Начнем с примера, явно перекликающегося с историей, которую нам поведал Пушкин. В 1725 году просвещенный австрийский суд вынужден был рассматривать абсолютно дикое дело – почивший сербский крестьянин Петр Плогойвиц (Благоевич) обвинялся в том, что он, вылезая из могилы, посредством вампиризма умертвил девять человек.

Чиновник Иоганнес Фромбальд скрупулезно, но не без изумления, разумеется, описывает то, чему он был свидетелем: «Спустя 10 недель после того, как в деревне Кисолова, в Рамском районе, подданный по имени Петер Плогойовиц испустил дух и был предан земле, стало известно, что в указанной деревне Кисолова за восемь дней девять особ, как старые, так и молодые, также умерли после тяжкой 24 часовой болезни, и что они, будучи живы, однако лежа на смертном одре, заявляли во всеуслышание, что умерший 10 неделями ранее, помянутый Петер Плогойовиц, приходил к ним во сне, ложился на них и давил таким образом, что они поневоле лишались дыхания… Жена упокоившегося Петера Плогойовица, каковая ранее заявляла, что муж приходил к ней и требовал свои башмаки, ушла из деревни Кисолова в другую. Поскольку у подобных особ (каковых именуют они вампирами) имеются различные знаки, как то тело их не тлеет, кожа же, волосы, борода и ногти растут, как можно увидеть, то подданные единодушно постановили вскрыть могилу Петера Плогойовица и удостовериться, будут ли найдены на нем помянутые знаки…

Поскольку ни добром, ни угрозами не способен был я удержать сих людей от вынесенной ими резолюции, то с привлечением попа отправился в указанную деревню Кисолова, где осмотрел извлеченное тело Петра Плогойвица и с всемерно тщательной истинностью удостоверился в том: что первое, ни от данного тела, ни от могилы ни в малейшей степени не исходил зловонный запах, обыкновенно присущий мертвым, и что тело, за исключением носа, каковой несколько отвалился, было весьма свежим, и что волосы, борода и также ногти, из каковых старые упали, росли на нем, и что старая кожа отделилась и под нею показалась новая и свежая, и что лицо, руки, и ноги, и все туловище имели такой вид, что и при жизни не могли бы выглядеть лучше; во рту его я не без удивления заметил некоторое количество свежей крови, каковую, по общему показанию, он высосал из убитых…

Покуда я разглядывал это зрелище вместе с попом, чернь более ярилась, нежели тревожилась, после чего в большой поспешности все подданные заострили кол, дабы поразить мертвое тело в сердце, и после сего прокола из ушей и рта не только вытекло много весьма свежей крови, но и случились иные дикие знаки (каковые из высокого уважения я опускаю), и, наконец, все тело, по их обычаю, было сожжено и обращено в прах, о чем и доношу высокопочтенной администрации с нижайшей и покорнейшей просьбой: ежели совершена была ошибка, то повинен в ней не я, но чернь, что пребывала вне себя от страха».

Эта история, разумеется, требовала научного осмысления. Его, в частности, предложил немецкий врач Михаэль Ранфт, который в своей диссертации, посвященной «жующим и чавкающим в гробу мертвецам» объясняет феномен сербского вампира так: «Этот храбрый человек погиб внезапной насильственной смертью. Эта смерть, какой бы она ни была, могла спровоцировать у выживших видения, которые были у них после его смерти. Внезапная смерть породила беспокойство в семейном кругу. Беспокойство было в паре со скорбью. Скорбь приносит меланхолию. Меланхолия становится причиной бессонных ночей и мучительных снов. Эти сны ослабляли тело и дух до тех пор, пока болезнь в конце концов не приводила к смерти».

Но какая «меланхолия» поразила австрийского чиновника, свидетеля вскрытия могилы, что он описывает настолько поразительные вещи?

