Высокий низко поклонился.
– Ваше высочество, – почтительно проговорил он.
– Что за вздор вы несете?! – резко сказал Кромвель. – Кто вы такие? И с какой стати так меня называете? Немедленно прекратите!
– Как вам будет угодно, сэр. Моя фамилия Вил. У меня для вас письмо.
Он достал послание из кармана и протянул Кромвелю, который снял очки и понес его к туалетному столику, где стояли две свечи. Изучив печать при свете свечей, он вскинул брови. Вскрыл письмо и быстро прочел. Его рука дрожала, когда он положил письмо на столик между свечами.
Потом Ричард поднял голову и поинтересовался:
– А если я не приму приглашение герцога?
Вил покачал головой, но ничего не сказал. Лишь отвесил поклон.
Кромвель понял, что у него нет выбора. Либо он добровольно отправится с этими мужчинами в Уоллингфорд-хаус, либо его поведут туда силой. Если он все же ухитрится не пойти, что казалось маловероятным, Бекингем доложит о присутствии бывшего лорд-протектора в Лондоне властям, что обрушит несчастье на его голову и, возможно, также на головы госпожи Далтон и Элизабет.
С другой стороны, это письмо – хороший шанс. Друг при королевском дворе мог бы разрешить некоторые из его затруднений. Взвесив все за и против, Кромвель принял решение.
– Вы не должны тревожиться, мадам, – обратился он к госпоже Далтон. – Эти люди – мои друзья или, по крайней мере, друзья друзей. – Потом он повернулся к Вилу. – Что ж, ведите меня к своему господину.
Ричарда усадили в частный экипаж, довольно обшарпанный и ничем не выдающийся. Догадаться о том, кто его владелец, не представлялось возможным.
– Как вы меня нашли? – спросил Кромвель по пути в Холборн.
– То была чистая случайность, сэр, – ответил Вил. – Или, скорее, Божий промысел. Роджер увидел вас на улице и сразу узнал.
– Отставной кавалерист Даррел, ваша светлость, – произнес слуга голосом, похожим на липкую грязь. – Личная охрана генерала Фэрфакса. Имел честь служить под вашим командованием в Армии нового образца в сорок восьмом году. Видел вашу светлость снова в Уайтхолле в пятьдесят седьмом. У меня хорошая память на лица, сэр.
– Я служил в армии всего несколько месяцев, – уточнил Кромвель. – Удивлен, что кто-то меня запомнил. К тому же с тех пор прошло двадцать лет.
– Роджер доложил мне, что видел вас, – продолжал Вил, не обращая внимания на его слова. – А я сообщил его светлости герцогу, которому мы оба имеем честь служить, конфиденциально. И он тотчас послал нас за вами.
– Если Даррел узнал меня, то и другие тоже могут. – Кромвель высказал вслух догадку, терзавшую его. – Я надеялся, что достаточно изменил внешность, чтобы оставаться незамеченным.
– Так и есть, сэр, когда на вас эти зеленые очки. Но Роджер увидел вас, когда вы были без очков. Кроме того, у него феноменальная память на лица.
– Интересно, где же Даррел меня встретил? Я стараюсь носить очки постоянно.
– На Генриетта-стрит, возле Ковент-Гарден, ваша милость, – бойко отрапортовал Даррел. – Вы выходили из дома с молодой леди.
– А-а-а, вы имеете в виду мою дочь? – Глаза Кромвеля наполнились слезами, совершенно искренними. – Я не виделся с семьей с тех пор, как уехал за границу. Элизабет приехала в Лондон, чтобы встретиться со мной. Храни ее Господь!
– Аминь, – произнес Вил. – Значит, ваша дочь остановилась там? – Он ткнул пальцем в Даррела. – В доме под знаком розы?
– Нет, сэр. Она тоже остановилась у госпожи Далтон. Но Элизабет захотелось повидаться с подругой детства, некоей госпожой Хэксби, и я сопровождал ее на Генриетта-стрит.
К счастью, такой ответ вполне устроил Вила. Если бы Кромвель был вынужден признаться, что госпожа Хэксби является дочерью цареубийцы Томаса Ловетта, который умер при загадочных обстоятельствах на руинах собора Святого Павла сразу после Великого пожара, это значительно усложнило бы дело.
Они продолжали свой путь: железные колеса кареты царапали брусчатку и громыхали по мостовой, скользя по грязи. На Чаринг-Кросс экипаж резко свернул направо. Потом с грохотом повернул на Пэлл-Мэлл. Замедлил ход и остановился.
– Где мы? – встревоженно спросил Кромвель. – Я думал, вы везете меня к герцогу.
– Так и есть, сэр. Так и есть. – Вил откинул кожаную штору и выглянул наружу. – Но мы не хотим объявлять всему свету о вашем прибытии.
Они вышли из кареты и прошли через ворота в Сент-Джеймсский парк. К этому времени уже почти стемнело, но фонари освещали главные дорожки. Вил и Даррел шагали по обе стороны от Кромвеля: вроде как защищали его от потенциальных разбойников, но в то же время не давали ему сбежать. Они повели своего пленника по широкой аллее к стене сада при Уоллингфорд-хаусе. В стене имелись ворота, достаточно широкие и высокие, чтобы пропустить пару всадников, которые едут рядом. Над аркой висел фонарь.
– Вот, сэр, – изрек Вил, показывая на этот фонарь. – Свет, освещающий нашу темноту.
Их явно ожидали. Одна створка ворот распахнулась, как только они подошли. По другую сторону стены стояли два облаченных в ливреи лакея с фонарями. Кромвель разглядел что-то вроде регулярного сада с большим домом позади него. Вил и Даррел провели гостя по выложенной камнем дорожке. Слуги освещали им путь с обеих сторон. Потом все поднялись по ступеням на широкую террасу на заднем фасаде особняка. Через крыльцо прошли внутрь дома.
– Сюда, сэр. – Вил указал на лестницу. – Его светлость распорядился, чтобы для вас приготовили его личный кабинет.
Он провел Кромвеля на второй этаж, потом через длинную комнату, похожую на библиотеку. Кабинет располагался в самом конце. Там стояли письменный стол, два кресла и сундук, обитый железом. В камине горел огонь, а на отделанных деревянными панелями стенах в подсвечниках были зажжены свечи. Простое убранство комнаты контрастировало с пышностью остальных помещений, через которые они проходили.
