Эстер Эдвардс на дрожащих ногах подошла к кухонному столу, расплескивая кофе из чашек, которые она пыталась удержать в руках. Коричневые капли падали на грязный кафельный пол ее кухни, но она ничего не могла с собой поделать. С каждым шагом проливалось все больше. Казалось, будто эти чашки весили по двадцать фунтов каждая. Ставя их на стол, Эстер пробормотала извинения – что это из-за лекарств, которые дал ей доктор, она так дрожит… Пастор кивнул, положил свою большую ладонь на ее руку, и она почувствовала, как крупная дрожь пробежала уже по всему ее телу.
Эта дрожь была вызвана не болью или лекарствами. Он улыбнулся ей – и увидел в глубине ее глаз пустоту. Что-то было вытянуто из этой женщины. Жизнь, надежда, любовь, сам смысл ее существования были насильно вырваны из ее тела. Эта часть ее сейчас покоится рядом с дочерью в холодном дешевом гробу на глубине шести футов под землей старого кладбища в Бакстауне.
– Я видела вас на похоронах, – надтреснутым голосом произнесла она. – Простите, я не помню, разговаривали ли мы с вами о чем-нибудь…
– Разговаривали, – ответил Пастор. – Но не переживайте на этот счет. Я просто не могу представить себе, насколько вам больно. То, через что вы с Фрэнсисом сейчас проходите, это просто ужасно.
Фрэнсис поднес было чашку к губам, но, поколебавшись, поставил ее обратно.
– Я уже говорил Фрэнсису, что хочу помочь всем, чем только смогу. Деньги, которые мы передали вам обоим, – это только начало. Группа, к которой я принадлежу, стремится к тому, чтобы вы и ваш муж в предстоящие годы абсолютно ни в чем не нуждались.
Эстер высвободила свою руку из его пальцев, и в ее глазах, которые до этого были пустыми, промелькнул страх.
– Фрэнсис рассказывал мне про эту группу… Я так и не поняла, что она в точности собой представляет.
– Это… Как там назвал ее профессор? «Коллектив»? – спросил Фрэнсис.
– Что-то в этом роде. Мы – группа неравнодушных граждан, которые объединились, чтобы предпринять определенные шаги для защиты христиански мыслящих людей в нашем округе, – объяснил Пастор.
– Белых людей? – уточнила Эстер.
Пастор сложил губы в улыбку, прежде чем ответить:
– Да, белых. Скайлар не единственная, кого потеряли эти люди, так что…
– Эти люди? – с нажимом переспросила Эстер. – Все мы люди, сэр. Обычные люди, все из нас. Ни один цвет кожи не лучше и не хуже другого. Нашу дочь убили, и я не испытываю ничего, кроме ненависти к тому, кто это сделал, – и к тем, кто его защищал, – но у нас нет никаких предубеждений. Это был всего один человек…
– Все мы знаем, кто убил вашу дочь. Все мы знаем, как он выглядит. Это не единичный случай, миссис Эдвардс. Эстер, если можно…
– «Миссис Эдвардс» меня вполне устраивает, – отрезала она, выпрямляясь. Она уже больше не дрожала.
– Эстер, этот человек дал нам… – начал было Фрэнсис, но не успел закончить фразу.
– Я знаю, что он нам дал, – перебила она, поворачиваясь к Фрэнсису. – И благодарна ему за это. Ты знаешь, что благодарна. Но то, что он говорит, – неправда. Это неправильно.
Пастор почувствовал, как в правом кармане пиджака у него завибрировал телефон. Другой его рабочий телефон. На звонок с этого номера требовалось ответить незамедлительно.
– Боюсь, мне пора идти. Труба зовет, как говорится. Не надо меня провожать, Фрэнсис. Может, покажете Эстер – то есть миссис Эдвардс – несколько видеозаписей, которые прислал вам профессор? Они могут немного ее просветить. Спасибо за кофе.
Пастор вышел в прихожую, где на столе, заваленном почтой с красными штампами «Просроченный платеж» на конвертах, лежал толстый слой пыли. Он знал, что способен дожать Фрэнсиса, да и деньги должны были помочь. Эстер оказалась более крепким орешком, чем ожидалось.
Закрывая за собой входную дверь, Пастор слышал, как в кухне разгорается спор. Дом Эдвардсов был одним из пятидесяти одноэтажных домов в креольском стиле в квартале. Построенных лет семьдесят назад и даже по тем временам дешевых. Пастор все еще слышал супругов, когда спускался по ступенькам крыльца.
«Я больше не хочу видеть в доме этого человека! Он расист и…»
«Он дал нам тысячи и тысячи долларов, и это еще не всё. Нам нужны эти деньги, и знаешь, пожалуй, он прав…»
Пастор проверил свой телефон на наличие пропущенных вызовов, набрал последний.
Телефон, на который он звонил, тоже был одноразовым. Ответили ему незамедлительно. Голос на другом конце провода звучал холодно и отстраненно. Акцент слегка изменился – Пастор словно переместился из сельской Алабамы в Верхний Ист-Сайд на Манхэттене.
– Вы не ответили сразу. Что-то случилось? – спросил Рэндал Корн.
