Иностранцы нередко называют Японию Страной Цветущей Сакуры или Страной Солнечного Света. Это потому, что туристы в основном посещают восточные и южные части страны, где тепло круглый год. Но на северо-западном побережье зимы длинные и снег покрывает землю с декабря по март или даже апрель. В провинции Этиго, где я жила, зима обычно начиналась с сильного снегопада. Снег падал густо и не прекращался до тех пор, пока не оставались видны лишь верхушки соломенных крыш. Потом на улицах появлялись кули[1] с циновками на плечах, в больших плетеных шляпах, похожих на зонтики, и широкими деревянными лопатами расчищали проходы от одного конца до другого. С середины улиц снег не убирали — огромный сугроб возвышался над крышами домов всю зиму. Чтобы закинуть снег наверх, кули приходилось делать в снегу ступеньки, а мы, дети, потом взбирались по ним на самые вершины и там играли. Это было наше любимое место — мы притворялись то благородными воинами, спасающими заснеженную деревню, то, наоборот, злыми разбойниками, крадущимися, чтобы на нее напасть. Но самой интересной была пора еще до первого снега, когда весь город готовился к зиме. Приготовления занимали несколько недель, и каждый день по дороге в школу и обратно, мы останавливались, чтобы поглядеть, как кули деловито укутывают в зимнее соломенное одеяние статуи и небольшие алтари, стоящие вдоль улиц. Каменные фонари, деревья и кусты в садах укрывали соломой, а стены храмов защищали снаружи циновками, которые скрепляли бамбуком или огромными сетками из соломенной веревки. День ото дня улицы приобретали новый облик, и к тому времени, когда массивные резные львы у ступеней храма скрывались наконец за сухим забором стеблей, город уже был усеян причудливыми соломенными шатрами всех форм и размеров и застывал в ожидании снега, который завалит его на три, а то и четыре месяца.

Соломенные крыши домов имели широкие выступающие карнизы, а черепичные крыши лавок утяжелялись камнями, чтобы предотвратить обвалы, когда снег весной начнет таять. Над тротуарами устанавливали навесы, зимой их еще дополнительно ограждали вертикальными панелями из промасленной бумаги. Так вдоль улиц образовывались длинные коридоры, по которым можно было ходить по всему городу в самую ненастную погоду, невзирая на снег и ветер. В этих коридорах было сумрачно, но не темно, так как снег хорошо отражает свет, и даже на перекрестках, где коридоры сменялись туннелями, было достаточно светло, чтобы разглядеть крупно выведенные иероглифы названий заведений или даже книг. Нередко, возвращаясь из школы, я останавливалась и читала в таком туннеле, воображая себя древним монахом, которому приходится постигать учение при свете, проникающем сквозь снежный сугроб.

Этиго, что означает «за горами», настолько изолирована от остальной Японии длинным хребтом Кисо, что в давние феодальные времена правительство считало ее ледяным форпостом, который годится лишь в качестве места ссылки влиятельных преступников, чье положение не позволяло обращаться с ними как с простыми заключенными. К таковым преступникам тогда относили реформаторов. В те годы в Японии не терпели реформаторских настроений — ни в политике, ни в религии. Чересчур прогрессивных мыслителей или вольнодумных монахов клеймили позором и ссылали в отдаленные места, где их амбиции сокрушались навсегда. Большинство политических преступников находили свой последний приют на маленьком кладбище, сразу за местом проведения казней, либо навсегда терялись среди крестьян. В японском фольклоре существует несколько версий печальной легенды о богатом и знатном юноше, который, переодевшись паломником, бродит по деревням Этиго в поисках своего отца, пропавшего в этих краях.

К религиозным реформаторам судьба была все же немного милостивее: они обычно проводили остаток жизни мирно работая среди простолюдинов. Некоторые основатели еретических буддийских течений, изгнанные пожизненно, были весьма одаренными личностями, и постепенно их идеи все больше проникали в народ, так что со временем Этиго по всей Японии обрела известность как оплот реформаторского буддизма. С раннего детства я была знакома с проповедями таких священнослужителей и привыкла видеть высеченные на скалах изображения и резные фигуры, стоящие в пещерах на склонах гор, — дело рук этих неутомимых монахов.