– Здесь вас никто не побеспокоит, – сказал Вил. – Его светлость скоро придет. Ему доложат, что вы здесь. Не хотите ли вина? Или что-нибудь из еды?
Кромвель отказался. Он сел у огня. Вил поклонился и ушел. Ричард редко грустил по тем временам, когда был лорд-протектором, но тогда, по крайней мере, никто не заставлял его ждать. Ну а потом настал конец, и он потерял власть. Несмотря на то что в комнате было тепло, его охватила дрожь.
«Я не совершил ничего дурного, – уговаривал он себя, – самое худшее, что может сделать со мной король, – это бросить меня за решетку за долги».
Но то были пустые слова. По совести говоря, Ричард не мог делать вид, будто и вправду является столь незначительной персоной, как ему хотелось бы казаться. Он был старшим сыном Оливера Кромвеля и сам некоторое время занимал должность лорд-протектора Англии: это придавало ему политический вес, желал он того или нет. Во времена Английской республики кое-кто откровенно тосковал по золотым денькам, когда страной правил король. И точно так же после Реставрации нашлись люди, которые тосковали по протекторату.
За дверью послышались поспешные шаги. Кромвель встал, когда в комнату ворвался Бекингем.
– Дорогой сэр! – воскликнул герцог, с огромной учтивостью снял шляпу и отвесил гостю низкий поклон. – Какое удовольствие наконец-то видеть вас здесь! Тысяча извинений, что заставил вас ждать. Надеюсь, мои слуги о вас позаботились. – Бекингем был довольно крупным мужчиной, но выглядел еще более внушительным, чем его создала природа, и казалось, в этой маленькой комнате от него исходила энергия, которая сражала наповал. – Прошу вас, сядем и поговорим. Но прежде должен вас поблагодарить, сэр, от всего сердца.
– Поблагодарить? За что?
– За мое освобождение. За то, что преподнесли мне лучшие дары на свете: жизнь и свободу. Мне очень жаль, что мы с вашим отцом не были друзьями. Признаюсь, когда Оливер отправил меня в Тауэр, я думал, что живым оттуда уже не выберусь. Но когда лорд-протектором стали вы, то меня освободили. И я нисколько не преувеличиваю, сэр, говоря, что десять лет назад вы спасли мне жизнь. Так что я ваш вечный должник.
Насколько помнил Кромвель, дело обстояло не совсем так. Когда началась революция, Бекингем бежал вместе с Карлом II в Шотландию, но затем поссорился с королем-изгнанником, вернулся в Англию и женился на Мэри, дочери и наследнице генерала Фэрфакса. Девушка искренне любила герцога, однако с его стороны это явно была циничная попытка вернуть бóльшую часть поместий, которые парламент конфисковал у Бекингема и подарил лорду Фэрфаксу. Лорд-протектор посадил герцога под домашний арест.
«Бекингем – ренегат, – сказал тогда Оливер Кромвель Ричарду. – Я не верю ему. Если человек предал единожды, то предаст и во второй раз. Когда он потерял отца, королевская семья относилась к нему как к своему ребенку, а теперь Бекингем отвернулся от них. А еще он развратник и вольнодумец. Бедная Мэри Фэрфакс будет проклинать тот день, когда вышла за него замуж».
После того как Бекингем нарушил условия домашнего ареста, его схватили и отправили в Тауэр. А месяц спустя Оливер Кромвель умер. Герцог по-прежнему содержался в Тауэре, хотя и в чрезвычайно комфортных условиях, как подобает представителю знатного рода, а также зятю генерала Фэрфакса. Он оставался в Тауэре еще почти шесть месяцев, до февраля 1659 года, когда Совет решил выпустить его под залог двадцати тысяч фунтов, выплаченных тестем.
Так что Ричард был тут вообще ни при чем. В тот недолгий период, когда он занимал должность лорд-протектора, у него имелись более насущные дела, чем судьба ренегата, который жил в Тауэре, ни в чем не нуждаясь. Вопрос об освобождении Бекингема решал Совет, а не он сам.
Но к чему тогда эта демонстративная благодарность? Неужели Бекингем и впрямь не знал, что он, Ричард, не сделал ничего, чтобы освободить его из Тауэра? Хотя, если хорошенько подумать, не все ли равно. Какой бы ни была правда, почему бы не воспользоваться положением.
– Сэр, – начал Кромвель, – когда Господь на короткое время вознес меня так высоко, я действовал по Его указанию. Я счастлив видеть вас в добром здравии.
– А я счастлив снова видеть вас на родине, у себя дома. Надо отметить это счастливое стечение обстоятельств, не так ли? Мы должны выпить за это, сэр. Я настаиваю.
Бекингем достал вино, бокалы и печенье из буфета. Он провозгласил тост за Кромвеля, и Кромвель не мог не провозгласить ответный тост за герцога.
– Я знаю, что в данное время вы находите более удобным жить на континенте… – заметил Бекингем, вновь наполняя бокалы.
– Можно и так сказать, сэр.
– Но тем не менее вы сейчас в Лондоне, буквально в двух шагах от Уайтхолла.
– Я приехал в Англию на неделю-другую, повидаться с семьей, – объяснил Кромвель. – Мы не виделись долгих восемь лет.
– Разве ваши родные живут не в деревне?
– Моя старшая дочь Элизабет приехала в Лондон.
– Вы должны дать мне знать, если я могу хоть как-то помочь вам или вашей семье. Возможно, я бы не затронул эту тему, если бы не печальные слухи… Полагаю, небольшая ссуда могла бы облегчить ваше положение.
Кромвель почувствовал, как у него запылали щеки.
– Вы слишком добры, сэр. Но…
– Для меня было бы истинным удовольствием помочь вам любым способом, каким только смогу, – перебил его Бекингем. – Разумеется, я бы с радостью пригласил вас с дочерью пожить здесь сколько захотите, если бы не опасался, что это может привлечь нежелательное внимание, а сие нам обоим совершенно ни к чему. – Он замолчал и провел рукой по лбу с таким изяществом, словно бы долго репетировал этот жест. – Вероятно, есть и другие причины, почему вы бы сами этого не захотели.
– Я вас не совсем понимаю, сэр.
– Мы живем в греховные времена, и я сам всего лишь живой человек. «Errare humanum est: человеку свойственно ошибаться», как мудро заметил Сенека. Возможно, вам не захочется, чтобы ваше имя, равно как и имя вашей дочери, связывали с человеком с подмоченной репутацией, вроде меня.