Буквально через шесть лет в сербской деревне Медведже крестьянин Арнота Паоле неудачно свалился с повозки и погиб. И все бы ничего, дело обыкновенное. Но односельчане утверждали, что ранее он служил в армии в Греции, где его укусил вампир. Сам Паоле при жизни рассказывал, что, будучи человеком знающим и квалифицированным, он раскопал могилу вампира, всадил ему в сердце кол и съел некоторое количество земли с его могилы. Но эти, казалось бы, надежные меры, может, и привели к уничтожению одного вампира, но не предотвратили появления другого. Австрийский военный врач Иоганн Флюкингер пишет в своем отчете:

«Спустя 20 или 30 дней некоторые люди принялись жаловаться, что донимает их указанный Арнонд Паоле, и, действительно, убил он 4 особ. Дабы покончить с этой бедой, они указанного Арнонда Паоле по прошествии 40 дней с его смерти выкопали и обнаружили, что он вполне цел и не разложился, в то время как свежая кровь течет из его глаз, носа, рта и ушей, что рубаха, саван и гроб были все окровавлены, и что старые ногти на руках и ногах, а также кожа отделились и под ними выросли новые. И поскольку они увидели, что он истинный вампир, они согласно своему обычаю пронзили его сердце колом, после чего он издал слышимый стон и началось обильное кровоточение. Засим тело в тот же день сожгли и пепел бросили в могилу. Эти люди еще говорят, что все, кого мучили и умертвили вампиры, сами должны стать вампирами, и потому они казнили еще 4 особ таким же манером. Далее добавляют они, что указанный Арнонд Паоле нападал не только на людей, но и на скотину, и высасывал кровь из животных, люди же поедали их мясо. И, следственно, здесь и теперь еще имеются вампиры. Всего же за время трех месяцев 17 молодых и старых особ отошли в мир иной».

Приводящий эти примеры в своем исследовании Вадим Эрлихман резонно отмечает: «“Народный” вампир – не бледный джентльмен в отглаженном фраке, а румяный крестьянин в грязной, рваной и заскорузлой от крови одежде, больше похожий на зомби современной мифологии. Кровь, которой он упивается, так и брызжет из него – иные вампиры, когда их гроб вскрывают, буквально плавают в крови».

Как же произошла эта удивительная трансформация – «облагораживание» фольклорного монстра и включение его в культурный пантеон? Мы непременно ответим на этот вопрос, но, конечно, многих, наверное, тревожит, в первую очередь, другой – неужели нет каких-то убедительных научных объяснений вышеописанных немыслимых и пугающих феноменов?

Хотя наиболее красочные, а главное составленные ответственными лицами описания были сделаны в Сербии, но количественно все же лидирует Румыния. «Можно сказать без преувеличения, что на территории современной Румынии собрана самая полная документация, которую только можно найти про этот феномен на северо-западе или северо-востоке Европы», – утверждает Матей Казаку. И приводит ряд примеров, добавляющих красок и оттенков в картину народного вампиризма: «Чума, холера, падеж скота… Считалось, что вампиры провоцировали засуху. Летом 1841 года, когда стояла сильная жара, могила недавно умершего крестьянина Илии Нини из деревни Порымбакул в регионе Фагараш стала местом проведения странного обряда. Собравшиеся жители деревни вколачивали колья в землю, а затем двенадцать девушек налили воду в отверстия, чтобы напоить вампира. Затем в присутствии священника мужчины откопали труп и расчленили его. Таким же образом еще один труп откопали и расчленили в 1872 году, чтобы избавиться от града; а в 1885 году в деревне на юге Трансильвании выкопали одного повешенного и бросили его в речку для того, чтобы пошел дождь!»

Позже мы увидим, что граф Орлок, один из вариантов киновоплощения Дракулы, тоже будет распространять чуму посредством армии крыс.

Саксонец, врач Андреас Волф в конце XVIII века, анализируя мрачные румынские поверья, обращал внимание на возможную причину тревожных феноменов: «Здесь существует еще более вредный обычай, которому необходимо положить конец во имя человечества. Речь идет о преждевременных захоронениях, их обычно находят у молдаван, греков и евреев, здесь живущих. С того момента, как им начинает казаться, что один из их друзей, муж, жена, дети или другие родственники умерли, они наспех готовятся к похоронам, не ждут 8, 10 или 12 часов, так как считают его мертвым и уже преданным земле. Этот обычай противоречит человечности и чужд святости! Не проводится никакого медицинского исследования: не зовут ни врача, ни хирурга, чтобы осмотреть умершего. Умершего зарывают без какого-либо другого осмотра, кроме того, что кто-то констатировал его смерть. Никто не хочет знать что бы то ни было о клинической смерти (асфиксия), и я даже осмелюсь сказать, не бездоказательно, что очень многие ипохондрики и истеричные женщины, которых полным-полно в Молдавии, были зарыты еще живыми. Некоторые жители Ясс открыто говорили, что ночью после предания умершего земле они слышали сдавленные крики и шумы на кладбище у церкви. Эти люди считались сумасшедшими, хотя над ними не смеялись, но делали из них героев сказок, не забывая и про привидений».