Я родом из старинного города Нагаока. Наша семья состояла из отца, матери, почтенной бабушки, брата, сестры и меня. Еще с нами в доме жили Дзия, главный слуга моего отца, моя няня Иси, Кин и Тоси; кроме них, у нас было двое приходящих слуг. Мои взрослые замужние сестры жили далеко от нас, за исключением старшей сестры, что жила в полудне езды на рикше от Нагаоки. Она навещала нас время от времени и иногда брала меня на несколько дней в их поместье — большой дом, крытый соломой, между тремя горами, который в древние времена служил крепостью. Члены семей самураев часто вступали в брак с представителями земледельческого сословия, которое по рангу стояло ниже воинского, но пользовалось большим уважением, поскольку «тот, кто владеет рисовыми полями, держит в своих руках жизнь всей страны».

Мы жили на окраине города в просторном доме, к которому, сколько я себя помню, все время что-то пристраивали. В конце концов тяжелая соломенная крыша провисла на стыках балок, на глинобитных стенах образовались многочисленные выступы и пятна, а множество комнат разного размера соединились узкими кривыми коридорами, изгибающимися самым причудливым образом. Недалеко от дома возвышалась стена из валунов с деревянной изгородью сверху. Ворота накрывала крыша со вздернутыми коньками, вся заросшая клочьями мха. Ее подпирали огромные столбы, на которых держались и деревянные ворота с декоративными железными петлями, доходившими до середины тяжелых досок. По обе стороны ворот тянулась оштукатуренная стена, в которой имелось по одному длинному узкому окошку с деревянной решеткой. Днем ворота всегда были открыты. Ночью же, если раздавался стук и возглас: «Тано-мо-о! Тано-мо-о!» («Прошу впустить!»), пусть даже это был знакомый голос соседа, Дзия, верный старой привычке, неизменно выглядывал в одно из этих окошек, прежде чем открыть ворота и впустить гостя. От ворот к дому шла дорожка, мощенная крупными плоскими камнями. Среди них, в широких стыках камней, росли завезенные откуда-то цветы, которых я больше не встречала нигде, — круглоголовые маленькие бутоны с короткими стебельками, которые Дзия называл «пуговицами великана». Он где-то раздобыл семена, но, так как ни одно чужеземное растение, по его мнению, не могло быть достойно расти в нашем саду, он посадил цветы там, где их топтали наши бренные ноги. Растения оказались выносливыми и разрослись как мох.

Мы оказались в этом доме вследствие трагедии, произошедшей во времена Реставрации[2]. Провинция Этиго принадлежала тем, кто верил в двойное правительство. Для нас император был фигурой слишком священной, чтобы осквернять себя военными, да и гражданскими делами. Поэтому жители провинции поддержали власть сёгуна, которым их предки верно служили из поколения в поколение. В то время мой отец был каро, первым советником в даймиате Нагаока. Эту должность он занимал с семи лет — с тех самых пор, когда из-за внезапной смерти моего деда она освободилась. Сложилось так, что отец остался единственным представителем власти и ему пришлось исполнять обязанности даймё[3].

В горький момент своей истории провинция Этиго оказалась в лагере побежденных. Когда моя мать узнала, что ее муж потерпел поражение и попал в плен, она отправила домочадцев в безопасное место, а затем, дабы не допустить сдачи родового гнезда врагам, собственноручно его подожгла. Со склона горы мать долго смотрела, как превращается в пепел ее дом.