– Полагаю, вы преувеличиваете, сэр, – вежливо отозвался Кромвель.
– Может быть, вы просто не знаете? Месяц назад состоялась ужасная дуэль.
Кромвель кивнул:
– Я кое-что слышал об этом. И об обстоятельствах, ее сопровождавших. Какое-то время в городе только об этом и говорили.
Бекингем, обладающий незаурядным актерским талантом, ловко изобразил, будто его переполнила скорбь:
– Я согрешил, но скорблю об этом всей душой. Собственно, я пригласил некоторых достойных людей завтра на День смирения. Смирения и раскаяния. Прежде всего это касается меня самого.
– Нам всем есть в чем покаяться, сэр.
– Это правда, сэр, истинная правда. Как я уже говорил, мы живем в греховные времена, и королевский двор подает всем прочим людям самый дурной пример на свете. Но следует проявлять милосердие, ведь, как вы справедливо заметили, всем нам есть в чем покаяться, не так ли? Я лишь надеюсь, что Господь примет завтра наши молитвы. Мне вспоминается библейская история о лепте вдовицы, и сие дает мне надежду. Какими бы ничтожными мы ни были, мы должны молиться, должны стремиться делать добро и искренне раскаиваться в своих грехах. Завтра мы услышим проповедь доктора Оуэна, и я уверен, это окажется чрезвычайно поучительным. Вы помните этого священника? Ваш отец часто к нему обращался. Как и бедный Вил, с которым вы уже познакомились, после Реставрации Оуэн был лишен прихода, но это исключительный праведник.
На мгновение Кромвель отвлекся и с интересом спросил:
– Господин Вил – священник? Тот человек, который привез меня сюда в экипаже?
– Да. Вернее, бедняга прежде был им. После Кембриджа он был капелланом в армии, а потом служил в одном из моих приходов, пока его у него не отобрали.
– Господин Вил носит шпагу.
– Да, носит. И знает, как ею пользоваться, служа праведным интересам. Но я уверен, когда эта страна снова станет подходящим для христиан местом, Вил перекует меч на орало, а я в качестве вознаграждения найду ему новый приход. Так вы придете завтра, сэр? Это бы очень много для меня значило.
Кромвель замешкался. С какой стати его присутствие или отсутствие вдруг имеет для Бекингема какое-то значение? За всем этим должен скрываться какой-то потаенный план. С другой стороны, он вряд ли мог себе позволить нанести обиду герцогу, который был готов предложить ему дружбу и деньги. В конце концов Ричард уступил, заметив:
– Но я ведь подвергну вас опасности, если приду. Да и для меня самого это весьма рискованно. Если Даррел узнал меня, то вполне могут узнать и другие.
Но Бекингема это нисколько не смутило. Он продолжал разливаться соловьем:
– В этом доме никто и никогда не причинит вам вреда. Дорогой сэр, я обещаю вам это. Клянусь могилой своего отца! Кроме того, – продолжил герцог уже не так напыщенно, – если на вас будут зеленые очки, никто вас не узнает. Признаюсь, я удивлен, что Даррел вас узнал, даже когда вы были без очков. Надеюсь, вы меня простите, если я скажу, что вы сильно изменились – невзгоды оставили свой след.
– Я… я не совсем уверен, что…
– Пообещайте, что придете послушать доктора Оуэна. Вил будет вас охранять. А потом, – Бекингем обворожительно улыбнулся, – мы подумаем, как мне лучше всего помочь вам и вашей семье.
В пятницу утром я облачился в свой великолепный воскресный костюм. Я вышел из дома в начале десятого. Ответа от Кэтрин не было. Стивен отнес письмо в чертежное бюро вчера рано утром. Вероятно, ее молчание объяснялось тем, что она больше не видела ни Роджера, ни его хозяина Вила. Если я не ошибался, это был хороший знак. Однако я все равно чувствовал разочарование.
Я шел по Стрэнду в направлении Уоллингфорд-хауса, который располагался в северном конце ристалища, между Уайтхоллом и Чаринг-Кросс. Тысячи раз я проходил мимо его позолоченных ворот, однако внутри никогда не бывал. Это было большое здание в форме буквы «Е», но без черточки посередине, построенное из кирпича, темного и покрытого сажей. Бекингем владел в Лондоне несколькими домами, в том числе Йорк-хаусом, внушительным особняком на реке. Но герцог, как и его покойный отец, предпочитал жить в Уоллингфорд-хаусе: хотя тот и был старомодным, однако располагался значительно ближе к Уайтхоллу и королю.
Несмотря на ранний час, во дворе за воротами уже стояло несколько частных экипажей и еще один ожидал разрешения на въезд. Я показал пропуск, который мне выдал Уильямсон. Он был подписан лордом Арлингтоном. Привратники пропустили меня и указали на помпезные двустворчатые двери в центре здания. Холл был полон слуг, одетых в ливрею Бекингемов. Герцог окружил себя всякими приживалами и любил подчеркивать, что они принадлежат лишь ему одному. Я подозревал, что многие из его домочадцев выполняли единственную функцию: только своим числом создавать иллюзию великолепия хозяина.
Дворецкий изучил пропуск Арлингтона, бросая на меня короткие любопытные взгляды. После этого два лакея повели меня вверх по широкой лестнице. На стенах висели огромные картины, задрапированные черным шелком. Возможно, благочестивая компания, собравшаяся здесь сегодня, могла счесть непристойным то, что было на них изображено.
На втором этаже слуги подвели меня к высокой, украшенной роскошными наличниками двери, которую охраняли два лакея. Один из них приложил палец к губам, показывая, что следует соблюдать тишину. А затем они одновременно распахнули обе створки, и на лестничной площадке послышался зычный голос проповедника:
– …Ибо худшие наши земные страдания суть не более чем укусы блохи в сравнении с тем, что ждет грешников, которые проходят через врата ада!
Комната поражала своими размерами и неброской роскошью. Герцог Бекингем, облаченный в великолепный черный костюм, восседал в дубовом кресле с высокой спинкой в самом конце помещения. Кресло стояло на подиуме примерно в фут высотой. Он сидел в одиночестве и выглядел настоящим королем, разве что некоронованным. Под золотистым париком его румяное, с крупными чертами лицо было неподвижно и напоминало маску. Под глазами виднелись мешки.
