После вечерни викарий ужинал в поместье. Это был жилистый суетливый человек со сгорбленными плечами и постоянно бегающими глазами. Его фамилия была Доусон. Может быть, госпожа Уорли пригласила его нарочно, чтобы мы снова не завели разговор о Фрэнсис. Нас с леди Квинси представили викарию как знакомых господина Уорли, приехавших из Лондона.

Доусон когда-то был не только членом совета колледжа Иерусалим, но и наставником Уорли. Когда срок Доусона на посту подошел к концу, бедняга оказался в отчаянном положении: будучи из семьи со скромными средствами, состоянием он не обладал. Но по счастливой случайности в Хитчем-Сент-Мартин тогда освободился приход. Уорли, обладавший правом выдвигать на должность кандидатуру по своему выбору, предложил Доусону возглавить приход. Тот с благодарностью согласился. Жалованье невелико – всего сорок фунтов в год, к тому же дом викария отнюдь не в идеальном состоянии. Но Доусон заверил, что благодаря разумному подходу к финансам и милостивому покровительству господина Уорли и его бабушки ему прекрасно удается сводить концы с концами, более того, Доусон умудрился найти жену, и теперь он содержит семью.

Все это и многое другое я узнал в первые же десять минут. Викарий тараторил без умолку, а хозяева его даже поощряли – отчасти потому, что Доусон беспрестанно восхищался их щедростью, отчасти из-за желания отсрочить разговор о причине нашего приезда и судьбе Фрэнсис. Отношения между викарием и его благодетелями находились в идеальном балансе: и та и другая сторона извлекала из них выгоду.

Горели свечи. Фрэнсис, чудом удержавшись на ногах, по очереди сделала нам всем реверанс, а затем ее отправили спать. И снова всего лишь на долю секунды в ее чертах мелькнуло что-то смутно знакомое. После того как девочка ушла наверх, мы впятером сидели в мрачном зале – там же, где проходил обед. С одной стороны во главе стола сидел господин Уорли, с другой – его бабушка, по правую руку от нее усадили викария, а рядом с ним – меня.

Напротив нас, чуть опустив голову, сидела леди Квинси. Я и раньше замечал, что ей очень к лицу сияние свечей: ее кожа приобретает мягкий насыщенный оттенок, как у цветка или дольки фрукта. Если бы не мои титанические усилия воли, я бы не сводил с нее глаз весь вечер.

– Вы прочли очень поучительную проповедь, сэр, – любезно похвалила викария госпожа Уорли: она говорила таким тоном, будто ободряла слабого ученика. – Как жаль, что наши гости не смогли пойти к вечерне! Ваши слова дали бы им немало пищи для ума.

– Какие тексты вы взяли для своей проповеди, сэр? – спросил я, чтобы поддержать не ладившийся разговор.

– «И всех объял страх»[34], – сурово провозгласил господин Доусон. – «И славили Бога». Это седьмая глава Евангелия от Луки, – прибавил он уже спокойным тоном. – О воскрешении сына наинской вдовы.

Викарий так оживился, что заерзал на стуле, и его нога задела мою. Я отодвинулся.

– Очень трогательная история. Она о сострадании Господа нашего к вдовам, – заметила госпожа Уорли. – В своей ученой речи господин Доусон объяснил, почему все мы должны трепетать перед Богом и почему вдовы в особенности должны славить Его и бесконечное милосердие, которое Он нам являет.

Что это – хитрый способ поддеть леди Квинси? Викарий снова коснулся моей ноги. Я отодвинулся еще дальше и взглянул на него. К моему удивлению, я заметил, что он сидит, повернувшись к госпоже Уорли. Если известные мне законы анатомии остались прежними, ногой меня толкал кто-то другой.

– Когда Господь повелевает сыну вдовы восстать и тот поднимается с носилок, это символизирует благословенный шанс на искупление, который Спаситель дает нам во имя Отца своего.