После того как страшные мятежные дни прошли, отец сложил полномочия губернатора, которые ему были поручены до тех пор, пока центральное правительство не утвердит окончательно свою власть. Он собрал то, что осталось от имущества семьи после раздела с бывшими вассалами, и построил временный дом на месте своей прежней усадьбы. Неподалеку, на нескольких акрах земли он посадил тутовую рошу и очень гордился тем, что стал земледельцем. Для мужчин, принадлежащих к сословию самураев, всегда считалось позором заниматься денежными вопросами. Таким образом, управление всеми делами было поручено верному, но совершенно неопытному Дзие, тогда как отец погрузился в чтение и воспоминания, а также знакомил своих менее просвещенных соседей с крамольными идеями прогрессивных реформ.

Помню, у отца была одна причуда. До Реставрации закон требовал от людей его положения официального визита в столицу раз в два года. После отец заменил эту обязанность неформальной ежегодной поездкой, которую в шутку называл «окно в будущее». Название было очень подходящим, поскольку такая поездка давала возможность всей семье хотя бы иногда узнавать, что происходит в меняющейся стране. Помимо захватывающих рассказов, отец привозил в подарок удивительные, неизвестные нам вещи — затейливые сувениры для слуг, игрушки для детей, всякие полезные в хозяйстве вещи для матери, и какие-нибудь заграничные диковинки для почтенной бабушки.

Дзия всегда сопровождал отца в этих поездках. Будучи поверенным, Дзия встречался с торговцами и слышал от них истории о том, как иностранцы заключают сделки с японцами. Преимущества иностранной системы ведения дел были уже общепризнанны, и, хотя ее последствия нередко оказывались плачевными для японцев, такой подход вызывал восхищение и желание подражать. В мире не существовало более честной души, чем Дзия, но в своем стремлении быть верным интересам хозяина он однажды втянул нашу семью в позорную авантюру, после которой потребовалось много месяцев и денег, чтобы вернуть нам доброе имя. Сомневаюсь, что хотя бы одна из сторон поняла, что на самом деле произошло. Эта история на всю жизнь осталась для Дзии болезненной загадкой. А случилось вот что.

Дзия познакомился с одним предпринимателем, японцем, который от имени иностранной компании скупал кладки яиц тутового шелкопряда по всем окрестным деревням. Для этого изготавливали специальные карточки, на которые особыми чернилами наносили имя или герб владельца плантации. Затем такие карточки подкладывали бабочкам, и те тысячами откладывали на них свои маленькие, похожие на семена, яйца. После чего карточки сортировали и сдавали торговцам.

Агент, который был очень богатым человеком, объяснил Дзие, что, если заменить яйца шелкопряда семенами горчицы, карточки можно продать с огромной выгодой. По его словам, это был такой иностранный метод ведения бизнеса, перенятый торговцами из Иокогамы, «новый способ сделать Японию сильной, чтобы высокомерные варвары с длинными носами больше не обставляли сынов Японии в торговле».

Поскольку на тутовой роще отца кормилась большая часть шелкопряда со всех близлежащих деревень, его имя как нельзя лучше подходило для прикрытия делишек агента, а бедняга Дзия, по наивности пребывавший в восторге от предложенной хитроумной затеи, оказался отличным исполнителем. Перекупщик приготовил карточки на сотни иен — все с гербом моего отца. Вырученные деньги он, скорее всего, оставил себе. Во всяком случае, мы узнали об афере лишь когда очень высокий краснолицый иностранец в одежде, похожей на трубы, приехал к моему отцу. Как хорошо я помню тот день! Мы с сестрой проделали пальчиками дырки в бумажных перегородках, чтобы поглядеть на чуднбго незнакомца. Мы прекрасно знали, что подобное любопытство недостойно и грубо, но такая возможность выпадала крайне редко.

Не думаю, что во всей этой истории была вина того иностранца. Возможно — возможно! — и агент считал, что он просто соревнуется с ним в хитрости. В те дни многое понималось неправильно. Конечно, отец, который вообще ничего не знал о сделке, вернул уплаченную сумму и сохранил честь семьи. Но я сомневаюсь, что он когда-нибудь понял до конца, что произошло на самом деле. То была одна из многих жалких попыток преуспеть, предпринятых неискушенными слугами отца, чьи верные, простодушные сердца были полны больше любовью, чем мудростью.