Все остальные в комнате стояли. Проповедник – священник с бледным лицом, имевший привычку брызгать слюной, когда увлекался собственной речью, – располагался на возвышении. Он произносил свою проповедь, заглядывая время от времени в толстую стопку записей. Я узнал его – Уильямсон следил за этим человеком. Джон Оуэн был выдающимся независимым священнослужителем и теологом, близким к Кромвелю во время Республики и пользующимся популярностью у офицеров Армии нового образца. Он до сих пор оставался довольно влиятельным и имел много друзей. Оуэн входил в число тех, кто призывал парламент принять Билль о понимании, что, видимо, и сблизило его с Бекингемом.
Время тянулось медленно. Доктор Оуэн был из тех ораторов, которые считают своим долгом ознакомить слушателей со всеми плодами собственной эрудиции. Кроме того, иногда он отступал от записей, пускался в рассуждения и импровизировал, размахивая руками и расхаживая по сцене.
«Чего доброго, – подумал я, – мы проторчим здесь не один час».
– Дьявол делает свое дело, невидимый среди нас, как дрожжи в хлебе, – вещал проповедник. – Так что будьте осторожны, дабы ненароком не поглотить его.
Что касается остальных слушателей, то в комнате собралось не менее сорока человек, все мужчины, однако даже при таком количестве гостей огромная комната вовсе не казалась переполненной. Многие из присутствующих были священниками. По одежде было понятно, что, в отличие от королевских епископов, они в основном склонялись скорее к пресвитерианству и иным направлениям протестантизма, нежели к более традиционным формам вероисповедания. Кроме священников, здесь также присутствовали отличавшиеся более умеренными взглядами друзья герцога, среди них сэр Роберт Холмс, который принимал участие в дуэли с лордом Шрусбери.
Я стоял у дверей и слушал, как доктор Оуэн описывает незавидную участь, ожидающую нас, несчастных грешников, не принадлежащих к числу избранных. Его голос звучал резко, но монотонно, и я не мог не прийти к заключению, что слушать сего проповедника было подобно пребыванию в аду. Он отсылал в вечную тьму тех, кто попал в главную ловушку Сатаны – папизм. В особенности Оуэн порицал греховность и роскошь королевского двора, где процветали подобные пагубные практики. Он, правда, не дошел до того, чтобы открыто обвинить его величество в попустительстве нечестивцам и в поощрении этой клоаки порока, но скрытый смысл был очевиден.
– Если само дерево гнилое, – грохотал Оуэн, – то таковы же будут и плоды его.
Я ни в коей мере не верил, что Бекингем надеялся, будто это самодеятельное чистилище поможет ему в духовном плане. Мотивы его были значительно более земными. Если говорить о политике, то герцога по большей части поддерживали пресвитериане и их религиозные союзники. Поэтому сейчас, когда Бекингему предстояло провести начинания короля через парламент и консолидировать власть в Уайтхолле, ему были необходимы все, кого он только мог привлечь на свою сторону.
Время ползло медленно, и я от нечего делать оглядывался по сторонам. Отец герцога – или, возможно, предыдущий владелец здания – задумал эту комнату как парадную гостиную, предназначенную для приема почетных гостей. Она имела форму двойного куба: ширина и высота помещения были одинаковыми, а длина его вдвое больше. Высоко над головой лепной потолок представлял собой настоящее буйство фруктов и лент, изредка дополненных фигурками пухлых херувимчиков. Через два высоких окна виднелись голые деревья Сент-Джеймсского парка, располагавшегося за домом. Сверху окна были украшены витражами с изображением гербов. На почетном месте над камином висел портрет нынешнего герцога Бекингема.
Через несколько минут я почувствовал на себе чей-то взгляд и посмотрел влево. Мой давний противник, господин Вил, в любой компании выделявшийся своим ростом, стоял в углу рядом с каким-то бедно одетым джентльменом. Мы встретились с Вилом глазами. Его спутник тоже повернул голову, вероятно из любопытства, желая увидеть, что привлекло внимание Вила. На нем были цветные очки, а неухоженная седая борода закрывала воротник.
Вил первым отвел взгляд, а также переместился в сторону, заслоняя от меня своего товарища. Он оглядел гостиную. Мгновение спустя Даррел, слуга Вила, стал протискиваться ко мне сквозь толпу с другого конца помещения. На этот раз он выглядел чуть ли не респектабельно, хотя камзол едва не лопался на его жирном животе. Чувствуя себя совершенно беззащитным, словно кролик перед лисой, я смотрел, как этот тип приближается ко мне.
– Горе всем вам, ибо все вы грешники! – выкрикнул доктор Оуэн.
А Даррел тем временем добрался до цели, взял меня за локоть и повернул к двери, через которую я вошел. Лакеи по обе стороны встрепенулись. Даррел вытолкал меня на лестничную площадку. Там в ожидании находилось с полдюжины слуг. Завидев нас, они вытянулись в струнку.
Двери закрылись, и голос проповедника превратился в скрипучее бормотание, похожее на отдаленный звук пилы.
– Я не буду сбрасывать тебя с лестницы, чертов негодяй, – просипел Даррел, – ибо сие не подобает, когда джентльмены заняты молитвой. – Он подозвал ближайшего слугу и объявил: – Мы просто отведем этого подлеца на кухонный двор и хорошенько всыплем ему. Изобьем до полусмерти, если получится. – Он снова повернулся ко мне, наклонившись так близко, что я почувствовал вонь, исходившую у него изо рта, и заключил: – Так мы поступаем с теми, кто вторгается в чужие владения.
У меня задрожали колени. Я оперся о стену, чтобы не упасть. Даррел наводил на меня ужас. И дело было не только в его физической силе. В этом типе угадывалась беспощадность. В отличие от господина Вила, это был, что называется, человек без руля и ветрил.
Однако от страха внутри у меня зажегся крошечный огонек гнева.
– Не советую меня трогать, приятель, – сказал я, голос был слабым, но хотя бы не дрожал. – Я здесь по приглашению твоего господина.
– Врешь, сукин сын! Сейчас я тебя проучу.
– Я представляю милорда Арлингтона. Если тронешь меня пальцем, будешь иметь дело с ним.
Даррел заколебался:
– Что за чушь?