Под столом мне снова наступили на ногу. Пульс застучал у меня в висках. Я поднял взгляд. Сидевшая напротив леди Квинси чистила яблоко, и кожура, словно змея, кольцами сворачивалась на ее тарелке.

На секунду наши взгляды встретились, и на ее губах мелькнула мимолетная улыбка. Затем нога под столом отодвинулась, а леди Квинси вернулась к своему яблоку.

В Хитчем-Сент-Мартин ложились рано.

После ужина викарий отбыл восвояси, перед этим долго сотрясая сырой вечерний воздух потоком благодарностей, и парадную дверь заперли на засов, таким образом отгородившись от внешнего мира. Мы собрались в салоне, где господин Уорли прочел перед домочадцами молитву. Собаку выпустили во двор. Госпожа Уорли проводила нас всех до подножия лестницы, где ждала горничная с подносом, на котором стояли горящие свечи.

– Полагаю, завтра вы покинете наш дом? – обратилась хозяйка к леди Квинси. – Я же понимаю, что Ричард должен вернуться в Иерусалим со всей возможной поспешностью, – после несчастного случая, произошедшего с доктором Бёрбро, дела в колледже наверняка обстоят плачевно. Мне сказать слугам, чтобы разбудили вас пораньше?

– Спасибо, не нужно. Я еще не определилась со своими планами. – Леди Квинси склонила голову. – Доброй ночи, госпожа.

Задержавшись у подножия лестницы, Уорли стали переговариваться вполголоса, должно быть обсуждая незваных гостей. Наверху леди Квинси помедлила. Я присоединился к ней. Уорли скрылись из виду за поворотом, хотя снизу все еще долетали их голоса.

– Чуть позже зайдите ко мне в комнату, сэр, – тихо произнесла леди Квинси. – Минут через двадцать. Я хочу спросить вашего совета.

Я поклонился, и ее светлость так громко и четко пожелала мне спокойной ночи, что не оставалось сомнений: назначенная встреча должна остаться тайной. Я поспешил напомнить себе, что мой визит в комнату леди Квинси не нарушит приличий, ведь с нами будет ее горничная Энн, помогающая хозяйке готовиться ко сну.

Я поднялся в свою спальню этажом выше. Единственным источником света была свеча в моей руке. На выдвижной кровати между моей постелью и окном спал Стивен. Когда я вошел, он не проснулся. Отчего-то под одеялом мальчик казался меньше. Я уловил его размеренное, едва слышное дыхание.

Опустившись на край постели, я попытался обратиться к доводам рассудка. С чего бы леди Квинси вкладывать в свои слова двойной смысл? Она просто хочет побеседовать со мной наедине, и не более того.

И все же я снял камзол и парик, положил то и другое на кровать и ополоснул руки и лицо в умывальной чаше на столике. Потом залез в рот зубочисткой. Я не брился дня три-четыре, но избавиться от щетины уже не успевал. Я надел камзол, одернул рукава, водрузил на голову парик и постарался его поправить, насколько это возможно без зеркала.

За ужином под столом кто-то определенно касался моей ноги. Это был не викарий и не Уорли. Остается только леди Квинси.

– Дурак! – прошептал я, обращаясь к самому себе. – Какой же ты дурак!

Спальня леди Квинси располагалась прямо под моей. Воздух был холодным и сырым: госпожа Уорли не приказала растопить камин ради гостьи. Комнату освещали две свечи, одна у кровати, вторая – на туалетном столике. Ее сияние отражалось в зеркале, и от этого свеча давала в два раза больше света. Пахло благовониями. В мускусном аромате ощущались приглушенные земляные нотки.

Леди Квинси уже сидела на постели, подставив под спину подушки. Я огляделся, высматривая горничную Энн, но той нигде не было видно.

– Закройте дверь, – тихонько велела ее светлость. – На задвижку.