В долгие зимние вечера я любила убегать к слугам, чтобы посмотреть, как они работают, и послушать сказки. Помню, однажды, мне было лет семь, я спускалась по зигзагообразной лестнице, ведущей в комнату прислуги, как вдруг, сквозь шум сбрасываемого с крыши свежего снега, услышала голоса. Дзия настаивал, чтобы всю крышу очистили этой же ночью, хотя обычно после наступления темноты так не делали. Я слышала, как он говорил: «Такой снегопад крышу проломит еще до утра». Один из кули пробормотал, что наступило время вечерней службы, — и действительно, издали уже доносился звон храмового колокола. Однако Дзия был непреклонен, и мужчинам пришлось продолжить работу. Я поразилась дерзости кули, осмелившегося перечить Дзии. В моем детском понимании Дзия был важным человеком, чье слово было законом. Я любила его всей душой, а он всегда находил минутку, чтобы сплести для меня соломенную куклу или рассказать сказку, пока я смотрела, как он работает в саду.

Комната прислуги была просторная. Одну половину дощатого пола покрывали циновки — здесь пряли, шелушили рис и занимались другими хозяйственными делами. На другой половине, отведенной для грязной работы, пол был земляным. В середине находилась жаровня — внушительный глиняный сосуд, вкопанный в землю. Возле него стояла корзина с дровами. С потолочной балки спускалась цепь, на которой висела всякая кухонная утварь. Дым выходил через отверстие в центре крыши, прикрытое небольшим козырьком от дождя.

Когда я вошла, в комнате кипела жизнь — отовсюду слышался шум работы, болтовня, смех. В одном углу кухарка молола рис для теста на завтрашние пельмени; рядом с ней служанка распарывала старое кимоно на тряпки для уборки; двое других слуг трясли мелкую широкую корзину, просеивая бобы от шелухи. Немного поодаль устроилась Иси с прялкой и веретеном.

Слуги дружно приветствовали меня: они любили, когда к ним заглядывала «Эцу-бо-сама»[4] — так они меня называли. Мне принесли подушку и подбросили в огонь пригоршню сушеной каштановой шелухи. Меняющиеся цвета тлеющих углей увлекли меня, и, наблюдая за ними, я на мгновение забылась.

— Эцу-бо-сама, пойдите сюда! — тихо позвала няня.

Она пересела на циновку, освободив свою подушку для меня. Иси знала, что мне нравится прясть, поэтому она сунула мне в руку комок хлопка, на всякий случай придерживая его ладонью. Я до сих пор помню ощущение, когда натянутая нить мягко выскальзывает из пальцев, пока я вращаю большое колесо. Боюсь, нить у меня получалась очень неровной, и, вероятно, всю работу спас только приход Дзии, на которого переключилось мое внимание. Он перетащил циновку на земляную половину комнаты, уселся и, зажав меж пальцев вытянутой ноги конец веревки, принялся что-то скручивать из рисовой соломы.

— Дзия-сан, — окликнула Иси, — у нас важный гость.

Дзия вскинул взгляд и, забавно поклонившись над натянутой веревкой, достал откуда-то пару плетеной обувки.

— Ой! — воскликнула я и, вскочив, побежала к нему прямо по земляному полу. — Это же снегоступы! Ты их закончил!

— Да, Эцу-бо-сама, — ответил слуга, передавая их мне, — закончил и как раз вовремя — сегодня самый сильный снег в этом году. Когда вы завтра пойдете в школу, можете смело идти коротким путем, прямо через ручей и поле. Дороги все равно заметет.

Как обычно, предсказание Дзии сбылось. Без снегоступов мы, девочки, вообще не пошли бы в школу. Более того, его настойчивость в препирательствах с кули спасла нашу крышу — к утру еще футов пять снега навалило на расчищенные тропинки и на сугробы посреди улиц.