– Герцог пригласил милорда на – как он это называет? – кажется, День смирения? А его светлость послал вместо себя меня. У меня в кармане пропуск. Иначе как бы меня впустили, идиот? Ты же знаешь, как тщательно проверяют каждого входящего.
Даррел протянул руку, и я дал ему пропуск. Он пялился на него несколько минут, хотя я вовсе не был уверен, что этот тип умеет читать.
– У меня нет желания возвращаться и слушать проповедь до конца, – сказал я. – Тем более после столь грубого обращения. Пусть меня проводят.
Даррел прочистил горло. Желваки у него на щеках двигались, словно бы он собирался сплюнуть. Прислужник Бекингема подошел ко мне совсем близко. У меня внутри все оборвалось.
– Подожди, придет день, и ты за все ответишь. Пусть катится! – буркнул Даррел лакею. – Убедись, что этот негодяй убрался. – И с этими словами Даррел отвернулся.
Другой слуга открыл перед ним дверь в большую гостиную.
Голос проповедника вырвался на площадку:
– Да, снова говорю я вам, все вы грешники!
Когда я вернулся домой, ответа от Кэт по-прежнему не было. Я напомнил себе, что у нее нет никакого повода связаться со мной, разве только если она вдруг снова увидит Вила или Даррела. Я пожалел, что писал Кэтрин в спешке. Непременно надо было спросить, о чем она хотела со мной поговорить тогда, возле Арундел-хауса.
Следующий день, а это была суббота, я провел за работой в Скотленд-Ярде. Я рассказал Уильямсону о проповеди доктора Оуэна в Уоллингфорд-хаусе и о том, как двое из наемников герцога узнали меня и выдворили с собрания.
– Они проявили насилие? – полюбопытствовал Уильямсон, ему было бы очень кстати, если бы эти негодяи нанесли мне увечья.
– Один из них собирался, сэр, но я показал пропуск милорда, и он не посмел.
– Если бы они плохо с вами обошлись, мы могли бы извлечь из этого какую-нибудь пользу. – Уильямсон бросил на меня взгляд и прибавил не слишком уверенно: – Хотя, конечно, я рад, Марвуд, что вы не пострадали.
После чего отослал меня заниматься работой. Я ничего не сказал ему о человеке, которого видел рядом с Вилом, – о пожилом джентльмене в зеленых очках, бедно одетом и с неухоженной бородой. Я не упомянул сию подробность, потому что в этом не было ничего примечательного. И тем не менее что-то меня смущало. Ох, неспроста Вил так быстро отреагировал, заметив меня; сознательно или нет, но он загородил старого джентльмена и тотчас послал Даррела выпроводить меня из Уоллингфорд-хауса.
Днем господин Уильямсон вновь вызвал меня в свой кабинет и, к моему ужасу, сообщил, что король велел мне нынче вечером явиться к нему на аудиенцию.
– Его величество слышал о Дне смирения, устроенном вчера герцогом, и хочет услышать о том, как он прошел, от человека, который там присутствовал. – На лице моего начальника отразилось неодобрение, но трудно было сказать, к кому оно относилось: ко мне или же к королю. – Как я понял, он находит эту затею занятной.
– Удивительно, почему его величество не спросит у самого герцога, сэр.
– Возможно, и спросит. – Уильямсон потер глаза: они у него покраснели от постоянного чтения. – Король не сомневается, что герцог его позабавит. Но не факт, что Бекингем расскажет его величеству правду.
Когда тем вечером я явился на аудиенцию к королю, меня проводили в апартаменты леди Каслмейн. Это был плохой знак. Главная фаворитка Карла II в девичестве носила фамилию Вильерс, приходилась кузиной герцогу Бекингему и, как и он сам, отличалась ненасытным аппетитом ко всякого рода интригам. Иногда двоюродные брат и сестра ссорились, иногда выступали союзниками.
В прошлом году, например, они вместе присоединились к группе, стремящейся сместить лорда Кларендона с поста лорд-канцлера. Когда известие о падении Кларендона дошло до леди Каслмейн, она от радости танцевала в вольере для певчих птиц в одной сорочке, не обращая ни на кого внимания. В настоящее время они с Бекингемом все еще были близкими друзьями, и меня отнюдь не радовало, что эта женщина доложит герцогу обо всем, что я скажу королю.
Апартаменты леди Каслмейн располагались в дальнем конце Собственной галереи. Это была длинная, роскошно обставленная анфилада комнат, идущая над воротами Гольбейна на запад, к парку. Был уже поздний час – господин Уильямсон сказал мне, что король выкроит для меня минуту после ужина. Я шел через Собственный сад к недавно построенной для ее светлости личной лестнице в углу. Вокруг меня в дворцовых окнах мерцали свечи, а дорогу тут и там освещали развешенные в саду фонари. Вечер выдался холодный, но сухой.
Оказавшись у входа на лестницу, я назвал свое имя, и охрана пропустила меня. Слуга повел меня по комнатам над воротами в расположенную за ними анфиладу. Расписные потолки, позолоченные карнизы и мебель были здесь такими же роскошными, как и в королевских апартаментах.
Слуга привел меня в аванзал, велел ждать, пока не вызовут, и шепнул что-то на ухо пажу. Паж прошел через внутреннюю дверь, и до меня донеслись музыка и смех.
Я остался в одиночестве. Через дверь постоянно ходили туда-сюда слуги, а иногда также леди и джентльмены. Время шло, отмечаемое боем часов и бурлением в моем пустом желудке.
Наконец появился какой-то мужчина и велел следовать за ним. К моему удивлению, он провел меня не в комнату, где был король, а через еще одну дверь и коридор в маленький кабинет. На стене висел гобелен, изображающий святого Себастьяна, пронзенного стрелами. Перед ним стояла молитвенная скамья. Я подумал, уж не использует ли леди Каслмейн эту комнату как часовню. Она обратилась в католичество несколько лет назад, что не прибавило этой даме популярности у стойких лондонских протестантов, которые и так не любили ее за распутство. Вторая дверь, расположенная напротив той, через которую мы вошли, была приоткрыта, и через щель доносились звуки пира.
Мой проводник приложил палец к губам.
– Ждите, сэр, – прошептал он. – За вами придут.
Комната была освещена только широкой полоской света, проникающего сквозь щель из соседнего помещения. Я сделал шаг вправо и стал смотреть через щель. Музыка стихла. Раздались мужские голоса и взрыв смеха.
– Вот мантия и две полоски на воротничке! – выкрикнул какой-то мужчина. – Жеребец, покажите нам!