Я повиновался. Пальцы тряслись так, что с задвижкой я справился не без труда.

– Здесь так холодно, правда? – заметила леди Квинси. – И к тому же сыро. Интересно, когда в эту комнату заходили в последний раз?

Я повернулся к ней и резко спросил:

– О чем вы хотите поговорить со мной, мадам?

Леди Квинси похлопала по кровати:

– Сядьте здесь, господин Марвуд. В темноте мне вас почти не видно. К тому же тогда нам не нужно будет повышать голос.

Когда я сел на указанное место, леди Квинси отодвинулась. Ее халат распахнулся, выставляя напоказ и ночную сорочку, и округлые груди.

«Боже милостивый! – пронеслось у меня в голове. – Ну зачем так меня дразнить?» Хотя, возможно, леди Квинси искренне считает меня безобидным существом, чуждым плотских желаний. Передо мной она испытывает не больше смущения, чем перед Энн или Стивеном.

Увы, для меня оба варианта одинаково унизительны.

– До чего унылое место, вы согласны? – с улыбкой проговорила леди Квинси. – Полагаю, эта зловредная старуха утопила бы нас обоих в грязи, если бы верила, что останется безнаказанной.

Я невольно улыбнулся ее шутке. Белая рука леди Квинси лежала в нескольких дюймах от моей ноги. Ее пальцы теребили покрывало.

– Не представляю, как бы я выдержала эту поездку без вас, – призналась она.

– Уверен, вы бы прекрасно справились, мадам.

– Вы слишком низко себя цените, сэр. Король непременно хотел выделить мне сопровождающего, и я предложила вас. Его величество похвалил мой выбор.

На лесть я падок не меньше, чем любой мужчина, однако в этой ситуации ее комплименты настораживали.

– Никак не ожидала, что у самой цели мы натолкнемся на препятствие, – заметила леди Квинси.

– Вы про госпожу Уорли? Видимо, придется нам возвращаться в Лондон с пустыми руками. Или, может быть, задержимся на день-два в Кембридже? Оттуда напишете королю и спросите, как поступить.

– Есть другой способ. Если глупая старуха не желает отдавать нам Фрэнсис, мы заберем ее без разрешения.

– Нельзя просто увезти девочку. Представьте, какой будет скандал, мадам.

– Мы не дадим ему разгореться. От лишней огласки госпожа Уорли только проиграет, не правда ли? Ведь по закону у нее нет никаких прав на ребенка. К тому же ее внук сделает все возможное, чтобы замять эту историю, пусть даже в этом доме он не способен возразить бабушке в открытую. Уорли честолюбив. Он знает, кому нужно угождать, чтобы заслужить повышение.

– То есть мы позовем Фрэнсис и спокойно уедем из этого дома? – произнес я. – Даже если девочка не будет сопротивляться, госпожа Уорли вполне способна применить силу, чтобы помешать нам. И что же вы предлагаете? Мы с вашим слугой должны взяться за шпаги и расчистить путь клинками?

Вдруг осознав всю абсурдность ситуации, мы улыбнулись друг другу, словно два озорных ребенка, вместе задумавших шалость.

– Уверена, старуха будет рада возможности вступить с нами в бой, – заметила леди Квинси.

– И у нее есть все шансы победить. Шпаги нам не помогут. Все слуги и жители этой варварской земли готовы повиноваться любому ее приказу. Что, если кто-то пострадает или даже погибнет? Не забывайте, мы здесь никто.

Леди Квинси поерзала среди подушек и встретилась со мной взглядом.

– Тогда мы должны помешать ей поднять против нас всю деревню.

– Каким образом? – Разговор принял такой причудливый оборот, что я все еще улыбался, готовый поучаствовать в этом полете фантазии. – Вломимся к ней в спальню? Свяжем хозяйку и заткнем ей рот? А потом запрем ее и скроемся со всей возможной поспешностью, пока никто ничего не заметил?