А вот трезвомыслящий австриец Жорж Таллар, писавший примерно в те же годы, считал, что всему виной суровые и долгие православные посты. Вследствие недоедания люди, мол, чахнут, и у них бывают галлюцинации.

Не могли игнорировать эту буквально кровоточащую тему и богословы. В 1746 году бенедиктинский монах Огюстен Кальме издал в Париже «Трактат о явлениях ангелов, демонов и духов». В нем он подробно разобрал множество случаев все из той же наиболее вампироактивной зоны – Юго-Восточной Европы. Но однозначного вывода относительно природы этих явлений он сформулировать не смог. Реальность существования вампиров он подвергал сомнению, однако вполне допускал, что подобные явления – дьявольские наваждения, имеющие целью смутить умы и посеять панику.

Вольтер с иронией (как всегда) отнесся к этому выводу. И написал для своего «Философского словаря» статью «Вампир», где высказал собственное мнение: «Эти самые вампиры – мертвецы, которые выходят ночью из своих могил, чтобы приходить к живым и высасывать их кровь либо из горла, либо из живота, после чего они снова укладываются в свои ямы. Живые от укуса вампира худеют, бледнеют, чахнут, а мертвецы кровососы жиреют, приобретают здоровый цвет лица и вообще выглядят весьма аппетитно. Они устраивали свои застолья в Польше, Венгрии, Силезии, Моравии, Австрии, Лотарингии. Ни в Лондоне, ни даже в Париже о вампирах и не слышали. Я признаю, в этих городах есть биржевые игроки, трактирщики, деловые люди, которые средь бела дня пьют кровь народа; они, конечно, испорченные, но не мертвые. И проживают эти настоящие кровососы отнюдь не на кладбищах, а в очень удобных дворцах… С 1730 по 1735 год только и говорили о вампирах; их подстерегали, их сердца вырывали и сжигали. Но они напоминали мучеников древности – чем большее число их жгли, тем больше их становилось».

Действительно, почему-то эти годы характерны взрывным интересом к вампирской тематике. О различных зловещих эпизодах писали и в респектабельных газетах, и в ярмарочных листках. Но до романтизации вампиризма оставалось еще без малого сто лет.

Что же происходило в эти годы? Менялось отношение к смерти и тому, что потом. Менялось, конечно, в образованных слоях, а не в народных толщах. Но для глобального сдвига всегда нужно лишь, чтобы идея, представление овладели теми, кто задает тренды.

Французский культуролог Филипп Арьес, изучавший именно изменения в отношении к смерти на протяжении веков, пишет: «И в искусстве, и в литературе, и в медицине XVII–XVIII вв. царили неуверенность и двусмысленность в отношении жизни, смерти и их пределов. Постоянно присутствующей стала сама тема живого трупа, мертвеца, который на самом деле жив… Умами овладела всеобщая паника – страх быть похороненным заживо, очнуться от долгого сна на дне могилы. С другой стороны, начинаются извращенные игры со смертью, вплоть до эротического соития с ней. Устанавливается связь между смертью и сексом, как раз поэтому она завораживает, завладевает человеком».

Прежде в знаменитых средневековых «Плясках смерти» скелет тоже мог обнимать красавицу, но смысл был принципиально иным – напомнить о бренности земной красоты и ориентировать зрителя на обретение красоты духовной. Но теперь все иначе.

Арьес продолжает: «Весьма часто соитие с мертвецами происходит в романах маркиза де Сада. Иногда герои незаметно дают себя запереть в церкви, чтобы вскрыть гробницу – от любовного ли отчаяния, или от сексуальной извращенности, или же просто ради грабежа. В одном из романов безутешный отец просит могильщика раскрыть гроб, чтобы в последний раз обнять свою юную дочь, “прежде чем разлучиться с ней навсегда”. Но автор вводит к тому же мотив инцеста: один в сумрачной тишине церкви, на ступенях алтаря, отец раздевает умершую девушку и овладевает ею. Две другие женщины, оказавшись там же, подошли к нему, и началась настоящая оргия, которая затем продолжалась в глубине склепа».

Культуролог задается вопросом: «В какой мере все эти рассказы были вдохновлены реальными фактами? Маркиз де Сад сообщает: “Я часто встречал в Париже человека, который платил золотом за все трупы юных девушек и мальчиков, умерших насильственной смертью и только что похороненных. Он приказывал приносить их к нему домой и совершал неисчислимые ужасы над этими свежими телами”».