– Беспокоиться не о чем. Что за срочность? – отозвался Пастор.
– Сегодня новый адвокат Энди Дюбуа нанес визит в контору Коди Уоррена. И пробыл там полчаса.
Пастор подошел к своему черному внедорожнику, открыл дверцу, уселся за руль и захлопнул дверцу.
– Вас это тревожит?
– Позже там появился его партнер, Гарри Форд, и вышел с тоненькой папкой с документами.
– Отчетом о вскрытии, устроенном Фарнсвортом?
– Подозреваю, что так.
Пастор стиснул зубы, скрипнув ими от напряжения. Корн уже обратился за советом к Пастору касательно этого дела и трудностей, связанных с травмами, обнаруженными на теле Скайлар Эдвардс. Пастора это даже позабавило. Как все это срослось… Корн не знал, да и не мог знать, что Скайлар Эдвардс убил сам Пастор. И Пастор хотел, чтобы так все и оставалось. Поэтому он дал совет, как лучше всего справиться с проблемами, которые возникли у прокурора в результате проведения независимой судмедэкспертизы.
Пастор посоветовал убрать адвоката защиты и его секретаря, а доктора Фарнсворта запугать как следует. Он не мог допустить, чтобы адвокат обнаружил истинного убийцу. Это было в их общих интересах, чтобы Энди Дюбуа был быстро и однозначно осужден. Корн получил бы еще один труп, поджаренный на стуле, а Пастор – чернокожего, осужденного за убийство белой девушки, как и планировал.
– По крайней мере, у них не будет фотографий. Это хорошо, но не забывайте, Рэндал: я же говорил вам, что Бетти Магуайр должна была исчезнуть вместе с Коди Уорреном. Это была бы более убедительная история. Они примерно одного возраста, оба бобыли. Они убегают посреди ночи с деньгами клиентов… Скажите мне еще раз, почему этого не произошло, – сказал Пастор.
– Я не из тех, кто пускает в ход ствол или нож. Вы это знаете. И мне потребовалась вся моя сила убеждения, чтобы заставить Ломакса разобраться с Уорреном. Он не стал бы убивать женщину. Это не в его характере, – сказал Корн.
– Я помню, как вы мне это говорили, и помню, как сказал, что позабочусь об этом. Бетти видела эти фотографии. Она могла описать их адвокатам Дюбуа. Нам нельзя больше рисковать с этим делом. Бетти придется…
– Нет, я этого не хочу. Это может отвлечь внимание прессы от судебного процесса.
– Этого не произойдет. Предоставьте это мне.
– Что вы собираетесь сделать?
– Я собираюсь слегка пообщаться с Бетти и убедиться, что Флинн больше не получит никакой помощи. Это важно. Дюбуа должен умереть за то, что он сделал. В этом деле есть только две стороны. Те, кто выступает за справедливость, и те, кто готов разрушить наши суды и выпустить убийц на свободу. Вы сами говорили мне об этом, Рэндал.
Корн вздохнул и сказал:
– Просто давайте поосторожней. Суд уже совсем близко.
– Я не сделаю ничего, что может повредить процессу. Я знаю, как это важно для вас и для всех нас.
Дав отбой, Пастор на секунду задумался, как поступил бы Корн, если б точно знал, что Дюбуа невиновен. Ответ был очевиден. Корна не заботило правосудие. Его заботила только власть. Пастор достаточно давно знал Корна, чтобы знать и его аппетиты – не имело значения, кого пристегнут ремнями к «Желтой мамаше» после суда. Пастор разыскал окружного прокурора уже несколько лет назад. Послужной список Корна говорил сам за себя, но лишь при личной встрече с ним Пастор понял, что обрел по-настоящему родственную душу.
Корн был чудовищем – ангелом смерти. Таким же, как и он сам. Иногда Пастор задавался вопросом: если б он тогда не разыскал прокурора, нашел бы его сам Корн в любом случае? Он знал себе подобных – тех, кто не был обременен совестью, кто придерживался более возвышенной морали. Бог убивает миллионы людей, и его последователь тоже должен быть готов убивать во имя него. Ради дела. Ради чистоты своей страны. Иногда, лежа в одиночестве в темноте, Пастор задавался вопросом, кем бы он стал, если б его отец не наделил его этими талантами. Монстрами не рождаются, ими становятся. Пастор сознавал, что это сам Господь Бог действовал посредством скорых на расправу, грубых рук его отца. Он страдал за своего бога. И он ответит на призыв.
Пастор знал, что отец Корна тоже передал свои таланты сыну. Корн-старший был легендой на Уолл-стрит – не из-за своего огромного состояния, а из-за того, что был готов сотворить со своими врагами. Для человека, который был настолько богат, деньги абсолютно ничего не значили. А вот власть означала все. И это стремление к власти перешло к сыну, вместе с желанием и возможностями использовать ее.
Он вспомнил одну из их встреч, состоявшуюся в доме Корна в Бакстауне несколько лет назад, когда они потягивали лимонад на заднем крыльце его дома и смотрели на стаю скворцов, мельтешащих в тускнеющем вечернем свете, словно черные узоры Роршаха на фоне фиолетового неба.