– Позвольте, я помогу вам с мантией, сэр, – вступил другой голос, женский.
– Да, сэр, – сказал второй мужчина. – Небрежно одетый священнослужитель – кощунство в глазах Господа.
Потом снова послышался смех и шарканье ног. Я опять сменил положение, что позволило мне видеть смежную комнату: гостиную, меблированную во французском стиле, со множеством свечей, свет которых отражался на позолоте. В помещении было не менее дюжины мужчин и три женщины: кто-то сидел за столом, другие сгрудились у камина.
Одной из дам была леди Каслмейн. За эти годы я мельком видел ее несколько раз, но впервые так близко. Черные волосы, живые голубые глаза. Фаворитка короля стала более упитанной, что отнюдь не уменьшило привлекательности этой красивой, но весьма корыстолюбивой женщины.
Неожиданно раздался громкий радостный возглас.
– Тост! – выкрикнул кто-то. – Надо выпить за преподобного джентльмена!
– Клянусь, герцог, вы просто вылитый священник, – заметил другой мужчина. – Сцена много потеряла в вашем лице.
– Еще больше потеряла Церковь, – добавила леди Каслмейн, после чего снова последовал взрыв смеха. – Джордж, вы должны попросить короля сделать вас епископом. – Ее голос стал ласковым. – Вы ведь пойдете ему навстречу, сир, не так ли?
Я услышал тихий смех короля, потом он пробормотал что-то в ответ, но я не разобрал слов.
– Да, воистину, – с пафосом произнес Бекингем громким гнусавым голосом, очень похожим на голос доктора Оуэна. – Я говорю вам: все вы грешники и врата ада зияют перед вами.
В своем роде это было виртуозное исполнение. Герцог, в черном облачении священника, с двумя белыми полосками на воротничке, расхаживал по гостиной взад-вперед, с чувством декламируя импровизированную проповедь:
– Распутная женщина есть греховный соблазн, ее глаза – силки Сатаны, а ее плоть – капкан прегрешения. – Бекингем идеально копировал манеры доктора Оуэна, да и текст, который он произносил, был озорной пародией на вчерашнюю речь священника в Уоллингфорд-хаусе. – Я мог бы ознакомить присутствующих со всеми тридцатью тремя пунктами своей любимой проповеди, но для краткости ограничусь только тремя…
Тут раздались одобрительные возгласы зрителей.
– Еще! Еще! – кричали они и стучали бокалами по столу.
Бекингем продолжал разглагольствовать, не обращая на них внимания:
– А теперь я объясню подробно, что именно подразумеваю под распутной женщиной. Итак, я подразумеваю нечестивую плоть, которая прорывается сквозь границы скромности и устремляется через тернии целомудренности, дабы пастись на омерзительных пастбищах адюльтера и удовлетворять свой ненасытный аппетит омерзительным кормом прелюбодеяния…
– О сир! – воскликнула леди Каслмейн. – Не следует ли мне заткнуть уши, дабы моя скромность не пострадала?
Я сдвинулся на пару дюймов влево, чтобы лучше видеть эту даму. Ее светлость была не единственной пассией короля; мало того, она даже не являлась в настоящий момент его фавориткой, но, безусловно, ни с одной женщиной связь Карла II не продолжалась столь долго. И уж точно никто из любовниц короля не имел на него такого влияния. По слухам, причина этого крылась не только в женских прелестях леди Каслмейн, но и в силе ее характера.
– …В жилищах нечестивцев, – громогласно вещал меж тем Бекингем, срываясь на фальцет, – никто не хочет ничего слышать до тех пор, пока не насытит свои души запретными плодами и не посеет свое ядовитое семя среди колючек скверны…
Господин Уильямсон с особым подозрением относился к леди Каслмейн, хотя ни разу прямо и не говорил мне об этом. Он вообще чувствовал себя неловко, имея дело с женщинами. А уж в обществе фаворитки его величества тем более. Я подозревал, что патрон боялся скрытой власти этой дамы над королем и ее непредсказуемого нрава, в силу чего просто-напросто не мог ни понять, ни предугадать ее интриги. Леди Каслмейн постоянно вмешивалась в политику, а мой начальник был убежден, что представительницы слабого пола этого делать не должны.
– …Таким образом, вы никогда не будете удовлетворены, пока не пропитаетесь омерзительным маринадом развратной мерзости и не превратитесь в отвратительную свинью, годную лишь для развратного стада, которое пасет сам дьявол…
Ее отношения с королем были постоянным предметом обсуждения при дворе. Леди Каслмейн с самого начала правления Карла II была его любовницей и родила ему нескольких детей. Но говорили, что сейчас государь редко спит с ней. В самом деле, у него был целый сонм пассий, например, в данное время его величество был особенно увлечен актрисой по имени Мэри Дэвис. И тем не менее он продолжал осыпать богатствами леди Каслмейн и ее внебрачных отпрысков, не все из которых, по слухам, были от него. Король по-прежнему проводил много времени в ее апартаментах, отдыхал там со своими близкими друзьями. Он относился к леди Каслмейн почти так же, как некоторые мужчины относятся к своим женам, с которыми прожили долгие годы: скорее с непринужденной симпатией, чем со страстью.
– …Эта ловушка Сатаны сокрыта, как кроличья нора в охотничьих угодьях порока, между сторонниками людской слабости, прикрытая пухом беззакония, каковое произрастает в самой расселине скверны.
В этом месте герцог замолчал, ибо последняя тирада вызвала еще более громкий и продолжительный взрыв аплодисментов и выкриков, чем предыдущие. Его зрители были пьяны, и сейчас угодить им было так же легко, как Сэму с его дружками в пивной.
Леди Каслмейн подалась вперед, хлопая в ладоши, ее лицо сияло от удовольствия. Любой мужчина счел бы ее красавицей. По правде сказать, портреты этой дамы, которые тысячами печатались и продавались в лавках, не отдавали ей должного. Я тяжело вздохнул. Жизнь научила меня остерегаться привлекательных знатных женщин, и это был весьма горький урок.
Бекингем наконец достиг заключительной части своей речи:
– Пусть промысл Божий оградит и защитит вас своим милосердием и пошлет свои навозные тележки, чтобы вывезти из-под вас скверну. Ибо воистину – воистину, говорю я вам, – все вы грешники.