Леди Квинси кивнула:

– Это разрешило бы наши затруднения.

– Мадам, вы же прекрасно знаете, что я шучу.

– А вы, сэр, прекрасно знаете, что в каждой шутке есть доля правды. – Леди Квинси стала поворачиваться ко мне, и ее груди под сорочкой пришли в движение. – Госпожа Уорли оказала нам в высшей степени нелюбезный прием, и я не прочь отплатить ей по заслугам. Я приехала сюда за Фрэнсис, и без нее я не уеду. – Леди Квинси выдержала паузу. – Если, конечно, вы мне поможете.

– Нет, на такую безумную авантюру я не пойду. У госпожи Уорли нет законных прав на ребенка, но и у нас нет права запирать хозяйку в собственном доме. Представьте, какой разразится скандал, если об этом узнают. Очень сомневаюсь, что король одобрит подобное самоуправство.

– Речь не о короле, а обо мне.

Леди Квинси медленно подняла руку. Тени от ее пальцев легли на мою ногу темными полосами. А потом она взяла мою руку и положила ее себе на грудь.

Будь я слугой или придворным, бравым солдатом или похотливым подмастерьем, я раструбил бы о своей победе на весь свет, приукрасив историю так, чтобы выставить свою мужскую доблесть в самом выгодном свете. Но я не таков, а жаль: моя совесть подстерегает меня там, где я меньше всего ожидаю на нее наткнуться. Как бы мне ни хотелось относиться к подобным вещам легко, я не могу. Такая манера идет вразрез и с тем, кто я есть, и с моим воспитанием. Даже возмужав, мы не в силах убежать от того, что в нас заложено с детства.

Но вернусь к Оливии – вернее, леди Квинси – и тому, что произошло между нами той ночью. Первый раз вышел торопливым – не из-за нее, из-за меня. Когда то, чего я так долго желал, оказалось в пределах досягаемости, я не в силах был ждать ни секунды.

Не успел я опомниться, а все уже было кончено.

Свечи по-прежнему горели. Я успел раздеться лишь частично. Одного прикосновения, одного взгляда оказалось достаточно, чтобы я совсем потерял голову. Меня охватило разочарование. Неужели, кроме этой торопливой, неловкой, никому не принесшей удовлетворения возни, мне больше не о чем будет вспомнить?

Я отпрянул. От стыда я готов был провалиться сквозь землю. Я поддался ее чарам, даже отдавая себе отчет, что она не может испытывать ко мне влечения. Единственное, чего я хотел, – нырнуть в спасительную темноту.

Но Оливия – что ею двигало – жалость или расчет? – произнесла:

– В комнате холодно. Задуйте свечи и ложитесь ко мне.

Раздевшись до рубашки, я взобрался на высокую кровать. Мы с ней лежали рядом в милосердной, дышащей волшебством темноте. Соприкасались только наши руки. От постельного белья исходило тепло ее тела.

Некоторое время мы молчали. Я задавался вопросом, презирает ли она меня так же, как я самого себя. Но наш договор уже скреплен. Пойти на попятный я не мог, ведь это тоже противоречило моей природе. Я дал согласие участвовать в безумной затее Оливии. Меня поражало и то, с какой легкостью она подчинила меня своей воле, и то, что награда принесла мне так мало радости.

По просьбе Оливии я задернул полог вокруг кровати. Теперь нас окутывала кромешная тьма. Я не столько увидел, сколько почувствовал, как она повернула голову ко мне. Легкое, как шепот, дыхание коснулось моей щеки.

– Вы, наверное, думаете, что я сошла с ума, – произнесла она. – Всерьез раздумывать над подобной идеей…

– Сумасшедшей я бы вас не назвал. Скорее безрассудной. Или…

– Что?

