Образ Дракулы как тотального антипода Христа стал, безусловно, парадигмальным для последних веков Западной цивилизации. И весьма показательно, что в ставшем культовым сериале Penny dreadful («Страшные сказки», либо «Бульварные ужасы» – переводят в России по-разному) он ни много ни мало представлен как «брат Люцифера». Это абсурдно с теологической точки зрения, но абсолютно точно с символической – когда нет веры в спасительную кровь Того, Кто пролил ее на кресте ради избавления людей от вечной смерти, героем и властелином становится тот, кто, напротив, манипулирует с кровью, чтобы плодить нежить.

То есть автор сериала Джон Логан не просто возвращается к изначальной идее Стокера о Дракуле как темном повелителе, но делает это в гиперболизированной форме. Нет, в его версии все серьезней – двойник Люцифера веками вселяется в разные тела. Его выбор именно материя – плоть и кровь. И Влад Цепеш всего лишь одно из материальных воплощений Дракона. Вот этого самого: «И низвержен был великий дракон, древний змей, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним» (Откровение Иоанна, 12:9).

И Дракон обольщает в сериале его главную героиню Ванессу Айвз самым тонким искушением: «Будь самой собой». В персонаже, созданном Логаном и блестяще сыгранном Евой Грин, идет страшная внутренняя борьба между светом и тьмой. Свет для нее воплощен, что характерно, в образе Жанны д’Арк. А тьма влечет ее стать «Матерью зла», спутницей Дракона и превратить мир в ад, где властвуют ночные создания, терзающие все живое.

Важно, что время для торжества Дракона наступает именно тогда, когда мир становится предельно материалистичен. Ванессе в юности делают лоботомию, стремясь «излечить» от веры в потустороннее. Но это вовсе не превращает ее в дебилку, вопреки материальным обусловленностям. Ей предстоит заглянуть в бездну на немыслимую глубину.

Ванесса цитирует в одном из поворотных эпизодов фрагмент из поэмы Перси Биши Шелли:

Помните, Шелли был вместе с Байроном в те мрачные вечера «года без лета», когда родился Вампир?

Но «кто мы такие» и что значит быть самим собой?

Это и есть главный соблазн романтизма – любой ценой быть самим собой. Но каким собой? Тут в самую пору вспомнить Достоевского: «Ужасно то, что красота есть не только страшная, но и таинственная вещь. Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы – сердца людей».

Красота тьмы может пересилить. Причем есть люди (и главные герои сериала именно таковы), кого Тьма влечет с почти неодолимой силой. Доктор Франкенштейн говорит в одном из эпизодов важную фразу: «Слишком легко быть монстром, попробуем быть людьми».

Но в том-то и проблема, что есть те, кому быть монстром гораздо легче, чем человеком. В том числе и потому, что они не могут почувствовать никакого родства с людьми толпы. Весь романтический бунт основан на этом – на мучительном несовпадении героя-одиночки с массой. Оно совершенно не имитационно, оно реально. И мука тем острее, что масса все это считает просто придурью. Тогда выходом кажется принятие своей Тени как своего подлинного Я и месть массе за тупость.

Но Иисус говорит: «Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее» (Мф, 16:25).

В Средневековье идеалом было стремление походить на Иисуса, а не «быть собой». И в этом-то стремлении и обреталось подлинное, а не «теневое» Я.

Финал пронизанного, казалось бы, Тьмой сериала указывает именно на эту истину, которую его герои на разных этапах отвергали. Ванесса становится спутницей Дракулы и погружает Лондон во тьму и ужас. Но когда к ней, пытаясь ее спасти от самой себя, сквозь полчища вампиров прорывается Итан (играет Джош Хартнетт), тот, кого она любила, и тот, кто сам раздираем между зовом бездны и Неба, она отвечает: «Ванессы нет. Когда мы ее потеряли? Может быть, когда она бросила в огонь Распятие?»

«Как бы далеко я ни убегал от Бога, Он по-прежнему ждал меня», – отвечает Итан. Но Ванесса требует, чтобы он ее застрелил. У нее есть силы на то, чтобы умереть с «Отче Наш» на устах и тем самым все же отвергнуть Дракона. Но она не верит, что ей хватило бы сил так жить…

Сложно сказать, смотрел ли этот сериал Люк Бессон. Финальный эпизод вышел за девять лет до его «Дракулы». Вольно или невольно французский режиссер развивает логику не только Копполы, но и Логана.

Между тем крайне символично, что сначала Роберт Эггерс снимает своего «Носферату», где буквально нет просвета – зло можно, конечно, на время нейтрализовать, принеся ему жертву, но, кроме зла, никакой высшей силы все равно нет.

А затем почти сразу Люк Бессон выпускает своего «Дракулу». Критики видят, конечно, в нем откровенные цитаты из версии Копполы и даже из «Парфюмера», но не видят главного – Бессон предлагает, совершенно неожиданно для многих экспертов и зрителей (и большинством это не было понято), глубоко христианский выход из вампирического кошмара.

Когда Дракула достигает своего замка с обретенной наконец вечной любовью Елизаветой, логово вампира начинает штурмовать чуть ли ни целая армия. В покои, где прячется его жена, влетают ядра, вокруг нее свищут пули.

Но священник (то, что это не профессор Ван Хельсинг, уже революция), гениально сыгранный Кристофом Вальцем, проникает в замок с крестом и с колом. И обращается к Дракуле:

– Ты борешься не с Богом, а с самим собой.

– Бог послал тебя убить меня, – отвечает тот.

– Бог послал меня спасти тебя.

– А все эти сотни лет невозможности умереть?

– Это были годы не наказания, а возможности, – открывает тайну священник. – Покайся, Дракула, ради своего спасения.

– Она мое спасение, – говорит он о Елизавете.

– Но ты ее проклятие. Ты думаешь, что любишь ее, но хочешь, чтобы она пожертвовала собою ради тебя!

Этот диалог проходит под аккомпанемент орудийных залпов, а солдаты в коридорах замка бьются с какими-то странными полумонстрами, полуроботами.

Священник продолжает:

– Твоя душа по-прежнему принадлежит Богу. Если ты правда любишь ее, помоги вернуть ее жизнь. А сам вернись к Богу. Спаси ее, и ты обретешь покой в вечности.

– Да будет так, – говорит, чуть поразмыслив, Дракула и поднимает руки, как при молитве «Отче наш».

И кол входит в его сердце под чтение молитвы об отпущении грехов.

Князь в этом совершенно невероятном, казалось бы, для самой логики дракулианы финале примиряется с Богом, давая убить себя священнику, жертвуя собой ради любви… Истина, которую провозглашает Бессон, – подлинная любовь несовместима со злом. Любовь изгоняет зло. И Бог есть Любовь.

И это два диаметрально противоположных подхода к проблеме Дракулы. Два исхода парадигмальной истории: эггерсовский Носферату, который даже в своем уродстве уже начинает очаровывать публику чистым, абсолютным злом, с одной стороны, и с другой – трагический герой, запутавшийся в петлях романтического богоборчества, который через любовь приходит к покаянию. И тем самым два режиссера, взявшихся по-новому осмыслить путь Дракулы, указали, так уж вышло, два исхода для цивилизации…