Неужели король забыл, что я здесь? Или он намеренно устроил так, чтобы я слышал эту богохульную пародию на вчерашнюю проповедь? Его величество частенько держал всех нас в неопределенности. Иногда я задавался вопросом: делал ли он это в силу беспечности характера или же по политическим мотивам?
Наконец ликование и овации смолкли. Государь что-то сказал, и компания перетасовалась, как карты в колоде. Появились два лакея и установили вокруг камина высокую кожаную ширму, отгораживая от остальных короля, леди Каслмейн и герцога Бекингема.
Неожиданно дверь из гостиной распахнулась. На пороге возник господин Чиффинч, хранитель личных покоев короля. Я заморгал: мои глаза привыкли к полумраку, и яркий свет свечей чуть не ослепил меня.
– Сейчас вы встретитесь с его величеством, – объявил он кратко.
Мы не симпатизировали друг другу.
Не проронив больше ни слова, Чиффинч отвернулся, а мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Король развалился в кресле, лицо пунцовое от вина, тяжелые веки полуопущены. Леди Каслмейн сидела на софе напротив, а Бекингем стоял рядом, спиной ко мне. Слуги направили остальных участников пирушки в дальний конец гостиной.
Интересно, подумал я, известно ли господину Уильямсону, насколько крепкой стала дружба между Бекингемом и его кузиной, имевшей непосредственный доступ к королю. При подобном раскладе их альянс мог с легкостью противостоять любым интригам, затеянным лордом Арлингтоном и его заместителем.
Мантия священника, в которую был облачен герцог, валялась на краю стола. Его лицо раскраснелось и блестело от пота. Он сорвал с шеи две белые полоски и швырнул их в камин.
– Клянусь, сир, – сказал он королю, – проповедовать – тяжелая работа. Трудиться на виноградниках Господа не так легко, как кажется.
– Вы все делаете играючи, Джордж, – возразил Карл II чуть заплетающимся языком. – Если вы когда-нибудь закончите свою пьесу, то непременно должны поставить ее на сцене и исполнить там главную роль: у вас к этому дар.
– Ваше величество слишком снисходительны. Я чувствую себя чертовски добродетельным. Придется погрузиться в пучину греха, чтобы восстановить природное равновесие. – Он рассмеялся. – Когда вы меня отпустите, кобель пойдет искать суку по запаху. Или сук, если Господь придаст мне силы.
– А-а-а! – Из глубины кресла послышался сдавленный смех. – Кобель и сука. Как же, хорошо помню, черт возьми!
– О сир! – взмолилась леди Каслмейн и закрыла лицо руками, изображая ужас. – Прошу, пощадите мою стыдливость!
«Кобель и сука»? Слова эти невольно всплыли в памяти. Лорд Шрусбери, метавшийся на постели в горячке, что-то бормотал о кобеле и суке, когда я почти три недели тому назад навестил больного в Арундел-хаусе. И предположительно, Бекингем сказал то же самое несколькими днями ранее, в те ужасные минуты после дуэли. И вот я снова слышу это, хотя и совсем в другой обстановке.
Чиффинч отступил в сторону и жестом показал, что я могу приблизиться к королю. Все замолчали, когда я вышел вперед и низко поклонился. Первым прервал молчание Бекингем.
– Боже правый! – произнес он, растягивая слова; герцог повернул голову и в изумлении взирал на меня сверху вниз, пользуясь преимуществом своего роста. – Уж не Червуд ли это?
Король бросил на него сердитый взгляд:
– Я слышал, герцог, ваши люди оскорбили Марвуда вчера утром, когда он представлял лорда Арлингтона на этом вашем… – он скривил рот, – на этом вашем Дне покаяния… или как там вы его называли.
– Сир, – начал Бекингем, кланяясь, – я был безмерно расстроен, когда услышал о непочтении, выказанном милорду Арлингтону через его низменное доверенное лицо. Если бы только меня вовремя поставили в известность, я бы горы свернул, чтобы не дать этому совершиться. Проблема заключалась в том, что у двоих моих людей имелись все основания полагать, что Червуд – простите, я имею в виду Марвуд – был подлым шпионом, коварно пробравшимся к нам. Поэтому они действовали так, как считали лучшим, полагая, что опережают мои желания. Безусловно, оба были не правы, и я строго их наказал. Но по сути, сир, их единственная вина – это преданность мне, и, поскольку милорд не счел нужным сообщить мне, что посылает своего представителя, а тем более уточнить, кого именно, я затрудняюсь даже предположить, каким образом можно было избежать досадного недоразумения. Кстати, интересно, почему лорд Арлингтон не пришел сам? – Бекингем задрал голову и уставился в потолок, словно надеялся найти там ответ. – Могу лишь предположить: он решил, что уже достаточно смирился и раскаялся.
Король рассмеялся:
– Возможно, вы правы. Но не станем более вас задерживать, ступайте к своим сукам. – Затем он повернулся к Чиффинчу и строго бросил: – Освободите комнату!
Не могу сказать с уверенностью – возможно, все дело было просто в освещении, – но мне показалось, что лицо герцога вдруг напряглось, словно это внезапное распоряжение застало Бекингема врасплох и пришлось ему не совсем по нраву. Но уже через секунду он ослепительно улыбался и раскланивался, прощаясь с королем и миледи, своей кузиной.
Герцог удалился. Остальных гостей Чиффинч выпроводил из комнаты. Наконец, взглянув на государя, он тоже вышел.
Мы остались втроем: Карл II, леди Каслмейн и я. Ее светлость делала вид, что дремлет, но я был уверен, что это не так. Обо всем, что я скажу королю, она наверняка доложит своему кузену.
– Здесь чертовски душно. – Король поднялся и потянулся, ресницы леди Каслмейн дрогнули. – Проветрюсь немного в саду.
Она открыла глаза и протянула руку:
– Но там жутко холодно, сир. Вы замерзнете до смерти.
– Ничего. Думаю, я выживу.
Она надулась, как обиженный ребенок.
Однако король уже направлялся к двери в коридор:
– Марвуд, идемте, и посветите мне.
На площадке лестницы, ведущей в Собственный сад, мы остановились. Слуги принесли наши плащи и фонарь для меня. Мы молча спустились по широкой лестнице в сад.