Позже мы рассмотрим фильм Роберта Эггерса «Носферату» 2024 года, где «сексуальность» живого мертвеца – важнейшая составляющая сюжета. Фактически он иллюстрирует эти выводы Арьеса: «Любопытно, что этот безумный страх рождается именно в эпоху, когда что-то изменяется в многовековой близости человека и смерти. <…> Устанавливается связь между смертью и сексом, как раз поэтому она завораживает, завладевает человеком, как секс. Но эта фундаментальная тревога, не находящая себе имени, остается подавленной, остается в более или менее запретном мире снов, фантастических видений и не может потрясти древний и прочный мир реальных ритуалов и обычаев. Когда страх смерти является, он остается поначалу заточенным в том мире, где так долго находила себе убежище любовь и откуда только поэты, романисты и художники осмеливались ее выводить: в мире воображаемого. Но давление этой тревоги слишком сильно, и в течение XVII–XVIII вв. безумный страх вырывается за пределы мира воображаемого и проникает в реальность жизни, в сферу чувств сознаваемых и выражаемых, однако еще в ограниченной форме и не простирается на всю область мифа о кажущейся смерти и живых трупах».

И происходит это в том числе потому, что философы, адепты идеологии Просвещения делают акцент вообще не на том, что сущностно важно.

Снова Арьес: «Энциклопедия» Д’Аламбера и Дидро ставит в упрек духовенству и всем церквам, что они прячут за необычными и пугающими формами ^“дурманящую сладость^” смерти и тем самым изменяют ее природу. Цель просветителей – «вооружить честных людей против химер боли и тоски этого последнего периода жизни. <…> Пусть спросят городских врачей и служителей церкви, привыкших наблюдать действия умирающих и вбирать в себя их последние чувства. Они подтвердят, что, за исключением небольшого числа острых недугов, когда возбуждение, вызванное конвульсивными движениями, указывает, как кажется, на страдания больного, во всех других случаях люди умирают тихо и без боли, и даже эти ужасные агонии больше пугают зрителей, чем терзают самого больного».

Вопреки средневековой и даже более поздней традиции автор этой статьи в «Энциклопедии» XVIII в. склонен сводить к минимуму реальность страданий, причиняемых агонией, и необходимость подготовки к смертному часу, ибо всецело увлечен мыслью о сладости смерти. «Казалось бы, на полях сражений должны существовать страшные мучения смерти. Однако те, кто видел, как умирают тысячи солдат в воинских госпиталях, сообщают, что жизнь их угасает спокойно… Итак, болезненные смерти редки, а почти все они наступают неощутимо».

Так идеология Просвещения провоцирует увлечение вампиризмом. Что за парадоксальное заявление? На самом деле это строгая логика. Обратите внимание, что в каком-то удивительном помрачении они делают акцент на том, что отнюдь не так важно в контексте смерти – на боли, точнее, якобы ее отсутствии. Как будто в жизни мало боли.

При этом философы просто выносят за скобки самые страшные тревоги человека – небытие, то есть исчезновение самосознания – ужас потери себя и ужас утраты любимого человека. Причем теперь все навсегда. Без шанса встретиться в вечности. Все безысходно.

Когда в эпоху Просвещения «отменили» ад, он воцарился на земле. Но ад ведь только для самых простых (в смысле напрочь чуждающихся сложности) людей – это место физических мук.

Ад – это отчаяние, именно совершенно безысходное отчаяние. Иисус говорит: «там будут плач и скрежет зубовный». И перед такой перспективой вопрос о физической боли в момент расставания с земной жизнью глубоко вторичен.

Но обратим внимание: Вампир Байрона-Полидори неуязвим ни для страха, ни для страдания. Лорд Рутвен не знает сожаления, он ни к кому и ни к чему не привязан. Это почти аскетизм наоборот…

Естественным ответом на искусственный и плоский свет «просвещения», разумеется, становится интерес к тьме во всех ее проявлениях. Культу и претензии на всевластие разума противопоставляется осознанное погружение в сумеречное состояние, прорезаемое резкими всполохами насилия.

Неспроста Дракула является в чопорную, псевдодобропорядочную викторианскую Англию, за фасадом которой уже орудовал Джек-потрошитель. Кстати, тот ведь совершал свои по сей день нераскрытые, леденящие кровь убийства всего за три года до выхода романа Брэма Стокера.