– Или я не имею ясного представления о ситуации. – Я тоже повернул голову к ней. Должно быть, наши лица отделяли друг от друга дюймов шесть, не больше. Я отбросил все предосторожности: после того, что между нами было, я мог позволить себе говорить откровенно. – Вы не производите впечатления сумасбродки. Наоборот. А значит, должна быть весомая причина. Вы отчаянно стремитесь увезти Фрэнсис, и побыстрее.

– Продолжайте, Марвуд.

– Кому так срочно понадобилась эта девочка? Вам или королю? Или это ваш общий план? – Я подумал о Стивене и его золотухе. – Ваш интерес как-то связан с королевским пороком?

Оливия издала смешок.

– Можно и так сказать. Зажгите свечу. Я хочу вас видеть.

Я свесил ноги с кровати и отдернул полог. В темноте я нащупал на прикроватном столике огниво. На то, чтобы зажечь свечу, ушло не меньше минуты, и я был рад возможности подумать. Наконец фитиль зажегся. Огонек разгорался, подрагивая на сквозняке.

– Возможно, чтобы исцелить этот недуг, требуется срочное лечение, – стал рассуждать я. – Однако подобная спешка представляется излишней: несколько дней погоды не сделают. Но может быть, вы и сами точно не знаете, чего желает король? – Я выдержал паузу. – Фрэнсис его дочь?

– Неудивительно, что у вас возникла эта мысль, – произнесла леди Квинси.

Я ждал, но она больше ни слова не прибавила. Если Фрэнсис и впрямь незаконнорожденное королевское дитя, зачем прятать ее в этой забытой Богом глуши? Я вспомнил свои сегодняшние предположения: может быть, мать девочки состоит в браке и ребенка увезли, чтобы сохранить в секрете от мужа неверность супруги.

Я снова лег под одеяло и поглядел на леди Квинси. Ее голова лежала на подушке рядом с моей. Отблески свечи играли на ее лице, и в этом сиянии оно напоминало пейзаж с неизведанными долинами и холмами, а глаза превратились в два золотистых озера. И все же…

Пейзаж оказался не таким уж и загадочным. Я видел похожее лицо, причем совсем недавно. Как же я глуп!

– Мадам, – выговорил я. – Фрэнсис – ваша дочь?

Я почувствовал, как все ее тело напряглось, как натянутая струна.

Вместо ответа леди Квинси лишь спросила:

– От того, правда ли это, зависит, согласитесь ли вы мне помогать?

– Нет. Я же дал слово.

До меня донесся облегченный вздох. Некоторое время мы лежали молча, тишину в спальне нарушало лишь наше дыхание. За окном заухала сова. Собака гавкнула два раза и умолкла. Я попытался представить Фрэнсис молодой женщиной: от детской пухлости не осталось и следа, золотуха исцелена, фигура приобрела женственные очертания. Очень может быть, что взрослая Фрэнсис будет копией матери. Вероятно, грубой копией, и все же сходство с оригиналом, лежащим подле меня, станет безошибочным.

– Она ваша дочь, – произнес я. – Я в этом абсолютно уверен.

Рука леди Квинси скользнула по простыне между нами и легла мне на ногу. Она приподняла край моей рубашки. «Что бы это значило?» – подумал я.

На этот раз все происходило медленнее. Но ближе к финалу случилось то, чего я никак не ожидал. Ритм ускорялся, наша обоюдная страсть приближалась к пику, и вдруг перед моим мысленным взором возникла совершенно неуместная картина. Воображение нарисовало мне Кэтрин Ловетт в двойном седле, в котором мы ехали три дня назад, возвращаясь из лагеря погорельцев. Я не видел ее с мая, и за это время Кэт очень изменилась. Я вспомнил, как она покачивалась в седле позади меня и как, повернувшись к ней, я щекой почувствовал ее дыхание.

Кэт Ловетт. Боже правый! От неожиданности во мне пробудились детские суеверия: уж не колдовские ли это чары?

А потом страсть захлестнула меня мощной волной, и все было кончено.