До меня вдруг дошло, что король взял на себя труд показать Бекингему и леди Каслмейн, что доверяет мне и, соответственно, не доверяет им. Я понял, что он использует эту тактику во многих случаях. Он распределил между нами солнечный свет своего внимания. Намеренно поставил нас в ситуацию, когда мы соперничали за его благосклонность и в результате ни один из нас не был уверен в своем положении.
За последние два часа или около того температура упала. Дорожки и кусты блестели от инея. На небе сияли звезды, только частично скрытые дымом, поднимающимся из дворцовых труб. На севере и на востоке мягкий свет свечей лился из выходящих в сад окон длинных флигелей.
Король шел быстрым шагом. Под нашими ногами хрустел гравий. Его ноги были длиннее моих, и мне приходилось прилагать усилия, чтобы не отставать. Доносились мужские голоса – за одним из окон стройно пели грустную песню об утраченной любви и рухнувших надеждах. Слишком много печали было в этом месте.
Мои глаза привыкли к полутьме. Король упорно молчал, а заговаривать первым мне не полагалось по этикету. Он вел меня зигзагами, постоянно сворачивая и переходя с одной дорожки на другую. Моя рука, в которой я держал фонарь, замерзла.
Сад был устроен так, что дорожки образовывали сетку. Внутри квадратов находились клумбы с низким кустарником, и в центре каждого – статуя, белевшая в свете звезд. Ночью Собственный сад выглядел волшебным местом, просто созданным для того, чтобы шептать секреты.
Мы дошли до аллеи на южной границе сада. Здесь не было никаких зданий, только стена, отделявшая Собственный сад от Боулинг-Грин. Король остановился, обернулся и посмотрел на Собственную галерею на противоположной стороне.
– Уберите свет, – тихо велел он и подождал, пока я не поставил фонарь за дерево. – Итак. Что на самом деле представлял собой этот так называемый День смирения?
– Сегодня вечером, ваше величество, герцог повернул дело так, будто все это было изощренной шуткой.
– Вы хотите сказать, что вчера он был серьезен? Что там происходило?
Мне хотелось придержать язык. Если рассказать все, то, вполне возможно, мои откровения дойдут до ушей Бекингема и он возненавидит меня еще сильнее. С другой стороны, если приходится выбирать между герцогом и королем, то разумнее выбрать короля. В конце концов, его величество может в любую минуту лишить меня работы и жилья, и тогда придется просить милостыню на улице. Или даже упрятать меня в Тауэр, как государь сделал с моим отцом, и заставить ждать, пока его настроение не переменится. И, помимо всего этого, Карл II, что ни говори, все-таки был нашим законным правителем, несмотря на все его личные недостатки.
– Марвуд, – не выдержал он, – ну что же вы молчите? Вам кошка язык откусила?
И я честно рассказал его величеству о картинах, задрапированных черным шелком, и о роскошной обстановке большой гостиной Уоллингфорд-хауса. Я поведал ему о Бекингеме, который восседал в кресле на подиуме, словно король в трауре, и о том, как проповедник упрекал нас в грехах. Упомянул о том, что среди собравшихся преобладали священнослужители-протестанты и политические союзники герцога. Не стал скрывать, что доктор Оуэн в своей обличительной речи назвал Уайтхолл гнездом папистов и огромной клоакой греха, прозрачно намекая на самого короля. А под конец добавил, что Вил приказал вывести меня из зала, едва заметив, и что только письмо лорда Арлингтона не позволило применить ко мне насилие.
Темнота подстегивала мою откровенность, на что, вероятно, и рассчитывал король. Темнота сокращала чудовищную разницу в нашем положении. Его величество слушал молча. Когда я закончил, он встрепенулся и поднял голову:
– Если оставить в стороне весь этот театр, что вы на сей счет думаете, Марвуд?
– Я думаю, герцог чувствует себя уязвимым, сэр. Да, Бекингем пользуется вашей благосклонностью, и к тому же он один из ваших министров. Но как раз из-за этого он может потерять поддержку тех, от кого зависел раньше.
– Вы имеете в виду его друзей в парламенте. – Это не был вопрос. – И в Сити: как богачей, так и черни. Да, и еще нонконформисты и пресвитериане. Все, кто ненавидит католиков. – Карл II помолчал. – Все, кто тоскует по протекторату.
– Дуэль с милордом Шрусбери ослабляет положение герцога среди его сторонников. Он открыто хвастается тем, что соблазнил чужую жену. И еще он убил человека.
Мой собеседник вздохнул:
– Похоже, Шрусбери идет на поправку, так что в итоге потери невелики.
Потери невелики?! А как же бедный Дженкинс, который погиб в Барн-Элмсе?
– Кроме того, – продолжил король, – у Бекингема не было другого выбора, как драться. Он ведь аристократ, как-никак. Его учили защищать свою честь.
– Честь, сир? – Темнота придала мне смелости. – Возможно, в Уайтхолле это и считается честью, но простые люди в Сити и диссентеры называют это иначе. Герцог понимает, что ему требуется восстановить их доверие. Вот с какой целью был затеян вчерашний маскарад – показать им, что он раскаивается. А потом он приходит сюда и высмеивает их, чтобы развлечь ваше величество.
Я вдруг осекся. Неприязнь к Бекингему заставила мой голос звучать резче, чем я намеревался, и помимо своей воли я сказал больше, чем следовало.
Мы оба молчали. Я слышал, как король медленно дышит. Чем дольше мы так стояли, тем более странным мне все это казалось. Что бы подумал мой отец, убежденный «пятый монархист», ненавидевший всех королей, кроме короля Иисуса, узнав, что его сын ведет приватный разговор с Карлом Стюартом в Собственном саду под звездами?
Не проронив ни слова, король пошел прочь, а я поспешил следом с фонарем. Меня снова обуял страх: излишняя откровенность могла стоить мне работы, а возможно, и свободы. Я шел за государем назад, к подножию лестницы леди Каслмейн. Он остановился в нескольких ярдах от нее, где стражники не могли нас услышать.
– Ступайте домой, Марвуд. Благодарю вас за честность.
Я так обрадовался, что мне вдруг страшно захотелось убедиться, пока еще не было поздно, что король правильно меня понял.
– Его светлость не может одновременно бегать с зайцем и охотиться с гончими, – выпалил я. – Когда-то это должно закончиться.
Карл II уже подходил к лестнице, которая должна была привести его назад, к любовнице.
– Возможно, – бросил он через плечо. – Но полагаю, Бекингем будет упорно продолжать свои попытки.