– Почему вы их всех убиваете? – спросил тогда Пастор.
– Этого требует закон, – без колебаний ответил Корн.
Пастор рассмеялся, но в его смехе не было веселья.
– Мы оба знаем, что все это чепуха. Вы можете пудрить мозг Ломаксу и всем остальным, но меня вам не одурачить. Плевать вам на правосудие.
– Пожалуй, что да. Невиновных людей не бывает. Практически не бывает. Главное – это порядок.
– Да при чем здесь порядок? Я знаю, что вы казнили невиновных людей. Так что хватит прикидываться. Скажите мне, почему вы это делаете.
Корн отставил свой лимонад и уставился на птиц.
– Знаете, никто не понимает, почему скворцы летают так слаженно… Может, это как-то связано с защитой от хищников, или им так проще ловить насекомых – все это веские причины, по которым они могут собираться вместе. Но никто не знает, как именно они поворачивают настолько одновременно, настолько синхронно, словно единая масса, как будто телепатически связаны между собой.
– Вы хотите сказать, что не знаете, почему это делаете?
– Все, что я знаю, – это что когда смотрю на этих птиц, они кажутся мне счастливыми и довольными жизнью. Имеет ли значение, по какой конкретной причине что-то может доставлять удовольствие?
– Полагаю, что нет. Так вот почему вы это делаете… Потому что это доставляет вам удовольствие?
Корн встал – высокий, как каланча, в тени раннего вечера.
– Это не просто доставляет удовольствие. Это слишком дешевое объяснение. Наблюдать, как умирает человек, зная, что это ты отправил его туда и организовал его смерть, – это не передать никакими словами. Это нечто большее, чем просто удовольствие. Это заставляет меня чувствовать, что я горю жизнью и силой.
– Мне знакомо это чувство, – сказал Пастор.
– Ваша маленькая группа может доставить вам массу неприятностей. ФБР следит за правыми экстремистами. И это станет их приоритетом, как только они разберутся с угрозой со стороны иностранных террористов, – предостерег Корн.
– Никто не знает, что я в этом замешан. Во всяком случае, никто из тех, кому бы я не стал доверять. Я знаю, что вы не разделяете наши взгляды, но наши цели полностью совпадают.
– Сеять страх, – сказал Корн.
– Белый округ, в котором большинство населения боится небольшой чернокожей общины, – это оружие, которое можно и нужно использовать. Люди, охваченные страхом, готовы почти на все, и они будут слушать тех, кто способен их спасти. Всегда легче добиться смертного приговора, когда присяжные боятся обвиняемого.
Корн кивнул и сказал:
– Мне бы пригодился такой человек, как вы. Ломакс не будет оставаться здесь вечно, и есть определенные задачи, которые он либо не пожелает, либо не способен выполнять. Я знаю, что у вас хватит смелости сделать все, что потребуется.
Пастор поднял свой стакан в тосте.
– За нашу взаимную выгоду!
Так и был заключен альянс. Именно этот разговор в итоге и привел к нынешнему телефонному звонку. И предупреждению. Это было в их общих интересах, чтобы Энди Дюбуа был признан виновным на суде. Нельзя было допустить, чтобы что-либо помешало этому процессу.
Для Пастора до расплаты оставалось всего несколько дней.
Провернув мотор стартером, он отъехал от дома Фрэнсиса Эдвардса, резко набирая скорость, и вскоре оказался на Мейн-стрит. В конторе Коди Уоррена все еще горел свет. Пастор сидел в машине, наблюдая за домом и ожидая, когда Бетти Магуайр отправится домой.
Долго ждать не пришлось.
Он проследил, как она запирает входную дверь и садится в припаркованный перед домом десятилетний «Вольво». Заработал мотор, вспыхнули фары, и машина тронулась с места. Пастор последовал за ней на некотором расстоянии. Бетти жила одна, сразу за городской чертой. Пастор дождался, пока она не выедет на пустынный участок двухполосного шоссе, заросший по обеим сторонам ивами, с крон которых мягким пологом свисали плети испанского мха. Включил сирену и красные и синие мигалки, установленные на приборной панели его внедорожника.
Бетти съехала на обочину, и Пастор остановился позади нее. Он не спешил выходить из машины. Дал ей подождать. Позволил накопиться тревоге. Бетти не доверяла правоохранительным органам. И на то у нее имелись веские причины.
Вытащив из бардачка фонарик, он подошел к «Вольво» Бетти со стороны водителя. Немного постоял возле задней дверцы. По привычке. При остановке нарушителя полицейскому полагается остановиться там, не высовываясь в пределы водительского окна – так меньше шансов стать мишенью, да и угол для стрельбы более выгодный, если водитель вдруг выхватит пистолет.
Пастор постучал в водительское стекло, за которым белело лицо Бетти. Стиснул зубы и сжал челюсти в предвкушении, когда стекло опустилось. Наклонился вперед и посветил фонариком ей в лицо.
– В чем проблема? Я не превышала скорость, а вы…
Слова застряли у Бетти в горле, когда тяжелый «Мэглайт» врезался ей в висок.